Текст книги "Искатель, 2008 № 06"

Автор книги: Сергей Юдин

Соавторы: Журнал «Искатель»,Юрий Кемист,Елена Руденко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Вообще баня состояла из трех помещений: предбанника (он же раздевалка или веранда), где была расположена небольшая ветхая кушетка, пара стульев на изогнутых ножках и круглый стол с чашками, стаканами и огромным заварочным чайником; помывочной с выходящей в нее топкой каменки и упомянутой ванной и, наконец, парной с самой каменкой, вмонтированным в нее котлом с неплотной крышкой и двухступенчатым полком из почерневших осиновых досок.

Одним словом, баня мало чем отличалась от прочих деревенских бань, но организацией своего пространства (так, кажется, говорят архитекторы) вполне Резанину импонировала: ничего лишнего, никаких тебе бесполезных по большей части изысков: открытых веранд и заплесневелых бассейнов. Впрочем, в качестве последнего вполне могла служить огородная яма, коли кому-то лениво было пробежать тридцать метров до речки, а веранду очень просто было превратить в открытую – достаточно отворить настежь дверь.

Где-то ближе к полудню, когда можно было уже заваривать чай и совершать прочие священнодействия, Алексей сбегал к бабе Люде и предупредил ее, что он с друзьями, вероятнее всего, закончит париться не ранее пяти часов, тогда пусть и приходит (в силу возраста старушка уже не выносила сильного пара, а этому времени баня как раз еще останется горячей, но не жаркой).

Веники Резанин обнаружил на вышке-чердаке над баней заготовленными едва не на год вперед, при этом здесь были, кроме обыкновенных березовых, еще и дубовые, черемуховые, с добавлением веток можжевельника (как париться этой колючей гадостью, Алексей даже представлять не стал) и еще какие-то, которые он определить по виду и запаху не смог.

Запарив пару дубовых и пару березовых веников, Алексей окатил лавку и полок кипятком, побрызгал по углам заранее приготовленным мятным отваром и пошел кричать Скорнякова с Гуриной, которые не замедлили явиться увешанные полотенцами, уже в банных шапочках, с необходимой закуской и выпивкой.

В первый пар пошли все втроем. Поддавать не пришлось – выдержав не более пяти минут, они все вместе дернули в реку и, медленно ползя обратно, решили, что парилку стоит слегка проветрить, чтобы пар был посуше, а пока следует передохнуть. Только Танька еще на несколько минут сбегала погреться, а потом вновь отправилась освежиться на речку, благо погода, как и во все предшествующие дни, такому купанию только благоприятствовала.

Резанин в бане последнее время предпочитал пить чай на травах, а к спиртному в такой ситуации относился отрицательно, Димка же, тот напротив, принадлежал к более распространенной группе банщиков, которые полагают, что «после бани – укради, но выпей». Поэтому, когда он вольготно расположился за столом в предбаннике и махнул пару стаканов ярославской настойки, Алексей уже предвидел, что беседа будет не слишком содержательной и довольно односторонней.

Если в трезвом состоянии Скорняков бывал довольно сносен, хотя, по мнению Резанина, зачастую, и излишне словоохотлив, а точнее, относился к тому типу людей, которые слышат только себя, почему и беседовать с ними сплошное мучение, именно про таких говорят: я ему про Фому, а он мне – про Ерему, то стоило ему принять на грудь, как из него так и начинала переть какая-то глубинная дурь (не путать с глупостью) и упрямое самодовольство. И если дурь у каждого имеется и в ограниченных количествах вполне приемлема, а в застольных беседах даже неизбежна, то самодовольство выносить значительно труднее, ибо всегда приятнее, как справедливо полагал Алексей, когда собеседник кается тебе в собственных пороках и недостатках (помимо того, что в этом зачастую есть доля истины, такие разговоры еще и льстят твоему самолюбию: вот, дескать, не один ты такой лопух), нежели когда он беспрестанно поучает и ставит себя в пример.

В этот раз он, к немалой досаде Резанина, неожиданно завел речь о литературе.

