Текст книги "Искатель, 2008 № 06"

Автор книги: Сергей Юдин

Соавторы: Журнал «Искатель»,Юрий Кемист,Елена Руденко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

«Дорогая мамочка! Приезжай в гости! У нас с мужем новая квартира общей площадью сто шестнадцать метров на четвертом этаже пятиэтажного кирпичного дома с современным импортным лифтом. Есть место в подземном паркинге. Дом расположен в лесопарковой благоустроенной зоне. Кухня пятнадцать метров! Теплая лоджия! Комнаты: тридцать три плюс двадцать пять плюс двадцать два метра, и все изолированные. Стеклопакеты, кондиционеры, подогрев полов. Стены накат. На полу паркет и плитка. Встроенная кухня. Посудомойка. Импортная стиральная машина-автомат. Столовая группа. Новая итальянская импортная гарнитурная мебель. Встроенные шкафы-купе. Два полных санузла – ванна плюс душевая кабина плюс биде плюс мойдодыр. Новая качественная импортная сантехника. У нас ты отдохнешь от забот о дровах и протопки бани...»

Как и обещал Моте «вежливый чиновник» в Америке, в одном из встроенных шкафов на полке они с Катей обнаружили тарелочку с голубой каемочкой. А на ней лежали банковская упаковка стодолларовых купюр и две сберкнижки – на его и Катино имя – с единственной строчкой записи в графе «Приход», где цифры составляли число с пятью нулями...

Эти деньги оказались очень кстати. Впрочем, денег «некстати» не бывает в природе... Но эти оказались именно очень кстати. Вскоре после того, как Катя и Мотя обустроились в Москве, пришло известие о гибели Доркона. И, посовещавшись, Катя и Мотя решили выкупить у Митиленского муниципалитета виллу Доркона в Сикамии. Оба были настолько очарованы этим местом своей первой встречи, местом преображения Камо, что совещания их были недолги.

Хлопотать взялся, естественно, Мотя. Для оформления документов нужно было ехать в Грецию, но тут выяснилось, что Мотя – «невыездной». Это сильно огорчило Мотю, но «в конторе» его успокоили – срок ограничения выдачи ему загранпаспорта составлял пять лет, из которых один год уже прошел, а против приобретения виллы «в органах» не возражали. И все хлопоты «контора» брала на себя – Мотя только подписал ворох каких-то бумаг, и через месяц они с Катей получили документы, согласно которым стали владельцами и виллы, и земельного участка. Правда, при этом количество нулей на их счетах стремительно убавилось, но они были рады, что через четыре года смогут снова увидеть и те скамейки, и те жасминовые кусты...

А Камо так и вовсе завел себе «дембельский календарь»! В большую коробку Катя положила 1461 конфетку, маленькие жасминовые леденцы, и каждый вечер, возвращаясь с прогулки, Камо шел к своему «календарю» и съедал одну сладкую жасминовую облатку.

Катя устроилась работать в престижном лицее. Хорошие преподаватели биологии с заграничной стажировкой даже в этом элитном районе «на дороге не валяются»!

Камо тоже «официально» служил. Разумеется, прежде всего, как и предполагал Мотя, его попробовали «пристроить к делу» в Ясенево. Но Камо, в ходе «собеседования» с тамошними специалистами-кинологами, очень ловко «прикинулся валенком» – он не скрывал, конечно, своего понимания русского языка, но по уровню интеллекта представился пятилетним ребенком – вертлявым, любопытным, непослушным и туповатым. От него с сожалением отстали, дав рекомендацию использовать его как объект исследования в академических учреждениях.

И он числился «объектом исследования» сразу в двух институтах – в питерском Институте мозга человека Российской академии наук (хотя и не был человеком...) и в московском Институте русского языка им. В. В. Виноградова Российской академии наук (хотя и не говорил по-русски...).

