Текст книги "Искатель, 2008 № 06"

Автор книги: Сергей Юдин

Соавторы: Журнал «Искатель»,Юрий Кемист,Елена Руденко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

В городе сначала было очень трудно – там был помечен каждый угол, каждое дерево, местные псы, объединенные в стаи, не желали терпеть пришельца. Сколько раз, видя оскаленную морду хозяина удобной лежки где-нибудь за гаражами или в подвале каких-то развалин, пес думал: «Ну, вот и все, клятву свою я выполнил – служил ей до конца своих дней...» Но ему везло – он всегда выходил победителем, и хотя тело покрывалось шрамами, он только крепче стоял на земле.

И наконец добился своего – отвоевал щель между заборами парковки и гимназической баскетбольной площадки. И теперь каждый день видел ее – она спешила в гимназию к первому уроку, и он провожал ее взглядом до входной двери. Близко подходить было нельзя – за гимназический забор не пускали не только бродячих собак, но даже и людей, если они не были родителями учеников или приглашенными по какому-то поводу лицами.

Вечером, когда она выходила из гимназических ворот, он сопровождал ее до пансиона, где она жила. И эти пять минут прогулки по еще людной улице были и его добровольной службой, и наградой за нее одновременно. Он и охранял Катю, и любовался ею, ее упругой походкой и гордой посадкой головы. Единственное, чего он не позволял себе – это встретиться с ней взглядом. Такое случалось, но очень редко, и он всегда испытывал почти тот же щенячий восторг, как и при своем преображении в жасминовых кустах.

Скоро, однако, жизнь его снова изменилась. Настало лето, занятия в гимназии прекратились, и Катя перестала по утрам посещать своих «оболтусов». Но, к великой радости пса, она никуда не уехала, а осталась здесь же, устроившись экскурсоводом в местную туристическую компанию.

И теперь пес, не беспокоимый шумливыми гимназистами, долго спал по утрам, а днем бегал в порт встречать паромы, приходившие из Пирея, Салоник, Лемноса, Самоса и привозившие в город туристов, среди которых встречались и русские группы. Их-то он и ждал с нетерпением! Ведь к ним всегда приходил кто-то из экскурсоводов (и чаще всего именно Катя) и начиналось духовное пиршество!

Он видел Катю, слышал музыку русского языка, узнавал новости и расширял свой словарный запас. Ведь теперь ему стало доступно знание не только полученное из собственного жизненного опыта, но и услышанное от людей. И жажда этого знания оказалась и сладостной и томящей.

Скоро в порту к нему привыкли. Катя теперь считала его своим другом, и, ожидая окончания швартовки очередного парома, дружески трепала его за уши и угощала специально для него принесенным кусочком сыра.

Из-за своей необыкновенной привязанности к туристам он стал даже одной из достопримечательностей острова. (Это, между прочим, полностью решило его проблемы с пропитанием. Теперь он всегда был сыт, а в нычках лежали не сухие кости, а специально изготовленные питательные концентраты в форме костей, которыми его награждали туристы).

Еще в порту отправления экскурсоводы (как правило, российские студенты, подрабатывающие летом в туристических фирмах) интриговали свои группы тем, что на Лесбосе паром обязательно придет встречать замечательный серый терьер, который понимает по-русски и будет сопровождать группу по всему маршруту. И если у кого-то возникнут вопросы, требующие однозначного ответа, то можно не отвлекать экскурсовода, а спросить у Камо (так интерпретировались те звуки, которые он, вместо лая или урчания, использовал как свою визитную карточку).

Разумеется, труд Камо должен быть оплачен отдельно, для чего у экскурсовода были подготовлены специальные собачьи деликатесы, продававшиеся туристам тут же на пароме с хорошей для экскурсоводов рентабельностью.

Камо, утверждали экскурсоводы, знал о Лесбосе и его истории все, включая высоты местных гор и даты смены правящих режимов и династий. К огромному удивлению туристов это оказывалось чистой правдой. На любой правильно сформулированный вопрос Камо либо кивал, либо отрицательно мотал головой.

Сам Камо, однако, больше любил не отвечать на вопросы экскурсантов, а слушать толковых экскурсоводов или туристов, среди которых встречались люди разные – от «почти малиновых пиджаков» с их вечным «Во, бля, дают!» до филологических гурманов, обсуждавших между собой тонкости сюжета романа Стратиса Миривилиса «Учительница с золотыми глазами». Но и они бывали поражены тем, что Камо знал не только то, что на доме писателя в Сикамии установлена мемориальная доска, но даже то, как она сориентирована по сторонам горизонта!