– Я тут, Леха, недавно прочел один твой роман, – сообщил он, доверительно качнувшись в сторону собеседника. – «Ликантропия», кажется, называется. И вот что я у тебя хотел спросить: в чем там, так сказать, идея? Что-то ты ведь хотел донести до сознания читателя?

– Не понравился, что ли? – осведомился Резанин.

– Нет-нет, я ничего такого не говорю, – поспешил заверить его Скорняков. – Написано занятно, интересно даже местами, когда не очень занудно, но... мораль-то какая-никакая должна же присутствовать. А как еще? Пример для подражания или... я не знаю... Может, я недопонимаю чего, так ты объясни. Но ничего похожего я у тебя не нашел. Такое впечатление, что тебе просто интересно было фантазировать, громоздить, так сказать, вымысел на вымысел...

– Ты чертовски прав.

– Вот! Тогда, какой в этом прок? Ведь получается, это все пустяки, побасенки! Да захоти, я и сам такое сочиню, и Танька, вон, сочинит, и всякий другой сочинит. Будь только капля ума в голове, так уж и сочинит.

– Да и ума не нужно, – убежденно ответил Резанин. – Зачем тут ум?

– Это правда, – ухмыльнулся Димка. – Как подумаешь, право, на какой вздор употребляют время!

– Именно, трата времени, больше ничего, – согласился Резанин.

– Ладно, – сказал Скорняков, наливая себе еще ярославской, – а если серьезно? Я так думаю – настоящая литература должна быть прежде всего жизненной, а всякие измышлизмы, не имеющие ничего общего ©-действительностью, – вещи бесполезные, а иногда и опасная, ибо отвлекают от реальной жизни. Вокруг и так полно интересного, чего выдумывать-то еще?

– Димитрий, друг, какой смысл в этом споре! – поморщившись, ответил Резанин. – Скорее всего, у нас с тобой просто разные представления о писательском ремесле. Вот и все. А по поводу вымысла... Приведу тебе простой пример. Помнишь, наверное, рассказ Лескова о запечатленном ангеле? Там у него один из героев, раскольников-староверов, в жестокую бурю и ледоход перебирается по цепям недостроенного еще моста на другой берег Днепра, и все ради того, чтобы подменить копией и спасти конфискованную чиновниками у его братьев по вере чудотворную икону.

– Отлично помню, – отозвался Скорняков.

– А известно ли тебе, что по признанию самого Лескова, поводом для написания рассказа послужило реальное событие?

– Нет. Ну, так я о чем и говорю...

– Погоди! Повторяю, поводом послужило действительное событие: во время строительства в Киеве нового моста, когда цепи через Днепр уже были натянуты, один из каменщиков, по поручению своих товарищей, рискуя жизнью, балансируя шестом, сумел перейти по цепям на противоположный берег реки и благополучно вернуться обратно. Только, вот, ходил он вовсе не за чудотворной иконой, а за водкой, которая по каким-то причинам на той стороне Днепра продавалась значительно дешевле. Весь же рассказ свой Лесков попросту выдумал. И что же? Если следовать твоей логике, так писатель должен был, вместо «возвышающего нас обмана» лепить правду-матку и превратить чудесный, но вымышленный рассказ в реальный, но пошлый анекдот.

– Не передергивай! – рассердился Димка. – Я же тебе не об этом говорю, я тебе говорю совсем о другом: литература должна делать человека лучше, давать нравственные ориентиры, служить обществу... Твой пример нисколько этому не противоречит, скорее, наоборот!

– Ладно, не кипятись по пустякам, как сказал Иван Грозный дьяку Висковатому, помешивая ложкой смолу в котле, – постарался успокоить его Алексей. – Я лишь утверждаю, что для беллетристики мораль вторична, а фантазия первична. Вымысел, по-моему, как раз и есть тот стержень, на котором держится любое повествование. И совершенно не важно при этом, к какому жанру относит сам пишущий продукт своего труда, – реализму, авангардизму, мистицизму или пофигизму. Один черт, – продолжал он, незаметно для себя увлекаясь разговором, – ежели в голове у него только всякие догмы, правила, нормы морали и поведения, которые он из самых лучших побуждений жаждет вдолбить в голову читателя, и нет места фантазии, то ничего путного из-под его пера не выйдет. А искать идею и нравственный подтекст – это дело критиков. И, вообще, росту нравственности способствует не литература, а дряхление плоти. О писателях же еще Дидро говорил, что они вовсе не должны быть правдивыми и нравоучительными, но занимательными быть обязаны!