Не будучи «субъектом» он, естественно, и зарплаты никакой не получал, а навешивать на себя какие-то датчики или «за просто так» отвечать на «дурацкие вопросы» экспериментаторов он не любил. Бывал он в обоих институтах (особенно в питерском) не часто, только когда Катя считала какой-то из предложенных экспериментов действительно важным. Тогда она вызывала такси (Камо терпеть не мог намордника, а без него в метро не пускали) и они ехали или на Волхонку, или на вокзал. В последнем случае в дорожную сумку обязательно клали из коробки число конфет, равное предполагаемому сроку поездки. В Питер ездили только в СВ и, признаться, Камо это нравилось...

А вот Мотя работать не стал. Всякое проявление чьей бы то ни было власти, давление чужой воли, необходимость подчиняться какому-то жесткому распорядку дня, вызывали у него идиосинкразию – его просто мутило, когда он представлял себе, что должен обязательно присутствовать где-то с 10 до 17 часов и бегать в кабинет по вызову шефа. Катя прочла в энциклопедии, что идиосинкразия «часто возникает после первого контакта с раздражителем». Она, конечно, сразу поняла, что это было связано с таинственным декабрьским исчезновением Моти, и никогда не поднимала тему его «трудоустройства».

Камо очень доволен был тем, что Мотя, как правило, целыми днями оставался дома. Он лежал в комнате Моти, слушал очередной диск с какой-нибудь аудиокнигой, и ждал того момента, когда Мотя обратится к нему со словами:

– Ну, песий морд, подь сюда, ответь мне, псина, чем скалярное поле отличается от электромагнитного?

И после этого начиналась их странная беседа – говорил только Мотя, а Камо или радостно кивал, облизывая длинным языком собственный нос, или, разбрасывая по сторонам свои огромные волосатые уши, отрицательно мотал головой. И чем дальше, тем реже эти уши работали в «вентиляторном режиме» – Камо все глубже понимал современную физику.

А Мотя погрузился в мир мифологии и эвереттики. Его все больше привлекала так нелепо прервавшаяся работа у Стерна. Разумеется, он поддерживал связь с ним по e-mail и был в курсе новостей миссии «Новые Горизонты».

И когда на лентах информационных агентств появилось сообщение об отмене проекта, Мотя сильно расстроился. В сообщении говорилось:

«Национальное агентство по аэронавтике США (NASA) отложило программу запуска автоматического аппарата к Плутону. Такое решение принято по финансовым соображениям. Когда в 1996 году были приняты два проекта запуска исследовательских аппаратов к Плутону и спутнику Юпитера Европе, суммарная стоимость этих проектов оценивалась в 800 млн. долл. Однако в процессе работы величина затрат выросла до 1,3 млрд. долл.

Поэтому NASA решило сосредоточиться на исследовании Европы. Предполагается, что аппарат к спутнику Юпитера стартует в январе 2006 года. Что касается исследования Плутона, то NASA ставит перед собой задачу разработать более дешевый проект, который позволит достичь планеты к 2020 году. Первоначально предполагалось, что аппарат будет запущен в 2004 году и достигнет планеты в 2012-м».

Однако Стерн сообщил Моте, что «еще не вечер», что битва за бюджет продолжается, и что если удастся все-таки раздобыть где-то дешевый плутоний (а пути к этому в последнее время наметились) и мощный ракетный двигатель, то деньги будут. В любом случае его, Стерна, группа продолжает работу и он ждет новостей и от Моти – что там видно в системе Плутона с точки зрения эвереттической астрологии?

Получив это письмо, Мотя сам написал «в контору». Вскоре ему позвонили. Вечером, когда Катя вернулась с работы, Мотя сказал, что завтра с утра за ним придет машина и он уедет на недельку «в командировку». Куда и зачем – они с Катей не обсуждали. Не обсуждала этого Катя и с Камо, когда они остались одни. И только изредка, встретившись понимающим взглядом, они поспешно отводили глаза, и Катя молча начинала чесать Камо за ухом. Но прошла неделя, и Мотя вернулся живым и невредимым, причем был он весел и даже сказал, что в такие командировки готов ездить и чаще...