Разумеется, Камо брали и на автобусные экскурсии. Особенно любил он ездить с Катей, но она ездила редко, поскольку водила группы в основном по музеям и улицам Митилен. Как бы то ни было, но вскоре он знал остров как самого себя – «от кончика носа до последней шерстинки хвоста».

Однажды в составе очередной экскурсионной группы оказался известный московский астроном Сурдин. Ехали в «дальнюю поездку» – к окаменевшему лесу и Сигри.

Где-то через полчаса после отъезда «почти малиновые пиджаки» со своими спутницами, накануне допоздна засидевшиеся в каком-то портовом ресторанчике, начали «клевать носом» и экскурсовод, московский парнишка, и сам вчера проведший веселую ночь, воспользовавшись этим, прекратил свое бесконечное «Посмотрите направо... Посмотрите налево...» и сел отдохнуть на свой откидной стульчик рядом с передней дверью.

И тут Камо, лежавший в проходе, услышал разговор Сурдина со своим соседом – стремным дедком с бородой «а ля Лев Толстой». Разговор шел о таинственных связях между древнегреческой мифологией и литературой и реалиями современной астрономии.

Сурдин рассказывал дедку об открытиях в последние годы новых объектов «в царстве Плутона», на внешней границе солнечной системы. И то, что услышал Камо о самом Плутоне и его спутнике Хароне настолько поразило его, что он, при всей своей благодарности к экскурсоводу, взявшему его в эту поездку, готов был покусать его за то, что он оборвал Сурдина на самом интересном месте! И чем прервал? Совершенно неуместным сейчас предложением «посмотреть налево, чтобы увидеть перекресток и дорогу, ведущую к Агиасосу и Полихнитосу».

Последнее, о чем услышал Камо, прежде чем Сурдин с дедком последовали этому дурацкому совету и перешли к обсуждению возможной этимологии названия «Полихнитос», было то, что, оказывается, система Плутона находится в недавно открытом новом поясе астероидов – поясе Койпера. «Там множество еще не открытых загадочных тел, – говорил Сурдин, – они как-то взаимодействуют между собой, что-то меняется в их отношениях... И как в этом случае понимать литературно-мифологические связи – пес его знает! Но, мне кажется...» – и тут его прервал экскурсовод.

Если бы только Камо мог предположить, как окажется связанной его собственная судьба с этой астрономической тайной, он точно съел бы, не поперхнувшись, микрофон у этого экскурсовода, когда он кемарил рядом с водителем...

Глава III. Мотины штудии

– Бог знает, что вы говорите! Я и слушать вас не хочу! Грех это говорить, и бог наказывает за такие речи. Н. В. Гоголь

Прошло уже несколько дней с того памятного Моте праздника на вилле Доркона, а он все не мог успокоиться и войти в нормальный рабочий ритм.

И хотя его «козочки» все также скакали вокруг него, все также ветры как будто на флейте играли, ветвями сосен шелестя, Мотя стал сумрачным: часто вздрагивал он и старался сдержать быстрые удары сердца.

Конечно, он понимал причину своей печали – Катя. Она была в Митиленах, а он – здесь, в Моливосе. И само название приюта – «Дом учительницы с золотыми глазами» – каждый раз, когда он видел его на табличке перед входной дверью, вызывало в его памяти и золотистый отблеск сикамийского солнца в Катиных глазах, и ее струящиеся золотые волосы.

Чтобы отвлечься от грусти, стал он каждый вечер подниматься на холм, усталостью тела пытаясь погасить тлевший в душе огонь. Но, достигнув вершины, он поднимался на стену старинного замка и, отвернувшись от моря, смотрел на южные горы, за которыми в золоте заката скрывались и Сикамия, где он встретил Катю, и Митилены, где она сейчас жила, ничего не зная о Мотиных страданиях.

Однажды, стоя у обреза стены, он даже был готов шагнуть в бездну. Но удержала его от этого та, которой лукавая молва приписала прыжок с Левкадской скалы от безответной любви – великая Сапфо. Мотя вспомнил ее самый знаменитый афоризм: «Если бы смерть была благом – боги не были бы бессмертны».