– Это ты загнул! По-твоему, что же получается – чем в романе меньше правды и нравственности, тем он лучше, что ли?

– Ну, как тебе еще объяснить? – Резанин чувствовал, что под влиянием исходящих от его визави винных паров его самого тоже неудержимо потянуло «философствовать». – Видишь ли... на мой взгляд, вымысел – это мышцы беллетристики, так же как сюжет – ее скелет. Когда атрофируются мышцы, умирает и все тело, как только умирает фантазия, гибнет и литература...

– Ты мне прописные истины-то не долдонь, – прервал его Димка, – ликбезом не занимайся, по существу говори. А то, послушать тебя, так я – дурак!

– Напротив, это потому, что ты меня не слушаешь. Я лишь хочу сказать, что роман без вымысла – не более чем техническая инструкция, а чтобы сочинять инструкции, писателем быть не обязательно. Можно найти и привести примеры художественных произведений не только сомнительных, но даже вредных с точки зрения нравственности, однако от этого они не перестают быть художественными и произведениями. Между тем, ты не сможешь привести мне ни одного примера хорошей прозы, в которой не было бы места фантазии и вымыслу.

– Вот-вот. Фантазия, вымысел! – неожиданно еще больше разгорячился Скорняков, ожесточенно тыкая вилкой в банку с маринованными огурцами. – Все бы в эмпиреях витать. А надо просто быть ближе к реальности, к правде. На земле нужно стоять обеими ногами. Ничего другого, я думаю, для успеха и в литературе, и, главное, в жизни не требуется. Вот ты, к примеру, многого ли достиг? Какие такие покорил высоты? Что за пользу принес обществу?.. Да что там, обществу! Себе-то ты какую пользу принес? Никакой, кроме вреда. Я же твою бывшую хорошо знал, классная баба, красивая... Чего тебе еще надо было? Обеспечь только ее достойно, как мужику полагается. А ты... работу бросил, сочинительством своим занялся. А много ли проку от твоего сочинительства? Денег-то платят с гулькин хрен. Мужик, он вкалывать должен, чтобы семья... и женщина его не нуждались ни в чем. А как еще? А фантазии всякие – это как раз по ихней, по женской части.

Поскольку Резанин ничего ему не отвечал, Димка опрокинул себе в пасть еще четверть стакана настойки, потом, вкусно хрустя огурчиком, уже более доброжелательно посмотрел на собеседника и, подняв перст, сообщил:

– Ты не сомневайся, я пока трезв, как пророк Мохаммед. Я, вообще, способен пить долго и много, не пьянея и не теряя чувства нравственного равновесия. Организм такой.

– Эка, куда тебя занесло, – помолчав, нехотя ответил Алексей, – от литературы – к бабам. Это, я тебе скажу, зачастую вещи несовместные, как гений и злодейство. Для плодотворной работы писателю нужно главным образом только одно – душевное равновесие. Кому-то удается найти его в семейной жизни, кому-то – нет; мне, вот, не удалось. И вообще, у одного французского, кажется, философа я прочел очень верную на мой взгляд мысль о том, что женщины, в силу особого склада ума, видят в человеке сколько-нибудь одаренном лишь его пороки, а в дураке – только его достоинства. И это естественно, ибо достоинства дурака льстят их собственным недостаткам, любой же талант – это отклонение от нормы, то есть болезнь, а кому ж охота делить с больным его капризы и невзгоды. Женщины видят в своих спутниках, прежде всего, средство для удовлетворения собственного тщеславия и любят в них только самих себя.