А некоторое время спустя выяснилось, что американцы закупают 11 килограммов диоксида изотопа плутония-238 в России для изготовления источника энергии космического зонда к Плутону. Показав это сообщение на экране монитора Камо, Мотя довольно ухмыльнулся и сказал:

– Вспомни, псина, что я однажды говорил тебе – я ни о чем не жалею! И сегодня повторяю это еще раз!

А вечером Камо услышал, как Мотя говорил Кате:

– Стерн просил дешевый плутоний – пожалуйста! Всего по миллиону долларов за килограмм – почти даром. Если бы его делали в Штатах, он стоил бы почти в сто раз дороже! А в Челябинске-40, на «Маяке», и миллиону рады... Там, конечно, по сравнению с серно-вонючим Кыштымом, до которого всего несколько километров, почти Париж, но на весь этот «Париж» только два театра – драматический и кукольный, в котором у тамошнего Петрушки на штанах заплатки ставить некуда...

Тут он оборвал себя, поняв, что опять, вероятно, сказал лишнее...

И потому, как будто в чем-то оправдываясь, стал рассказы-вать, что в Интернете он нашел не только описание Озерска (бывшего Челябинска-40), но и других деталей миссии к Плутону.

Так, говорил Мотя, оказалось, что на ракету-носитель Атлас-V будут установлены российские двигатели РД-180, которые соберут на НПО «Энергомаш» в Химках, буквально «в двух шагах» от их дома в Крылатском всего за 16 месяцев. И стоить каждый двигатель будет лишь 10 миллионов долларов, что эти двигатели разгонят станцию до 16 километров в секунду, и потому аппарат до Луны долетит всего за 9 часов, а до Юпитера – за 13 месяцев, что Юпитер ускорит его до 21 километра в секунду...

Катя прервала его, и, улыбнувшись, сказала:

– А о том, что в Кыштыме воняет сернистым газом, а у тамошней куклы Петрушки рваные штаны, тебе, конечно, рассказывали еще в младшей группе Димонского детсада. Ладно, Штирлиц, мы с Камо внимаем каждому твоему слову и верим, что в успехе проекта Стерна будет и твоя лепта.

И, поскольку это было сказано искренно, Катина вера ее не обманула...

Глава VIII. Тайны Лонга

Вам, без сомнения, когда-нибудь случалось слышать голос, называющий вас по имени... Признаюсь, мне всегда был страшен этот таинственный зов... День обыкновенно в это время был ясный и солнечный... но, признаюсь, если бы ночь самая бешеная и бурная, со всем адом стихий, настигла меня одного среди непроходимого леса, я бы не так испугался ее, как этой ужасной тишины среди безоблачного дня... Н. В. Гоголь

Когда Катя предрекала, что Мотя внесет свою лепту в осуществление проекта Стерна, она не знала, что как раз лепту он уже внес. А, точнее, целых пять лепт, что в два с половиной раза больше библейского вдовьего дара!

Дело в том, что перед отъездом из Греции Мотя зашел в нумизматический магазин и купил подарок для Стерна – маленькую монету в 5 лепт 1912 года с дыркой посередине и изображением совы. А сова, как известно, олицетворяет мудрость, и чеканилась на греческих монетах еще с античного периода.

Монета была выбрана не случайно. Рассматривая витрину, Мотя вспомнил, как Катя рассказывала ему о том, что в 1912 году русский режиссер Владислав Старевич на студии Ханжонкова снял документальный фильм (покадровая съемка!) о развитии головастика. И в голове у Моти, когда он увидел сову и цифры года и вспомнившего Катин рассказ, возникла цепочка образов, в которых развитие технического прогресса обогащает мудрость познания окружающего мира...

Когда на одном из первых обсуждений проекта была утверждена схема полета с пролетной траекторией мимо Плутона и безвозвратным уходом зонда в межзвездное пространство, Мотя сказал Стерну, что по греческому обычаю всякий, покидающий этот мир безвозвратно, должен иметь при себе мелкую монету, чтобы заплатить Харону за помощь в пересечении границы вечности. И подарил пять лепт.