Между тем кончился учебный год, и у Моти появилось гораздо больше свободного времени. Моте теперь не нужно было готовиться к урокам, поскольку вместо них он просто ходил с девочками купаться или водил в короткие походы в Петру или на горные лужайки.

И он нашел новое «лекарство», которое, как он надеялся, окончательно вылечит его. От чего? Он и сам не знал: «О, болезнь небывалая, имени даже ее я не умею назвать!».

Мордехай погрузился в ученые штудии. Он обновил свои знания в ядерной физике и квантовой механике и понял, что имеет пробел в понимании теории вероятностей. Лечебный эффект этих штудий оказался поразительным – скоро образ Кати перестал вгонять его в тоску, а возникал только тогда, когда сам Мотя радовался очередному своему успеху. И тогда он сосредоточился на этом разделе математики – здесь он нашел много поводов порадоваться и благодарно вспомнить ту, которая невольно стала причиной этих радостей.

Что же особенно привлекло Мотю?

Еще со времен Паскаля и Ферма в математике, физике и философии не утихают споры о том, что же такое вероятность. Кардинально – это некоторое глубинное свойство мира, или мера нашего незнания о нем?

Именно так и стоял вопрос вначале – четкая дилемма. Если вероятность – проявление чего-то глубинного «в природе вещей», то наше познание (точнее те причинно-следственные одежки, в которые мы стараемся одеть все известные нам факты) «дошло до края» – нет у нас одежек для этих глубинных структур природы вещей. А если дело только в нашей «необразованности», то это не страшно – подучимся!

Первые же исследования показали, что в нашем мире все оказалось сложнее. Карты, кости и монеты – те предметы, с которых, собственно, и начиналась теория вероятностей, вели себя нормально – при честной игре падали случайным образом и обеспечивали доход везунчикам и хозяевам казино и лотерей. Такое их поведение и научно зафиксировано – «нормальное распределение случайной величины». Открыл его великий Гаусс.

А вот все, что было связано с жизнью – распределение особей по размеру, весу, времени жизни и многое другое, «специфически жизненное» (например, индекс интеллекта у человека), имело распределение, графически напоминавшее не «холм Гаусса», а, скорее, гряду из трех холмов, центральный из которых чаще всего был и самым высоким. Этот закон открыл Грегор Мендель в своих знаменитых опытах с горохом. Оказалось, что есть размеры горошин чуть меньшие и чуть большие среднего, которые наблюдаются чаще, чем это предсказывала формула Гаусса.

Там, где появляется память, случайность меняет свой характер и, если и не исчезает совсем (центральный холм распределения Менделя, как правило, самый высокий!), то все-таки в значительной степени подчиняется влиянию как Прошлого, так и Будущего. Именно так интерпретировала левый и правый холмы распределения Менделя квантовая механика.

Очень важным мировоззренческим результатом теории вероятностей стало и прояснение роли Сознания в творении той реальности, которая раньше считалась «объективной».

Действительно, хорошо известен один термодинамический парадокс. Если посадить волосатую обезьяну за клавиатуру компьютера, то она, беспорядочно нажимая клавиши, может случайно написать и сожженные главы «Мертвых душ», и сценарий очередной серии «Санта-Барбары», и даже секретный меморандум ЦРУ по вопросу «О создании в Израиле водородной бомбы», который получит Президент США через пятнадцать лет после завершения обезьяной своей работы.

Разумеется, и без всяких расчетов ясно, что вероятность любого из этих событий в эксперименте с обезьяной очень мала. Но тем и сильна математика, что она, давая точные цифры, выявляет порой и их неожиданный смысл.

В данном случае оказывается, что все три вероятности чрезвычайно малы. Настолько, что даже если все известное вещество во Вселенной превратить в обезьян и клавиатуры, то и в этом случае, нажимая на клавиши с частотой смены положения пальцев музыканта, исполняющего «Каприз» Паганини, эти «работники» не выполнят работы за все время, прошедшее от момента Большого Взрыва до наших дней.

Но мы ведь уверены, что полный текст «Мертвых душ» был, уверены мы и в том, что какой-то секретный доклад ЦРУ через пятнадцать лет будет написан! Никто ведь и не требует, чтобы обезьяны написали текст доклада именно на тему израильской бомбы – пусть будет «О положении с демократией в России», или «О людоедстве в Центральной Европе» – любая тема будет зачтена! А уж что касается сценария «Санты-Барбары», то он просто есть и написан супругами Добсонами с десятком «помощников» вовсе не гоголевского масштаба литературного дарования!