– Да, французы, они всегда больше нашего понимали в женщинах, – со вздохом согласился Скорняков. – Однако это все опять-таки беллетристика, игра ума. Вот, взять, к примеру, меня: особыми выдающимися талантами я не блещу, звезд, как говорится, с неба не хватаю (хотя дело свое знаю крепко и себя, и семью всегда могу обеспечить), а ведь увидела же Танька во мне что-то эдакое, полюбила... Знаешь, Леш, я ведь развестись решил. Хватит на две семьи жить, пора, так сказать, оформить наши с Танькой отношения законным образом. А как еще?

Пораженный таковой логикой, Резании не нашелся, что сказать, и только развел руками.

Скорняков же, убедившись, что последнее слово осталось за ним, удовлетворенно икнул, а затем поинтересовался, доверительно понизив голос:

– Леха, слушай! Скажи как другу, куда ты тогда в девяносто девятом исчез? Ведь почти два года про тебя ни слуху, ни духу не было. Как в воду канул. Поговаривали, будто ты чуть ли не в психушку загремел. Мол, расстроил горячительными напитками ум и ага. Правда?

– Врут.

– Я так и думал, – кивнул Димка, – но помню, зашибал ты тогда не хило...

В это время как раз вернулась с речки Гурьева и, критически осмотрев мужчин, заявила, что сейчас в парилку пойдет с Алексеем, Димке же рано еще, пусть-де лучше на речку сбегает, да хмель смоет, а то, не ровен час, удар хватит. Резанин, понятное дело, не возражал. Скорняков тоже, по-видимому, отнесся к женским капризам с пониманием и, опоясавшись полотенцем, поводя мускулистыми плечами, зашагал к реке.

Как только они вошли в парилку, Татьяна тотчас сбросила с себя нечто вроде небольшой простыни, в которую до того была укутана, постелила ее на полок и легла сама. Алексей невольно опять залюбовался: длинноногая, с густыми рассыпанными по плечам темно-каштановыми волосами, небольшими упругими грудями, да еще и окутанная знойным парным маревом, она походила на молодую ведьму. Повернув голову, она с усмешкой глянула на него невероятно черными из-за расширенных зрачков глазами:

– Ну, банщик, что на зад мой уставился? Парить-то будешь?

– Это мы мигом, мамзель! Не сумлевайтесь и не извольте беспокоиться! – Резанин зачерпнул ковшиком из дубовой корчаги, в которой были запарены веники, и плеснул на каменку: от мощного потока обжигающего воздуха ему самому пришлось на некоторое время присесть на корточки; чуть-чуть переждав, он медленно поднялся, достал два веника и начал круговыми движениями разгонять горячий воздух по всей парной; Танька застонала от наслаждения, говорить она уже ничего не могла. Помахав над нею вениками, Алексей принялся хлестать ее короткими ударами по всему телу, прикладывая веник не более чем на секунду. Она выдержала дольше, чем он предполагал, и даже перевернулась один раз на спину, но вскоре, пронзительно взвизгнув, скатилась с полка и выскочила наружу.

Резанин и сам изрядно взмок, поэтому последовал за ней, но в речку не побежал, а ограничился обливанием из корыта.

Скорняков уже вновь сидел в предбаннике и потягивал пивко, вероятно, ради полирующего эффекта или для более обильного потоотделения. Глаза у него были однако совсем не посоловевшие и взгляд вполне осмысленный и острый. Алексей тут же поволок и его в парилку.

До пяти часов друзья успели еще несколько раз попариться, сбегать на речку, вдоволь напиться чаю и наслушаться глубоких мыслей Димки, который в одно горло выхлебал поллитра и бутылки три-четыре крепкого ярославского пива. Короче говоря, когда пришла баба Люда, Резанину ничего другого не оставалось, как только извиниться и пообещать ей завтра с утра истопить баню еще раз, ибо к ее появлению Скорняков безмятежно спал на диванчике в предбаннике, на толчки и уговоры не реагировал, а дотащить его до дому, даже вдвоем с Танькой, было совершенно немыслимо.