Было решено, что эта монета будет размещена на зонде. Стерн сказал, что как всякий законопослушный американец он ответственно относится ко всем своим финансовым обязательствам, даже если это обязательства перед мифологическими персонажами. Зонд – его детище и он должен проводить его в дальний путь как положено. И добавил, что надеется – в данном случае это поможет получше рассмотреть лицо Харона, когда зонд приблизится к нему и Харон обратится за своей законной платой.

Но монета – это вклад «материальный». А Катя, конечно, имела в виду творческие результаты. Мотя работал над поставленной задачей основательно и в первую очередь попытался рассмотреть ономастический изоморфизм. То есть он хотел понять, как соответствуют друг другу имена, наименования и описания мест в греческой мифологии и названия объектов системы Плутона.

Он уже прочел массу статей и книг по истории и культуре Древней Греции. Но корпус источников по этой теме столь обширен, что неудивительно – он еще многого не знал.

Но одно он знал точно – главным объектом его исследования будет «Дафнис и Хлоя» Лонга. То, что его встреча с Катей и фантастическая трансформация Камо не были «случайно» связаны с этим текстом, не вызывало у него и тени сомнения. Да и спасительная для его психики работа над переводом в американском кампусе лишний раз подтверждала таинственность определяющей роли «Дафниса и Хлои» в его судьбе.

А «формально» Мотя объяснял свой выбор тем, что это был единственный объемный и полностью сохранившийся текст античного буколического романа. Время его создания – II в. н. э. – соответствовало завершению формирования корпуса древнегреческих мифов и, следовательно, обеспечивало полноту фольклорных источников – песен пастухов. А характерное для буколического романа «отвлеченное действие на фоне абстрактного пейзажа», ярче всего проявляло именно структурные формы отображаемого мира, что и требовалось для изоморфических сопоставлений с реальностью.

Прежде всего, следовало произвести отождествление «географических объектов» и героев романа с мифическими персонажами и реальными астрономическими объектами.

Так, он отождествил остров Лесбос с мифологической ойкуменой и реальной солнечной системой. И уже в первых строках романа проявился главный объект исследований миссии Стерна. Это была «роща, нимфам посвященная». Роща находилась на границе Лесбоса и бескрайнего моря, состояла из множества отдельных деревьев разного размера и, в то же время, была целостным образованием. И Мотя в физической реальности сопоставил ей пояс Койпера – недавно открытый пояс астероидов за орбитой Нептуна на границе Солнечной системы.

И в соответствии с такой трактовкой он скоро нашел и упоминание о зонде Стерна – станции «Новые Горизонты». В романе говорилось о том, что «множество людей, даже чужестранцев, приходили сюда», т. е. в рощу (или в пояс Койпера, в понимании Моти). Эти «приходящие люди», конечно же, были те новые объекты, которые регулярно открывали в поясе Койпера астрономы, а станция «Новые Горизонты» сегодня овеществляла собой образ приходящего издалека «чужестранца».

Конечно, всякое отождествление имеет свои границы – и времен'ые, и сущностные. Разные объекты могут быть очень схожими «здесь и сейчас» в одном и совершенно различными «там и тогда» – в другом. Так, заяц, спасаясь от собаки, может проявлять чудеса лисьей хитрости, но не имеет с ней ничего общего, наслаждаясь капустным листом.

И, зная об этом, Мотя ничуть не удивился, когда в образе старика Филета разглядел Солнце. «Одной только песней своею управлял я стадом большим быков», – говорит Филет, и Мотя понимает, что речь здесь идет об управлении движением огромного «стада» объектов солнечной системы. Но этот образ богаче, чем кажется на первый взгляд. Управление Филетом-Солнцем осуществляется не «силой», а именно песней, которая как лейтмотив содержит в себе и гравитационную силу, но не только ее!