Парадокс, суть которого заключается в осуществимости термодинамически невозможных событий, разрешается тем, что в реальности присутствует Сознание – оно и творит «естественно-невозможное».

Говоря современным физическим языком, Сознание «ветвит» реальность, после каждого своего решения попадая в новую «ветвь мироздания» (в учебниках пишут «в новый универсум мультиверса»), где это решение оказывается «правильным». Это Мотя знал из уже усвоенного им курса квантовой механики, где имя автора этого открытия – русского физика Менского – было особо почитаемо после имени Хью Эверетта, отца-основателя самой сегодня популярной ее версии – эвереттики.

И еще одно следствие разрешения этого парадокса. Если мы живем в мире, где по телевизору идет «Санта-Барбара», термодинамически невозможная в «чисто объективной реальности без присутствия сознания», то нельзя отказать в существовании и другому миру. Тому, в котором определенная последовательность акустических вибраций оказывается «резонансным кодом», инициирующим скрытую структуру некоего Сознания, в результате чего комар, например, начинает плясать Камаринскую под запись ее исполнения Шаляпиным, а Каштанка бросает цирковую карьеру и становится добропорядочной буржуазкой! То есть «объективно реальны» все миры, которые не противоречат действующим в них законам природы.

Другое дело, как конкретное сознание может попасть в разные событийные миры. Здесь квантовая физика скромно склоняет голову перед квантовой историей, которая для Моти, чей склад ума был далек от «гуманитарной парадигмы», оставалась наукой загадочной и непонятной.

Единственное, что он вынес еще из гимназического курса квантовой истории, было правило «фрактального подобия». Его вводили, трактуя крылатое латинское выражение multum in parvo (многое в малом) и известное стихотворение В. Блейка:

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность

И небо – в чашечке цветка.

Для освежения своих знаний Мотя, конечно же, полез в Интернет и обнаружил там множество материалов, в том числе и доселе ему неизвестную статью Штаппенбека. В ней, в частности, говорилось: «Научная аналогия этому – голографическая модель, в соответствии с которой каждый мельчайший сектор содержит информацию целого. А на вопрос, как взаимодействуют друг с другом различные масштабы, в законе резонанса найдется очень много ответов». Мотя решил, что в данном случае закон резонанса связан с волновым аспектом мультиверса.

Центральной проблемой современной физики является проблема осмысления информационной первоосновы всего сущего. И правило фрактального подобия было «первым приближением», основой построения будущей строгой теории Единства сущностей.

Само же это правило «выросло» из идей Паули и Юнга, выдвинувших в середине XX века понятие синхронистичности – не причинного подобия различных структур.

Как понял это правило Мотя, все структуры в каждой ветви мультиверса являются реализацией некоего единственного для этой ветви «генетического кода». И всякое событие в ней является реализацией этого кода на том уроне реальности, к которому оно относится, и даже бытовые зигзаги частной жизни структурно повторяют катаклизмы исторических эпох.

Поэтому если мы имеем дело с каким-то геном этого кода, определяющим, скажем, семейные отношения в каком-то роде, то эту же информационную структуру можно обнаружить и в общественных отношениях тех социальных групп, к которым принадлежат члены этого рода, и в течении физических процессов окружающего мира – от «непредсказуемых капризов» погоды до «хода странного светил».

Это, кстати, является «историко-физическим» обоснованием для зарождавшейся эвереттической астрологии. Название этой новой дисциплины было связано с «классической астрологией» тем, что в обоих случаях предметом ее интереса была связь явлений астрономических и гуманитарно-исторических. Но по сути их интересовали разные вещи – «классическая астрология» искала причинные влияния первых на вторые, а эвереттическая астрология – проявления изоморфизма.

До сих пор она была далека от круга Мотиных интересов, да и сама, как наука, находилась пока в стадии «утробного развития», не сказав еще даже первого внятного своего «Агу!..». (Что-то совсем зачаточное было у Юнга, но физика в те времена высокомерно не обратила на это внимания).

Но так получилось, что однажды, из-за начавшего моросить дождика, Мотя отменил намеченную прогулку с девочками к роднику, и целый вечер писал статью, в которой предлагал рассмотреть структуру греческой мифологии с точки зрения эвереттической астрологии и попытаться найти конкретные «коды-гены» на примере какого-то определенного мифологического сюжета. Статью он разместил в Интернете и, честно говоря, быстро забыл об этой своей идее.