Надо отдать Людмиле Тихоновне должное – к случившемуся казусу она отнеслась с максимальным пониманием, уважительно глянула на широко раскинувшегося на кушетке и храпевшего словно целый полковой оркестр иерихонских труб Скорнякова и, попросив Алексея, чтобы банька была готова к одиннадцати утра, засеменила обратно через огород.

После ее ухода Резанин с Татьяной, как-то не сговариваясь, многозначительно поглядели друг на друга и, даже не одеваясь, только прихватив шмотки с собой, припустили в избу.

Предварительно Алексей захлопнул дверь в баню, чтобы Димку ночью совсем не пожрали комары, но свет выключать не стал, рассудив, что очнувшись в темноте, тот может и не найти на столе единственную оставшуюся бутылку пива и, как и предсказывал, загнется в похмельных корчах.

Начали они прямо на терраске, так что, можно сказать, занялись любовью на глазах у всей деревни, коли она не была бы почти безлюдна.

Уже стало смеркаться, когда они перебрались в избу и, наскоро перекусив и взбодрившись прабабкиной настойкой, полезли на печь. Через некоторое время на лежанке им показалось тесновато (потолок нависал слишком низко и мешал разнообразию поз), и они перебрались на топчан, который хотя и был поуже, зато возможностей кувыркаться на нем было значительно больше.

Алексей не запомнил, в котором часу они утомились, но заснули прямо там, на топчане, тесно прижавшись друг к другу и обнявшись, дабы не свалиться на пол. Точнее, первой заснула Татьяна, а Резанин еще долго смотрел на ее точеный и странно бледный в струящемся из окошка лунном свете профиль и думал, что из всех женщин, которых ему довелось знать раньше, эта самая желанная и что такой у него больше, наверное, уже никогда не будет. Именно в тот момент, сквозь подступающую дремоту, он вдруг с удивительной ясностью осознал, что эта женщина должна принадлежать только ему и никому другому. Он понял, что, в противном случае, самая черная ревность источит его душу и никогда уже не даст ей покоя.

Засыпая, Алексей слышал, как где-то за печью неумолчно и громко, словно надрываясь, пел сверчок.

Глава 10

Чертовщина

«Почудился мне крик:

«Не надо больше спать! Рукой Макбета

Зарезан сон!» В. Шекспир «Макбет» (пер. Б. Пастернака)

Субботнее утро наступило для Резанина в девять тридцать. Именно в это время он проснулся, наконец, разбуженный уже давно доносившимися со двора радостными петушиными воплями. Голова почему-то гудела, словно с перепою. Смутно припоминая, что ночью ему снились какие-то жуткие кошмары, он осторожно выскользнув из-под Тани, сбегал на задний мост (заодно подсыпав зерна курам), потом забросил часть своей одежды на печку, дабы на случай внезапного появления Димки было очевидно, что ночевал он именно там, и отправился на кухню варить кофе. Несмотря на распространившийся по комнате кофейный аромат, Таня и не думала просыпаться. Алексей решил ее пока не будить и, накинув на плечи ветровку, пошел проведать Скорнякова и заодно исполнить данное вчера бабе Люде обещание растопить баню.

Для этого надо было опять наносить воды и на этот подвиг он как раз и вознамерился сподвигнуть Димку, ибо для окончательного отрезвления физический труд – незаменимая вещь. Кроме того, Алексей подумал, что у Скорнякова это должно было получиться значительно быстрее, чем у него: прошлый раз он сам видел, как тот играючи тащил от колодца по два полных ведра в каждой руке, а до речки было еще ближе, чем до колодца.

Уже около бани Резанин почуял неладное: дверь была распахнута, пустой предбанник встретил его гудящим писком комариных полчищ. Он заглянул в парилку, думая, что Димка мог спрятаться там от утренней прохлады и кусачих насекомых, но и там его не было.