В этой песне есть и магнитные, и световые и даже акустические мелодические фразы. И в последнее время акустика планет и звезд стала все больше привлекать внимание астрономов. От холодного, ровного, водопадного шума в атмосфере Титана до симфонии тибетских мотивов и фантазий «а-ля Им-ма Сумак» венгерского астронома Золтана Колача, познакомившего нас с акустикой переменных звезд.

И Филет демонстрирует эти мелодии музыки сфер: «И казалось, будто слышишь разом поющих несколько флейт: так звучно играла свирель. Понемногу силу снижая, он перешел к напевам понежнее. С великим искусством он показал, как следует стадо пасти под разный напев...»

Обо всем этом он писал Стерну и обсуждал с ним стратегию дальнейшего анализа романа.

Но было в его работе и то, о чем он не говорил никому. Он был потрясен тем, что текст «Дафниса и Хлои» однозначно подтверждал правило фрактального подобия квантовой истории по отношению к ним с Катей.

Первый раз он подумал об этом, когда встретил в тексте имя Доркона. Решив проверить, насколько часто встречается это имя, он нашел только, что Доркон был отцом некоей Бостри-хи, подозреваемой в краже денег в IV веке до н. э., Дорконом звали убитую в бою в 617 году лошадь персидского царя Хоз-роя, тогда же, в первой половине VII века, это имя встречается в книгах уроженца Египта Феофилакта Симокатта и, наконец, Дорконом называется современная российская фирма, производящая профессиональные системы орошения.

И вот имя, возникающее в истории с периодом в 1–2 тысячи лет, оказалось принадлежащим человеку, столь сильно повлиявшему на их судьбу! И описание поступков Доркона у Лонга поразительно напоминало то, свидетелем чего был сам Мотя в жизни...

Это значит, что Мотя нашел тот ген «универсумного генетического кода», который оказался общим для ветви мультиверса «Дафниса и Хлои» и сегодняшней реальности Кати и Моти!

И Мотя, конечно же, быстро определил, кто из персонажей романа соответствует Плутону и Харону. Его анализ показал, что оба определяются вполне однозначно.

Плутон в тексте представлен Дионисофаном, владельцем той «рощи», которая, как уже понял Мотя, являлась отражением пояса Койпера. И было сказано о нем – «Был он богат, как немногие, и благороден душой, как никто». Что касается богатств, то это очевидно – пояс Койпера содержит их во множестве и во всех смыслах – и материальные, в виде вещества многочисленных своих объектов, и интеллектуальные – загадки происхождения, структуры и взаимодействий этих тел.

А вот благородство его души Мотя обнаружил в том, как Дионисофан-Плутон приобрел главного своего спутника – Харона. Согласно тексту, Дионисофан собрал на пир всех самых богатых своих сограждан (наиболее массивные объекты пояса Койпера, говоря современным астрономическим языком) и по тому, кто согласился считать своими «браслеты чистого золота» выбрал себе спутника. «Никто не признал их, только Мегакл, возлежавший на верхнем конце стола, – ибо был он стар...».

Браслеты из чистого золота – это метафора тесной связи. А расстояние между Плутоном и Хароном – всего 20 тысяч километров – значение уникально малое для планет и их спутников в солнечной системе.

И очень важным является указание на «старость» Мегакла-Харона. Оно подтвердилось, когда было установлено, что Плутон и Харон имеют совершенно различный химический состав и не могут представлять собой результат распада когда-то единого небесного тела. Харон, прежде чем стать спутником Плутона, прожил свою долгую и своеобразную жизнь...

После этого Моте стало ясно, что обнаруженный им изоморфизм требует, чтобы у Плутона и Харона были и еще спутники. По меньшей мере, два – Дафнис и Хлоя, их родные дети. И он сообщил об этом Стерну.

Стерн отнесся к этому предсказанию очень серьезно и сумел убедить руководство НАСА провести специальный поиск новых спутников Плутона на орбитальном телескопе Хаббл.