Все его мысли снова вернулись к Кате. Он почувствовал, что теперь должен принять важное решение.

И вот именно тогда, когда Мотя, наконец, обрел новый душевный строй, в котором Катя стала устойчивым символом и наградой за успехи в его постижении себя и мира, и когда он был готов продолжить столь рискованно-стремительно начавшееся между ними сближение в надежде достичь гармонии не только духовной, но и телесной, судьба поставила его перед новым выбором.

Мотя получил предложение из американского Юго-Западного исследовательского института (SwRI, г. Боулдер, Колорадо) от доктора Алана Стерна приехать к нему и поработать «над заявленной мистером Мордехаем Вануну проблемой эвереттической астрологии».

Доктора Стерна она очень заинтересовала в связи с его собственными исследовательскими проектами, которые финансировались НАСА.

Размышляя над этим совершенно неожиданным предложением, Мотя и представить себе не мог, насколько важным является его выбор – согласиться или отклонить предложение Стерна – и для его собственной судьбы, и для судьбы эвереттической астрологии, которой он случайно посвятил один дождливый вечер, написав и разместив в Сети ту небольшую статью...

Глава IV. Признание

Если бы я был живописец и хотел изобразить на полотне Филимона и Бавкиду, я бы никогда не избрал другого оригинала, кроме них. Н. В. Гоголь

Размышляя о полученном предложении, Мотя сначала хотел решительно отказаться. Поблагодарить, конечно, это для него большая честь, но ни юридически, ни по сути претендовать на работу в НАСА Мотя не мог. Юридически потому, что в моливосском приюте он отработал только половину срока – один из двух семестров стажировки. А по сути – какой из него исследователь в области эверетгической астрологии, когда он даже квантовую историю толком никогда не изучал!

Да и как он посмотрел бы в глаза Доркону, который был столь приветлив к нему, и как он мог оставить «своих козочек», уже привыкших к ежедневным встречам с ним и ждущих от него новых рассказов и новых походов! И, самое главное, как он оставил бы Катю, возвращение к общению с которой стало теперь целью его жизни?

Однако отказаться решительно он не смог – понимал, что такие предложения тоже бывают совсем не часто (он вообще впервые оказался замеченным с высоты такого научного Олимпа, как НАСА!)

И снова тоска одолела его. Не знал он, на что решиться, что делать? Глядя вокруг, он думал: «Как весело скачут козлята, а я сижу недвижим!»

Между тем лето уже клонилось к осени, и скоро никакого выбора у Моти не будет – в первый понедельник третьей недели сентября начнется новый учебный год, и всякие планы о перемене места нужно будет оставить...

И тут случай снова вмешался в его судьбу. Выйдя однажды из дверей приюта вместе с группой своих воспитанниц, чтобы отправиться на песчаный пляж Эфталу, Мотя увидел туристический автобус, который привез туристов из Митилен. Вообще-то, это не было большой редкостью – «Дом учительницы с золотыми глазами» значился во всех туристических справочниках, и любопытные взгляды туристов были привычны его обитателям. Но на этот раз Мотя почувствовал, что сердце выскочить хочет и тает душа – у автобуса стояла Катя!

Оказалось, что заболел гид, который обычно возил эту экскурсию, и Катя согласилась его заменить. Конечно, она помнила, что именно в этом приюте работал Мотя, но думала, что он на каникулы уехал домой, и совершенно не надеялась его встретить.

Память о той сикамийской встрече на вилле Доркона жила в Катиной душе как в оранжерее – в тепле и покое, но обращалась к ней Катя нечасто. Образ черноволосого красавца, с которым вдвоем они преобразили Камо, стал для нее чем-то абстрактным. Так же как абстрактными были уже и хранившиеся в той же оранжерее образы теплых рук Деда Мороза, подарившего когда-то ей куклу, улыбки детдомовской мамы, целовавшей ее перед сном, и беззащитных, но бездонной глубины глаз старого музыканта, которому она принесла розу на концерте в консерватории.

Но все эти абстракции относились для Кати к таким ценностям, потеря которых делала ее существование духовно нищенским и совершенно никчемным.

И вот вдруг образ из душевной оранжереи воплотился в живого человека, только что живо объяснявшего что-то бойкой девчушке, вышедшей вместе с ним и подружками из двери приюта, а сейчас застывшего как соляной столб и смотрящего на нее волшебным взглядом, будто исходящим с фаюмского портрета.