Выйдя обратно на крылечко, он только тогда заметил, что рядом с ним на земле стоит та самая последняя бутылка пива, правда, уже пустая, и почему-то его удочка, аккуратно прислоненная к бревенчатой стене. Алексей поднял бутылку и обнаружил, что донышко у нее отбито, а зазубренные края измазаны чем-то красным, очень похожим на кровь, словно ею кого-то шандарахнули по башке. Хотя, конечно, более здраво было предположить, что Димка сам исхитрился раскокать эту бутылку, да еще и порезаться при этом. Зашвырнув осколки подальше в кусты, Резанин сходил к сортиру, но и сортир оказался пуст. Полагая, что он как-то разминулся со Скорняковым и тот уже дома, Алексей вернулся в избу, однако застал одну Гурьеву, которая уже проснулась и пила кофе на кухне. Поведав ей об исчезновении Димки (но не о разбитой бутылке, дабы не беспокоить ее раньше времени понапрасну), он выразил недоумение, куда тот мог отправиться в такую рань, но Татьяна только махнула рукой:

– Да мало ли куда, может, по грибы или на рыбалку, на него это очень похоже, упрется, никому ничего не сказав, а вы, дескать, волнуйтесь. Ладно, скоро объявится.

Резанин промолчал о том, что ежели бы Скорнякову вздумалось предупредить их о своем утреннем променаде, то картина перед ним предстала бы весьма волнующая и не лишенная соблазна... двинуть, например, кому-нибудь в морду. Однако, успокоенный все ж таки словами Таньки, он пошел, наконец, таскать воду и растапливать заново баню, ибо время близилось к девяти.

Когда к одиннадцати часам пришла Людмила Тихоновна, баня у Резанина была уже готова и, видимо с учетом вчерашней протопки, едва ли не жарче прежнего, так что пришлось еще проветривать парилку и дополнительно сбегать на речку за водой – ту, что он до этого наносил в ванну, почти всю пришлось извести, доливая быстро выкипающий котел.

Войдя в баню, баба Люда первым делом сняла с шеи цепочку с оловянным крестиком и положила на стол, затем поклонилась в сторону парилки и проговорила: «Госпожа хозяйка, пусти в баню помыться, попариться!», заглянув же в саму парилку, побрызгала по углам приготовленным Резаниным вчера мятным отваром и еще чем-то с острым мускусным запахом из небольшой склянки, приговаривая при этом: «Крещеный на полок, некрещеные с полка!».

Заинтересовавшись этим своеобразным ритуалом, Алексей рискнул спросить у старушки, почему она напрашивается у хозяйки, а ни как водится, у банного хозяина.

– Дак, известно почему, – ответила она ему, – в Прасковьиной баньке испокон не банник, а банниха живет, Обдерихой прозывается. Может сейчас и по-другому будет, после смерти прабабки твоей хозяева и поменяться могут, это уж обычное дело... Но пока, чую я, все здесь по-старому.

Оставив бабу Люду наедине с ее Обдерихой, он отправился в избу, проведать, как там Татьяна, и не вернулся ли Скорняков. Однако перемен никаких не нашел: Димки нигде видно не было, а Гурьева лежала в гамаке перед домом и читала журнал «Новый мир» за 1968 год, чудом обнаружившийся где-то за печкой и, видимо, используемый для растопки, ибо части листов в нем не хватало.

На его немой вопрос она только пожала плечами: «Убить его мало, когда вернется!», и больше к этой теме не возвращалась. Алексей попытался было заманить ее на терраску, но Татьяна была явно не в духе, так что он мысленно согласился с ее кровожадными планами относительно этого балбеса, который портит людям настроение в такое прекрасное и просто располагающее к любви утро.

К двум часам дня, когда баба Люда, напарившись, ушла восвояси, они с Танькой уже прямо-таки не находили себе места от беспокойства. К этому времени Резанин догадался, наконец, проверить наличие корзин для грибов и остальных удочек (всего их в доме было три) и обнаружил, что весь указанный инвентарь на месте, то есть Димка, угребшись куда-то, не взял с собой ни лукошка, ни удочки, что делало его отсутствие еще подозрительнее.

Еще в первый день приезда в деревню Татьяна убедилась, что мобильная связь здесь почему-то не действует, правда, тогда ее это не слишком расстроило, звонить она никому не собиралась – сын с матерью должны были уехать отдыхать на юг к каким-то родственникам, но сейчас это обстоятельство создавало то существенное неудобство, что со Скорняковым (у которого всегда при себе был мобильник) невозможно было связаться и таким образом выяснить, где его черти носят.

Сходив еще раз в баню, Алексей убедился, что небольшой рюкзак Димки, в котором он хранил смену белья, мобильник и наличные деньги, также исчез. Однако все остальные его вещи: куртка, болотные сапоги, небольшой туристический топорик в чехле так и оставались висеть и лежать на мосту в избе.

Одним словом, становилось «все странице и страньше», так что, наконец, около шести вечера Танька не выдержала и, побросав свои вещи в машину, заявила, что немедленно поедет в Нагорье и заявит в милицию о Димкином исчезновении, вероятно, полагая по наивности, что доблестные стражи порядка немедля организуют прочесывание местности или облет на вертолетах ближайших лесных угодий.

Препятствовать Татьяне он не стал (хотя и понимал всю бесполезность подобных действий) и, проводив ее, решил сходить пока к бабе Люде, может той, как местной жительнице, будет легче предположить, куда мог подеваться их товарищ.

Застав Людмилу Тихоновну за приготовлением ужина, он рассказал ей о случившейся у них неприятности и тотчас был вознагражден: оказывается, поутру, около семи часов, она будто бы видела Димку, когда ходила за водой на родник, что у речки. По ее словам получалось, что, как раз когда она проходила мимо их усадьбы, какой-то парень с рюкзаком на плече вышел из задней калитки и решительным шагом направился куда-то в березки.

– Я еще подумала, – добавила баба Люда, – не иначе ты или энтот чернявый ваш за грибами с утра пораньше собрался.

– Так он мог, значит, заблудиться в лесу. Тут у вас леса-то какие, запросто можно пропасть.

– Ну, это навряд ли. Где здесь заблудиться? Всяко к дороге или к селу какому выйдешь. Леса даром что большие, да изрезанные все. Бывало, в такую, кажись, глушь зайдешь, ан тут и дорога иль бо столбы телеграфные. Нет, милок, негде в здешних местах особо блудить и запропасть тоже негде: болот больших нету... Да у нас сроду и не пропадал никто. Разве что, вот, Колюня....

Колюню, или Николая Мокрецова, Резанин помнил. Когда-то его семье принадлежала та самая изба с проваленной крышей и разбитыми окнами, которую Алексей приметил еще в день приезда в Ногино. То есть раньше и окна у нее были целы, и крыша, хотя вечно скособоченная и местами (там, где сполз или вконец растрескался шифер) заделанная рубероидом, не провалена. Судя же по сохранившейся кое-где затейливой резьбе наличников и чудом не рухнувшего еще балкончика перед чердачным окном, изба эта знавала и лучшие времена, которые, как ни печально, остались для нее в далеком прошлом. В теперешнем же состоянии она и на дрова едва ли годилась, настолько все в ней прогнило и потрухлявело, даже самые бревна сруба.

Говорят, что Колюня, родившийся в Ногино лет сорок назад, был когда-то озорным и смешливым подростком, отслужил в армии, вернулся с профессией то ли автомеханика, то ли слесаря, и года до девяностого или девяносто первого исправно работал механиком же в местном колхозном хозяйстве, пока оно не приказало долго жить, а следом через год или два померла и мать Колюни (отец умер значительно раньше, кажется, вскоре после ухода сына в армию), а сам Колюня, который всегда, по-видимому, относился к тому сорту людей, что, имея в кармане копейку, думают, что ей исходу не будет, оставшись без родни и без работы, запил горькую, да так усердно, что первый раз встретив его в девяносто пятом году, увидел Алексей уже некую человеческую развалину, колеблемую во все стороны водкой и ветром.