И каково же было Мотино торжество, когда на лентах информационных агентств появилось сообщение пресс-службы НАСА: «В ходе наблюдений за девятой планетой солнечной системы Плутоном с помощью космического телескопа Хаббл, исследователи получили информацию, что Плутон может иметь не один, а три спутника».

Так сбылось предсказание Кати о Мотиной «лепте» в проекте Стерна...

Но эта лепта оказалась последней – больше Мотя на связь со Стерном не выходил. Это не было следствием его «творческого кризиса».

Конечно, иногда, в неизбежные у всякого моменты тягостных сомнений, Мотя думал о том, что он слишком оптимистично подходил к возможности найти еще что-то новое в уже почти выученном наизусть тексте.

Раз в сто лет, говорят, расцветает столетник-алоэ,

Мы, скорее всего, никогда не увидим цветы.

И блуждают в ночи одинокие Дафнис и Хлоя,

И вовеки не вырваться им из слепой темноты.

Эти строчки Люче вспоминались ему в такие минуты. Но, памятуя о том, что уныние – это смертный грех, Мотя преодолевал себя и снова брался за работу.

А прервал он контакт после того, как побывал по приглашению в той «конторе», которая когда-то так вовремя «подала ему руку помощи» и... подвесила его судьбу на ниточку, которую могла обрезать в любой момент.

Когда Мотя приехал по вызову, ему разъяснили, что участие Моти в проекте Стерна теперь «не соответствует изменившимся приоритетам» и что поэтому «есть мнение» – общение со Стерном целесообразно прекратить. Это общение, конечно, не преступление, просто сегодня оно «несвоевременно». Разумеется, решать должен был сам Мотя, «у нас демократическая страна», но... «Да, кстати, – улыбнулся Моте вежливый собеседник, – из достоверных источников стало известно, что сумма на Вашем счете в Сбербанке сократилась в 10 раз. Вероятно, операционистка нажала не ту клавишу. Это, конечно, техническая ошибка, но исправить ее трудно...».

Мотя согласился с тем, что время теперь другое и он немедленно учтет «имеющееся мнение». А ошибку в Сбербанке, конечно же, исправят – Мотя был уверен, что там работают профессионалы, чувствующие пульс времени и знакомые с «самыми последними мнениями» на этот счет...

Все это было высказано (и выслушано!) весьма «корректно» и с приличествующим ситуации постным выражением лиц собеседников.

А в голове у Моти пульсировали строчки недавно открытого им для себя поэта Владимира Строчкова:

Скажем, Дафнис и Хлоя, как дафнии в хлорке, какой пятилетку – и пяти минут не протянут на здешнем скотском дворе.

Но, разумеется, эта яркая и злая экспрессия надежно изолировалась от визави маской простоватого, но понятливого конформиста, которую натянул на себя Мотя...

Маска оказалась очень неприятной. Но выглядела вполне естественно. Мотя после этой «беседы» еще не раз мысленно возвращался к анализу своего поведения, и уж самому-то себе солгать не мог – эта позорная маска потому была принята в «конторе» за его истинное лицо, что ее характер соответствовал чему-то у него внутри. Чему-то такому, что было противно его разуму, но реально жило в подсознании. И это означало, что в том, найденном им в «Дафнисе и Хлое», гене «универ-сумного генетического кода», должно было быть заложено это «противное разуму» нечто.

И он нашел его! Помог ему в этом классик – Фридрих Энгельс. В работе, которую в России знал всякий интеллигент в возрасте старше Христа (она просто входила в обязательный курс марксистско-ленинской философии), но которую Мотя прочитал лишь в ходе своих исследований – «Происхождение семьи, частной собственности и государства» – Мотя нашел объяснение своего морального изъяна.

«Любовные отношения в современном смысле имеют место в древности лишь вне официального общества Пастухи, любовные радости и страдания которых нам воспевают Феокрит и Мосх, Дафнис и Хлоя Лонга, – это исключительно рабы, не принимающие участия в делах государства, в жизненной сфере свободного гражданина».