Очнувшись от поразившего их столбняка, Катя и Мотя быстро побороли свое смущение и уже через четверть часа вместе с туристами и Мотиными воспитанницами оказались в порту. Туристы, естественно, тут же разбрелись по сувенирным магазинчикам. А девочки заняли несколько стоящих у самой воды столиков чудесного кафе «Осьминог» и, наслаждаясь мороженым с печеньем и чаем, принялись обсуждать приплывавшие и уходившие в море лодки и катера, с лукавым любопытством поглядывая на своего воспитателя, о чем-то явно важном беседующего с приехавшей на автобусе красавицей из Митилен.

Рядом с ними лежала собака – очень милый «дворовый терьер» с большими лохматыми ушами, вывалившимся из-за жары длинным красным языком и очень внимательным взглядом. Иногда казалось, что пес принимает участие в разговоре – красавица что-то говорила ей на русском языке, и он или утвердительно кивал, или отрицательно мотал головой, а однажды и вовсе поразил девочек тем, что по просьбе хозяйки сходил к автобусу и принес ей в зубах ее блокнот и авторучку!

А разговор за столиком и вправду был очень важным для обоих – и Катя и Мотя поняли это сразу. Как сразу поняли они и то, что каждый из них сам уже пережил раньше, а теперь они осознали это и вместе, как только встретились глазами – их судьбы являлись скованными звеньями одной цепи.

Они не произнесли ни слова об этом, потому что слова нужны там, где чувство зыбко и сомневается в себе, где нет уверенности, что тебя понимают, а их глаза за одно мгновение удостоверили друг друга и в силе чувства, и в прочности звена, соединившего их судьбы.

А слова им, конечно, потребовались. Ибо слова – это ярлычки, иконки, которые мы вешаем на свои мысли и чувства, чтобы проявить их во внешнем мире, при общении друг с другом там, где речь идет об опыте нашего индивидуального переживания. Общее слов не требует – и взаимная любовь, и взаимная ненависть понятны и ясны без слов. Но не «все вокруг колхозное», есть много и такого, что только «мое». Внутри себя мы пользуемся образами и у каждого они свои, а вот, прицепив на них бирки-слова, мы «выходим в люди» со своим товаром...

Катя рассказала о том, что произошло с Камо после того, как он стал понимать русский язык. Сам Камо кивками головы подтвердил все то, о чем рассказала Катя – и о процессе инициации на вилле Доркона, и о своих мытарствах в Митиленах, и о том, что теперь, живя у Кати, он совершенно доволен своим положением.

Рассказала и о том, что работа ей нравится, но уже и утомляет, что деньги, которые она заработает летом, будут нужны ей, когда она вернется в Россию, а она уже очень соскучилась по Москве и мечтает увидеть ее в зимнем наряде к Новому году.

Мотя рассказал о предложении Стерна из НАСА и своих сомнениях в возможности его принятия. Но Катя сразу поняла, насколько это предложение было важно для дальнейшей научной карьеры Моти, она почувствовала такую гордость за него, за то, что его физика оказалась столь высокой пробы, что даже рассердилась – как можно терять такой шанс?

– Но моя работа... – протянул Мотя.

– Израиль будет только рад прислать тебе замену! Разве можно сравнивать место стажера в греческом приюте для сирот и научного сотрудника НАСА?! – тут же парировала Катя.

– Но лишние хлопоты для Доркона, столь доброго ко мне... – продолжал Мотя.

– И Доркон будет только рад, если ты уедешь, и я уже начала догадываться почему, – опровергла и этот довод Катя.

Мотя сначала не понял, что имеет в виду Катя, но быстро прочел в ее глазах то, что она понимала под своей догадкой. Кровь ударила ему в голову.

– И ты... – начал он, но Катя его решительно прервала:

– И я уверяю тебя, что никаких шансов у него нет, и что я дождусь тебя или здесь, или в России, или на Марсе – где бы ни уготовила мне ожидание судьба, и сколько бы ни длилось это испытание, потому что...

Она замолчала и снова посмотрела на него тем взглядом, с которого началась их сегодняшняя встреча.