На зиму он обыкновенно устраивался в Нагорьевскую котельную, где и жил и работал за харч и выпивку, а летом возвращался в родные пенаты и перебивался случайными заработками у дачников по соседним деревням (огород кому вскопать, картошку посадить), случалось и подворовывал там же.

Резанин как сейчас видел его в вечном ватнике на голое тело по любой погоде, в разных ботинках понуро бредущего по деревенской улице. Алексей и сам по просьбе покойной бабки Прасковьи несколько раз давал ему возможность подзаработать перекопкой целины на их участке, но, надо сказать, что ежели в пьяном виде он еще бывал способен на какой-то труд, то в похмельном состоянии (а в трезвом он никогда замечен не был) толку от него не имелось никакого и являл он собой тогда вид до нельзя расслабленный и вялый, так что не только работать бывал не в состоянии, но и шевелился с трудом.

По этой причине наливать ему требовалось и до и после работы, иначе казалось, что он тут же ляжет да и помрет на грядке в виде добровольного удобрения почвы.

Приходилось Резанину и отгонять его от бабкиного дома, когда он, дрожа проспиртованным телом, неприкаянно бродил под окнами, взывая к хозяйке: «Выйди, налей Антиповна! Душа горит, мочи нету! Выйди! Я тебе плохо не сделаю, я тебе хорошо сделаю!».

Последний раз он видел Колюню в 97 году и тогда тот уже совсем доходил. Как раз незадолго перед тем местные мужики из Павлова или Бережков повыбивали ему все стекла в избе (крыша к тому времени уже сама рухнула, как, впрочем, и печь), да и самого хорошо отметелили за вечное его воровство, и он едва ползал, подволакивая обе ноги в разномастных ботинках, и харкал кровью.

– Так что Колюня? Я слыхал, он помер лет семь назад?

– Помер али нет, не ведаю, а что пропал – то правда. Токмо уж поболе семи годов с той поры прошло: в то же лето, как ты у нас последний раз-то был, аккурат после твоего отъезда, он и сгинул. Однако ж, куда и как сгинул, никому верно не ведомо. Прасковья сказывала, что вечером, когда он пропал, видала его, как он брел мимо вашей усадьбы в березки, а ей, дескать, сказал, пойду, мол, утоплюсь в Павловом омуте. С той поры о нем ни слуху, ни духу.

– Неужели бедолагу после этого никто не искал? Надо было проверить пруд, участкового вызвать...

– А кому он нужон был, искать его? Пропал и пропал, ровно и не было человека. Да и то сказать, человеком-то, почитай, он давно уж не был вовсе... Токмо, ежели и взаправду в пруд сиганул, то в таком разе не иначе, как хитнику достался.

– Какому еще хитнику?

– Эдак в наших местах нечистого, что в воде живет, кличут. Прасковья-то его Анчипкой звала.

– Вот те раз! Опять нечистый! Значит, Мокрецова черт в пекло уволок? Ну, дела...

– А ты не гыгычь! Заливается он... Черт не черт, а токмо я попусту болтать не буду, стара уже.

– Ну, ладно, ладно... Стало быть, этот ваш Анчипка и Димку Скорнякова мог запросто утащить, если тот, к примеру, тоже на Павлов пруд отправился порыбачить? Удочку-то я около бани обнаружил. Может он ее взял из горницы, да возле бани и забыл или решил сначала рыбу подкормить... Вот и подкормил – черт его хвать да в омут! За пьянство.

– Утащить, говоришь? Почему же не мог? Он и теленка утащит: видал бы ты, какой этот сатана здоровенный... Да токмо никого он не утаскивал, незачем ему это, сроду такого за ним не водилось. До уток и селезней он и правда охоч, видала я, как он их под воду утягивал, да Прасковья-покойница курями его баловала, а так до человека, да еще на берегу, ему ни в жисть не добраться.

– А как же Колюня Мокрецов?

– Дак, что Колюня? Коли он сам утопился, то известное дело – Анчипке уж и достался, больно тому и надо от мертвечины отказываться. У нас лет пятнадцать Назад в той болотине телок завяз, а через три дня одни косточки нашли. Они, хитники, до мертвечины охочие...