Так вот в чем дело! Были, оказывается, в подсознании Моти «латентные гены» рабской психологии. И иногда они «играли». Осознав это, Мотя уже вполне целенаправленно «выдавливал из себя» эти капли рабства. И, в первую очередь, делал это в своей работе.

Вынужденно прекратив общение со Стерном, Мотя, разумеется, не прекратил ее. Он надеялся, что его предсказание двух новых спутников Плутона – не последнее открытие эвереттического изоморфизма в тексте великого романа.

В процессе исследования Мотя, к своему удовольствию, убедился в том, что его предположение о фрактальном характере структуры этого текста отнюдь не было оригинальным! Вот что он обнаружил в книге Иоганна Петера Эккермана, литературного секретаря великого Гете.

В записи от 9 марта 1831 года Эккерман приводит такое высказывание великого поэта: «Вы, наверно, знаете: Курье нашел во Флорентийской библиотеке рукопись с одним из центральных мест «Дафниса и Хлои», отсутствовавшим в прежних изданиях. Должен признаться, что я всегда читал это произведение в неполном виде и восторгался им, не чувствуя и не замечая, что подлинная его вершина отсутствует. Но это тем более свидетельствует о его совершенстве: наличествующее настолько удовлетворяет нас, что о недостающем и не догадываешься».

То, что Гете так тонко почувствовал и определил фракталь-ность – «наличествующее настолько удовлетворяет нас, что о недостающем и не догадываешься» – совершенно не удивило Мотю. Такой знаток и ценитель готики, как Гете, не мог ее не почувствовать. Ведь готика пронизана фрактальностью. Заинтриговало Мотю то, какой же эпизод отсутствовал в тексте до находки Курье во Флорентийской библиотеке?

И он с особым вниманием перебирал их один за другим. И обратил внимание на подмеченную Гете «многоцентровость» текста. Гете ведь отнюдь не случайно сказал, что Курье обнаружил один из центральных эпизодов. И Мотя находил все новые и новые «центры», имеющие отношение к его главному интересу.

Так, он был уверен, что не является случайным и рассказ Филета-Солнца о своей юношеской любви – «И сам я был молод и любил Амариллис». Амариллис была холодна к Филе-ту и, как он говорил, «Я свирели свои разбивал за то, что коров моих они чаруют, а Амариллис ко мне не влекут». Мотя считал, что эти образы вскрывают наличие на периферии солнечной системы холодной звезды, «бурого карлика», которая столь далека от Солнца, что «почти не слышит» его «призывной свирели». Но не надеялся, что зонд Стерна сможет ее обнаружить. В поясе Койпера не могло быть столь массивных объектов – их давно обнаружили бы или непосредственно, или по их влиянию на другие тела, а когда зонд достигнет облака Оорта, он будет уже вряд ли работоспособен, даже несмотря на российский плутоний. Так что как открыть Амариллис, Мотя не знал.

Однажды Мотя нашел стихотворение Андрея Ходановича, которое тут же прочел Камо:

Париж. Версаль. Холодный мрамор статуй.

Извечный праздник Дафнисов и Хлой.

Насмешливый коварный соглядатай

С погибельной безжалостной стрелой.

Мотя сказал, шутя, что автор несколько поверхностно представляет себе нравы Версаля тех времен, когда там устанавливались античные статуи. Там, скорее, творился другой праздник – «Сатиры и нимфы». И, как сказано о них в энциклопедии, «хитрые, задиристые и похотливые, сатиры резвились в лесах, гонялись за нимфами и менадами, устраивали злые каверзы людям». И как раз Эроса «с погибельной безжалостной стрелой» там можно было встретить крайне редко – похоть и любовь вещи разные.

Но Камо неожиданно серьезно отреагировал на слова Моти, и у них завязался долгий разговор. Как всегда, когда Камо хотел сообщить что-то необычное, это требовало большого внимания со стороны собеседника. Но этот разговор, как потом не раз вспоминал Мотя, стоил затраченных усилий и времени.

Именно тогда и были «высказаны» важные соображения Камо, который активно помогал Моте в его работе. Так, оказалось, что Камо считал: за «обязанностями» Эроса возбуждать чувственность скрывается функция творения первосущности, материи, а ее бог-творец Эрос – это и есть то самое скалярное поле, которое, по теории Линде, породило огромное древо «наших» ветвей мультиверса. Не зря Эрос говорит у Лонга: «И я вовсе не мальчик, и если я мальчиком с виду кажусь, то на самом деле я Кроноса старше и всех его веков».

Стихотворение Ходановича Мотя нашел, осуществляя поиски «генетического материала», попавшего из романа Лонга в творческие продукты других авторов. Так, очень любопытными оказались и перевод В. Я. Брюсова, и вариант оригинальной комедии «Дафнис и Хлоя» артиллерийского офицера времен Первой мировой войны Павла Муратова, и роман Ю. Нагибина «Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма и застоя». Все это еще и еще раз подтверждало Моте справедливость его оценки фрактального потенциала текста и обогащало понимание первоисточника новыми красками.

Мотя пока не рассматривал явно болезненно-порнографических реплик романа Лонга. Но не потому, что не видел научной ценности такого рассмотрения. Просто эта работа была лично ему неприятна, и он откладывал ее «на потом», благо и без этого материалов хватало.

Вот, например, оказалось, что православная церковь, несколько стыдливо дистанцируясь от демонстрации своего интереса к этому языческому первоисточнику, тем не менее, не открещивалась от него. И Мотя нашел такое тому подтверждение: «Ректор Саранского православного духовного училища протоиерей Александр Пелин выступил одним из соучредителей художественного проекта «Саранск – Санкт-Петербург. Традиции русского авангарда в творческой группе «Кочевье»... В рамках мероприятия состоялась презентация художественного альбома «Дафнис и Хлоя», куда вошла буколическая поэзия саранского протоиерея Виктора Зимина. По словам о. Виктора, цикл лапидарных стихов на темы романа античного автора Лонга был создан в студенческие годы более двадцати лет назад, еще до принятия им священного сана».

Вспоминая время от времени свое последнее посещение «конторы», Мотя, конечно, огорчался невозможностью после этого творческого общения со Стерном, ему явно не хватало понимающего собеседника, хотя утешал он себя тем, что благополучный финал истории о Дафнисе и Хлое гарантирует благополучие их с Катей любви. Ведь Дафнис и Хлоя в книге Лонга – это Мотя и Катя «здесь и сейчас».

Но, вполне точно определившись «в личном плане», ни Мотя, ни Камо, так и не решили «загадку Курье» – как оказалось, они не нашли в тексте эпизода, самого важного для понимания космических последствий их собственных судеб.

Может быть, и по причине своей изоляции от научного сообщества – оно уже начинало приобретать черты мультисоциума, и две отдельные клетки не могли полноценно функционировать вне организма...

Глава IX. Старт в бессмертие

– Как можно такою позднею порою отправляться в такую дальнюю дорогу! Н. В. Гоголь

Несколько лет ничего внешне приметного не происходило с Катей и Мотей. Как и было им обещано, через четыре года Моте выдали заграничный паспорт и они с Катей и Камо раз в год на месяц ездили в Грецию, на Лесбос. И Катя, и Мотя очень любили эти поездки.

Каждый раз, вернувшись в Москву, они вспоминали, как сразу после приезда, «едва стряхнув дорожную пыль», они шли осматривать свой «огород». И как они сидели за врытым в землю столом, тем самым, за которым их познакомил Доркон, на котором, под жасминовым кустом, был заварен чай и разлит по стаканам и кружкам и забелен молоком, как были выложены баранки, привезенный из России свежий ситный и пшеничный хлеб, крутые яйца, масло и телячья голова и ножки. (Последнее – специально для Камо)... Но месяц пролетал быстро, и они снова возвращались в «болото быта».