Мотя, внутренне торжествуя, взял себя в руки, успокоился и сказал:

– Есть в Израиле такой городок – Димона. Я работал там одно время на текстильной фабрике. А в городке есть памятник – хвост разбившегося в этих краях военного вертолета. Так вот, я сейчас подумал, что наша первая встреча была подобна его взлету – преодолению тяжести обыденности и парению над «прозой жизни». А мысль о Дорконе сбросила меня с небес на землю. Но когда упал вертолет, он разбился, оставив людям память о своем парении этим странным мемориалом. А я остался жив, потому что одним своим взглядом ты остановила мое падение в черную бездну ревности и злобы!

...Когда Мотя приехал в Митилены, он нашел Катю, которая только что закончила экскурсию по Византийскому музею, и они вместе пошли к Доркону для оформления Мотиных выездных документов. Разумеется, их сопровождал и Камо, но он не вошел в помещение, а остался на улице – улегся в тени и слушал очередной диск энциклопедии Кирилла и Мефодия (Катя купила ему плеер с наушниками, и он занялся самообразованием).

Доркон встретил Катю и Мотю с радушной улыбкой, но в его глазах под рыжими бровями «играли бесенята», так что чуткая Катя внутренне напряглась.

– Поздравляю, Мордехай, работа в НАСА – это большая удача, – сказал Доркон, – но учтите, что, выбрав дорогу в царство Афродиты Урании, вы закрываете себе путь во владения Афродиты Пандемос. Нельзя молиться сразу двум богиням! Особенно этим... Платоническое и телесное, как и гений и злодейство, вещи несовместные! И, лукаво взглянув на Катю, решительно продолжил: – А вот мы спросим ту, которая это наверняка чувствует лучше нас!.. Скажите, Катя, кого бы вы поцеловали, если бы златовласый Амур и темнокудрый Нарцисс попросили вашей руки?

Мотя, на сей раз прекрасно понявший хитрое коварство Доркона, тоже обратился к Кате:

– Только учтите, что златовласый Амур в момент поцелуя может обратиться в рыжего фавна и, как я однажды услышал в нашем приюте от одной юной девочки-Юлички:

В лесу дремучем и коварном,

Где с нечестью не разойтись,

Приятно ль прыгать с рыжим фавном

Через скакалочку на бис?

А Нарцисс, помнится, предупреждал нимфу, что прежде, чем решится поцеловать, смотрела бы зорче, не лукавый ли фавн смущает ее неопытность, ибо если уж придется целовать, у меня поцелуешь ты губы, у него же щетину!

Катя засмеялась и, торжествующе посмотрев на Доркона, одарила Мотю своим поцелуем – бесхитростным, безыскусным, но таким, что смог всю душу его воспламенить.

Доркон только кисло ухмыльнулся и пробормотал:

– Не так важно, кто и как начал, гораздо важнее, кто и как кончит!..

И не знал он при этом, что сказал сейчас то, что содержит больше смысла, чем вся их с Мотей словесная дуэль...

Глава V. Американская катастрофа

Но по странному устройству вещей, всегда ничтожные причины родили великие следствия, и наоборот – великие предприятия оканчивались ничтожными следствиями. Н. В. Гоголь

В первый же день своего пребывания в Юго-Западном исследовательском институте, Мотя попал на церемонию вручения свидетельства о присвоении имени руководителя лаборатории Алана Стерна недавно открытому астероиду. На небе теперь появилась новая планета – Стерн.

И вот тут, среди друзей и единомышленников, но все-таки на официальной церемонии, Алан впервые публично объявил о том, что друзья и единомышленники знали уже давно – он мечтает попасть в царство Плутона при жизни, как уже попал при жизни на небо.

Торжество, по американскому обыкновению, быстро перешло в дружескую пирушку, и кто-то из присутствующих спросил, а зачем все это нужно, и что мы будем иметь в результате «с этого гуся». Стерн ответил, что «изучение Плутона и пояса Койпера – это что-то вроде археологических раскопок, где мы можем почерпнуть информацию о формировании планет». И добавил:

– А в астрономической археологии лавры Шлимана пока еще никто не примерял. И мне подумалось – если не я, то кто же?

И группа начала работать над проектом миссии к Плутону «Новые горизонты», а Мотя – изучать особенности греческой мифологии, связанные с Плутоном и его окружением.

И, конечно, русский язык и русская поэзия – теперь он не мог без них. Конечно, Пушкин, Лермонтов, Некрасов. Но и «серебряный век», и современная поэзия! А вот это стихотворение Н. Гумилева Мотя просто считал фрактальным геном своего нынешнего состояния: