Текст книги "Искатель, 2008 № 06"

Автор книги: Сергей Юдин

Соавторы: Журнал «Искатель»,Юрий Кемист,Елена Руденко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Я закрыл Илиаду и сел у окна,

На губах трепетало последнее слово,

Что-то ярко светило – фонарь иль луна,

И медлительно двигалась тень часового.

Я так часто бросал испытующий взор

И так много встречал отвечающих взоров,

Одиссеев во мгле пароходных контор,

Агамемнонов между трактирных маркеров.

Так в далекой Сибири, где плачет пурга,

Застывают в серебряных льдах мастодонты,

Их глухая тоска там колышет снега,

Красной кровью – ведь их – зажжены горизонты.

Я печален от книги, томлюсь от луны,

Может быть, мне совсем и не надо героя,

Вот идут по аллее, так странно нежны,

Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.

Так прошло три месяца. Компьютер, библиотека, встречи со Стерном, изучение русского языка, Катины письма по Интернету и, изредка, ее телефонные звонки – вот и все, что составляло жизнь Моти.

Да еще музыка. Он слушал записи классики, интуитивно выбирая то, что помогало ему преодолеть комплекс «одиночества на чужбине». Мотя и не знал, что, оказывается, американский ученый, создатель музыкальной фармакологии Роберт Шофлер, предписывал с лечебной целью слушать все симфонии Чайковского и увертюры Моцарта, а по мнению французских ученых прослушивание «Дафниса и Хлои» Равеля может быть прописано лицам, страдающим алкоголизмом. Нет, алкоголизмом Мотя не страдал, но слушал Равеля с удовольствием. Может быть, для профилактики?..

Казалось, что так все и будет продолжаться еще год, после чего нужно будет решать, что делать дальше.

Однако судьба распорядилась иначе...

Это был, в общем-то, просто очередной рабочий семинар, на котором обсуждались вопросы энергоснабжения станции. Правда, на нем присутствовал корреспондент «Ассошиэйтед Пресс», который отслеживал этот проект, но ничего сенсационного от этого обсуждения он не ждал.

В целом было ясно, что энергетической основой всего проекта мог быть только изотопный термоэлектрический генератор на плутонии. В далеких от Солнца областях никакие фотоэлементы разумных размеров обеспечить космический аппарат энергией не могли, а энергоисточники на других радиоактивных изотопах своим гамма-излучением могли испортить аппаратуру. И только у плутония-238 все было «в порядке» – 10–12 килограммов его диоксида могли дать почти 200 ватт, потребных для всех приборов в течение 20 лет работы станции.

А гамма-излучение было при этом столь слабым, что избежать его опасности было просто – решили вынести контейнер с плутонием на штанге в 2–3 метра длиной. Это обеспечивало вполне приемлемую надежность.

Но когда перешли от высоких технологий к грубой «прозе жизни», выяснилось, что стоимость энергетического плутония-238, если его изготовлять в Америке, наверняка «съест» финансирование разработки и изготовления нескольких важных научных приборов. И тут участники семинара начали искать выход, позволяющий и «науку не ущемлять», и решить «энергетическую проблему».

Мотя, который оказался здесь, в общем-то, случайно – в тот день у них с доктором Стерном было запланировано обсуждение структуры цикла мифов о Хароне – слушал тем не менее обсуждение внимательно. И, когда возник вопрос о стоимости энергетической установки, он вспомнил, что впервые услышал о плутониевом источнике энергии еще студентом, когда проходил практику в Димоне.

В Димону он попал по недоразумению – когда факультетская секретарша заполняла документы, необходимые для получения допуска, в приемную вошел декан и стал торопить ее – документы нужны были срочно. И, как частенько бывает в спешке, она перепутала строчки в специальном бланке – вместо никому не известного Мотиного места рождения, секретарша указала Димону, где на самом деле прошло его детство в семье, взявшей на воспитание подкидыша. И эта ошибка позволила Моте получить допуск на тогда еще «текстильную фабрику».

Именно там Мотя и услышал «краем уха» обсуждение того, куда девать «ненужный» для военных плутоний-238, бывший одним из побочных продуктов получения оружейного плутония-239. Вопрос этот уже долго и безуспешно обсуждался на «текстильной фабрике» везде, даже в слесарной курилке, где и уловило его ухо Моти...

И Мотя знал, что, как всегда, если не находится убедительного единственного варианта решения, вопрос «замораживают». Так случилось и с плутонием. То есть «лишний» энергетический плутоний-238 решили «пока» просто хранить. Это, конечно, потребовало дополнительных расходов – специальный склад, охрана, контроль – но то, что тайное владение атомным оружием дело недешевое, в Израиле не было ни секретом, ни неожиданностью...

Вспомнив обо всем этом, Мотя, увлеченный общей энергией «мозгового штурма», неожиданно для самого себя предложил купить нужное количество плутония в Израиле.

Идея имела полный успех – все понимали, что если в Израиле действительно есть нужное количество плутония, то уж с ним-то Госдеп сумеет договориться!

Корреспондент «Ассошиэйтед Пресс» спросил:

– А вы уверены, что в Израиле есть десять килограммов плутония?

Мотя понял, что, вероятно, «сболтнул лишнего», но отступать было уже некуда, и он ответил:

– Я, разумеется, не знаю, сколько килограммов плутония выработал наш гражданский реактор в Димоне (он голосом выделил это определение – гражданский), но это ведь можно быстро выяснить по дипломатическим каналам...

На следующий день ленты мировых информационных агентств были полны сообщениями о том, что «израильский ученый-атомщик Мордехай Вануну предложил НАСА купить в Израиле плутоний для обеспечения миссии к Плутону». В комментарии к этому сообщению говорилось также, что «...однако до настоящего момента правительство этой страны не сделало однозначного заявления о наличии или отсутствии ядерного оружия в своем распоряжении. Израиль отказывается присоединиться к Соглашению о нераспространении ядерного оружия и не допускает присутствия международной инспекции на АЭС Димона, сообщает Ассошиэйтед Пресс (Associated Press)».

А еще через два дня Мотю пригласили в израильское консульство и довольно сухо сказали, что его стажировка в Юго-Западном исследовательском институте досрочно закончена и попросили вернуться в Израиль в течение трех дней...

Выйдя из консульства, Мотя похлопал себя по бокам, но ни раны, ни крови на нем не было. По крайней мере, пока... Мотя ясно осознавал, чем обернется для него столь стремительное возвращение. Язык мой – враг мой! И, разумеется, он не поспешил в кассу аэропорта...

Он сразу позвонил Кате и рассказал, что произошло. Катя мгновенно поняла, какая угроза нависла над Мотей. Она решила, что дело настолько серьезно, что Моте следует обратиться в российское консульство и попросить визу в Россию, рассказав о случившемся и объяснив, что он обручен с российской девушкой и собирается на ней жениться. А пока поселиться в какой-нибудь тихой гостинице и не ходить больше в израильское консульство.

Сама она уже через месяц заканчивала стажировку и должна была вернуться в Москву, где они поженятся и уж тогда никакие Гоги-Магоги их не разлучат!

В российском консульстве к его рассказу сначала отнеслись с подозрением. И даже попросили «не устраивать политических провокаций».

И в этот момент консульские датчики внутренней прослушки записали: «Значит, суждено мне будет восемнадцать лет в тюрьме «Шикма» сидеть на маце и воде...» Сказав такие слова, Мотя заплакал и разжалобил всех россиян.

Тогда попросили его зайти через три дня. Сначала Мотя просто просидел, закрывшись в номере кампуса, где он остался жить и после «окончания» его стажировки; он не отрывал глаз от телевизора и слушал все новостные программы – не объявлен ли он в международный розыск?

Спасло Мотю от умопомешательства в эти дни то, что он решил перевести на английский маленькую поэму русского поэта Кирилла Кожурина «Дафнис и Хлоя». Текст был сложным для перевода, автор декорировал его оборотами XVIII века, что придавало тексту особый аромат, но и очень затрудняло работу переводчика.

Но именно это было сейчас и нужно Моте – загрузить свой мозг интенсивной работой, чтобы не дать ему истощить себя бесплодными гаданиями о возможных действиях против него «Моссада».

И Моте удалось это. К вечеру третьего дня он закончил перевод и, сраженный усталостью, заснул. А уж во сне он наслаждался текстом в подлиннике так, как будто русский язык был ему родным.

Дафнис и Хлоя

Дафнис

С зелеными очами Хлоя!

Когда тебя я вдруг узрел,

Совсем лишился я покоя.

Ах, сделать разве мог бы что я

Эрота против острых стрел,

С зелеными очами Хлоя?

Над гладкою рекою стоя,

Весь век бы на тебя смотрел...

Совсем лишился я покоя!

И так смотря, узнал давно я,

Чье тело всех белее тел,

С зелеными очами Хлоя,

И губы чьи нежней левкоя,

А голос слаще филомел...

Совсем лишился я покоя!

Какого б выпить мне настоя,

Чтоб взор мой был, как прежде, смел,

С зелеными очами Хлоя?

Свирель на грустный лад настроя,

Я будто песнь души пропел.

Совсем лишился я покоя...

Над мною сжалься, дева, коя

Виной тому, что я сгорел,

С зелеными очами Хлоя!

Совсем лишился я покоя!

Хлоя

О, юноша лавророжденный,

Жемчужина Герейских гор!

Возможно ли не быть влюбленной

В твой лик, еще не опушенный,

В застенчивый, в твой синий взор,

О, юноша лавророжденный?!

Мотив услышав изощренный,

Из звуков сотканный узор,

Возможно ли не быть влюбленной?!

А стан твой полуобнаженный

Меня тревожит с давних пор,

О, юноша лавророжденный!

Взирая с грустью затаенной

И затаив немой укор,

Возможно ли не быть влюбленной?

Но ты проходишь, удаленный,

И шаг – увы! – твой слишком скор,

О, юноша лавророжденный!

Ах, бедной деве исступленной,

В тебе встречающей отпор,

Возможно ли не быть влюбленной?!

Тобой навек завороженной,

Той, в чьей душе горит костер,

О, юноша лавророжденный,

Возможно ли не быть влюбленной?!

А вот когда он снова пришел в консульство, атмосфера общения оказалась столь теплой и семейной, что его даже угостили чашечкой кофе!

И какой-то очень обаятельный чиновник сообщил ему, что российский консул в Марокко лично посетил его двоюродного дядю в Маракеше! И передал не только приветы от страдающего под гнетом тель-авивских ястребов племянника, но и буханку московского хлеба с баночкой красной икры.

– Какому маракешскому дяде? – искренно удивился Мотя.

– А такому! – ответил обаятельный чиновник и рассказал, что дело Моти рассмотрено весьма внимательно и, естественно, его генеалогия была проверена («До седьмого колена», – ухмыльнулся чиновник), прежде чем было принято решение дать ему визу в Россию.

– Но я не знаю ни про какого дядю в Марокко! – повторил Мотя.

– Это неважно, – улыбнулся обаятельный чиновник. – Главное, что мы о нем знаем... Наши люди его разыскали, нашли с ним общий язык («не арабский», – улыбнулся чиновник), и теперь мы готовы будем принять его с хлебом и солью, если он захочет навестить вас в вашей новой московской квартире.

– Где?! – не сдержал удивления Мотя.

– А на Осеннем бульваре, – спокойно сообщил чиновник. – Именно там Моссовет выделил жилье будущим молодоженам.

И добавил в заключение, уже вставая, и показывая этим, что прием окончен:

– Ключи от квартиры, где, как говорят у нас в России, в буфете на тарелочке с голубой каемочкой лежат деньги на первое время, вы получите в ЗАГСе в момент регистрации брака с Екатериной Масловой. Билет на самолет до Москвы – завтра, здесь. Зайдите часика в два, сразу после обеда...

У себя в номере Мотя, словно щенок, спущенный с поводка, прыгал, играл на какой-то свистульке и распевал песни.

Вдруг в дверь постучали. Когда Мотя ее открыл, на пороге стояла скромно, но очень изящно одетая китаянка. Потупив глаза, она молчала. «Губы ее нежнее роз, а уста ее слаще меда», – почему-то мелькнуло в голове у Моти.

При виде столь совершенного образца покорности и смирения, Мотя подумал, что, вероятно, своим шумом он помешал этой фее преуспеть в усвоении какой-нибудь копенгагенской трактовки квантовой механики, и она пришла просить его вести себя тише.

Раскаиваясь в собственной распущенности, Мотя тем не менее спросил, как зовут мисс и не откажется ли она поужинать вместе с ним?

Мисс Ли Кэни, как оказалось, вовсе не была в претензии к Моте за его шумливость, а поужинать не отказалась, поскольку действительно забыла о еде при подготовке вопросов студентам к завтрашнему зачету по теории вероятностей. Мотя воодушевился, сказав, что в этих вопросах он знает толк и сейчас же поможет ей!

Ужин заказали прямо в номер, и тут же присели на краешек кровати, чтобы рассмотреть распределение Стьюдента в контексте вероятностной гипотезы Менделя...

И как-то так получилось, что Мотя ее поцеловал и лег с нею рядом. А она, увидев, что он в силе к делу уже приступить и весь полон желанья, приподнявши его – ведь он лежал на боку, – ловко легла под него и навела его на ту дорогу, которую он до сих пор отыскивал...

Но тут зазвонил телефон! Мотя взял аппарат, и на дисплее увидел – этот звонок от Кати!

– Да, Катя!

– С тобой все в порядке?

– Конечно! А ты?

– Я в порядке, но очень боюсь за тебя!

– Не стоит, родная...

– Смотри! Консула слушай и дверь на запоре держи!

– Доркону привет!

– И тебе от него! И до встречи...

– До встречи, родная...

Мотя смутился, положил телефон и хотел было взяться за тетрадь, но мисс Ли Кэни, его удержавши, сказала: «Вот что еще нужно тебе, Мотя, узнать. Я ведь женщина с опытом, а Катя девица. Давай я тебя научу...»

Но Мотя только руками взмахнул и подальше отсел. И Ли Кэни грустно вздохнула, оправила юбку и ушла...

Если бы Мотя знал, от какой опасности его спас Катин звонок, он бы, наверно, совершил хадж в городок Баддек на острове Кейп Бретон у побережья Канады, где похоронен изобретатель телефона Александр Грехэм Белл!..

Глава VI. Катины страсти

Что же сильнее над нами: страсть или привычка? Или все сильные порывы, весь вихорь наших желаний и кипящих страстей – есть только следствие нашего яркого возраста и только по тому одному кажутся глубоки и сокрушительны? Н. В. Гоголь

После отъезда Моти в Америку, Катя продолжала и «пасти своих барашков» в гимназии, загружая в их головы непонятную латынь – «морулы, бластулы, гастулы», и водить туристические группы, рассказывая любопытствующим об образцах окаменевшего леса в этнографическом музее. Насыщенный трудовой день приносил усталость, но это ей сейчас и было нужно – оставшись без Моти, она не знала, чем заполнить время ожидания, когда ее не поглощала работа. Всех мужчин избегала она – и среди окружающих людей, и среди музейных богов, любя свою девичью жизнь.

А по вечерам она занималась с Камо. Он уже освоил классический курс гимназии по литературе и бился с собой за то, чтобы освоить и физику. Она давалась ему труднее, да и Катя немногим могла помочь – она сама знала физику плохо. Но Камо нашел выход – он садился рядом с Катей у монитора, и Катя искала разные образовательные сайты в Интернете или ставила какой-нибудь диск с анимационными обучающими программами.

И только ночью, лежа с открытыми глазами, вспоминала она даже не самого Мотю, а тот поцелуй, который она ему подарила у Доркона. Сладко тогда становилось душе, и хотелось мгновение это продлить, а тут дрема туманила разум и кто-то другой, не Мотя уже, властно ее обнимал, иные уже приносили подарки, иные ж много богатых даров обещали...

И еще грезились ей какие-то городские картины – солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем...

И саму себя она видела – в ярко-желтом шелковом платье с черной бархатной отделкой. Что было дальше – она не помнила, ибо сон, когда он овладевал ею, бывал глубоким и долгим, и вырывал ее из сладкого забытья только пронзительный, как свист бормашины, писк будильника, или ощущение настойчивой ласки теплого и шершавого языка Камо, лизавшего ее руку, случайно свесившуюся с края кровати.

Так начинался ее очередной день, и так продолжалось вот уже много недель. Только иногда, по воскресеньям, если собиралась достаточная по численности группа желающих, Катя уезжала с ними в экскурсию на западное побережье, в Сигри, через старинный монастырь в Лимоносе и горную пустыню с «окаменевшим лесом».

Очень любил такие поездки Камо, который своим возбужденным повизгиванием всегда поддерживал предложение слегка отклониться от маршрута и заехать на пляжи в Эресе. Хотя купаться, вслед за Камо, уже рисковали немногие, все-таки осень даже на Лесбосе – осень, но довольны в результате оказывались все – и те, кто смывал с себя дорожную пыль в мелких и все еще теплых лагунах, и те, кто так и не решившись войти в зеркальную лазурную гладь залива, с удовольствием рассматривал развалины раннехристианских базилик V века.

Несколько докучали Кате настойчивые ухаживания Доркона, который не упускал случая заехать в гимназию для очередных «методических консультаций» и регулярно приглашал Катю «поужинать» вместе с ним – то под предлогом какого-то местного праздника, то проявляя удивительную осведомленность о государственных праздниках России, а то и «просто так», связывая свое желание с тем, что «сегодня совершенно чудесная погода...».

Катя почти всегда отказывалась, ссылаясь на усталость или необходимость подготовки к урокам. О своих занятиях с Камо она не рассказывала никому. И вообще, Камо считался обыкновенным домашним псом, который вытащил свой «счастливый собачий билет», обретя такую хозяйку, как Катя.

До конца стажировки оставалось совсем немного, Доркон все более грустнел, а Катя – томилась ожиданием отъезда. И вдруг однажды вечером, когда она, в преддверии скорого расставания, не смогла отказать Доркону и все-таки приняла его приглашение, раздался звонок от Моти, и Катя узнала о случившейся с ним беде.

В это время они с Дорконом сидели в уютном ресторанчике в небольшой рощице, или, точнее, засаженном деревьями самом большом митиленском сквере, расположенном недалеко от порта. Посадки были очень продуманы. Создатели рощи использовали все три естественные разновидности деревьев – огромные, средние и маленькие. Посаженные одновременно лет тридцать тому назад, они образовали удивительный ансамбль.

Огромные стволы, словно колонны, поддерживающие купол небес, окружали широкие стеклянные окна ресторанных залов, совсем не заслоняя вида. Потом взор проникал сквозь поясок из сосен средних размеров, а замыкал перспективу живой частокол совсем низкорослых деревьев с пышными кронами, а все место вокруг него заросло диким акантом, шиповником, можжевельником, чертополохом и низкою ежевикою.

Получалась очень контрастная перспектива, создававшая впечатление большой рощи, подобной той, что раскинулась у подножья старинной византийской крепости на холме, который хорошо был виден напротив, через портовый залив.

Доркон, заказывавший в этот момент меню ужина, слышал разговор Кати с Мотей и, естественно, спросил, что случилось? Катя не умела лукавить и тут же рассказала обо всем Доркону.

Доркон понял, что это сообщение вырвало Катю из тех сетей, которые он сегодня расставил, чтобы покорить ее сердце – теперь мысли о Моте не отпустят Катю весь вечер. Конечно, он, как мог, стал утешать Катю, но утешения эти результата не дали, поскольку не были искренними.

И, понимая, что и сегодня он опять не добьется цели, Доркон налег на вино так, что туман окутал его ум, а язык стал сам дозволять себе речи. И речами этими он так испугал Катю, что предстал ей, будто перерядившись, насколько возможно, в дикого зверя. И скоро Катя сказала, что сильно устала и хочет домой.

Сильно огорчился Доркон, но перечить не. стал и пошел ее провожать. Катя позвонила домой и вызвала Камо – что б он ее встретил. Конечно, прямо говорить с Камо Катя не могла, но у них уж давно сговорено было, как вызывать друг друга – дважды по семь безответных телефонных гудков.

Катя с Дорконом вышли из зала, прошли между колонных стволов, по аллее, усыпанной желтой хвоей, миновали осеннюю рощу и подошли к густым зарослям низкорослых сосен...

И тут Доркон словно обезумел – он схватил Катю за руки и потащил ее в заросли чертополоха. Катя испуганно упиралась, но Доркон, бормоча что-то о скорой разлуке и своей страсти, умолял: «Обо мне вспомяни...». И, не отпуская Катиных рук, требовал, чтобы она поцеловала его «прощальным поцелуем».

Катя отталкивала руки Доркона, кричала, забыв, где она находится, по-русски: «Помогите!..», но уже чувствовала, что силы ее оставляют, и из глубины подсознания, помимо ее воли, возникает сладкая тяга к поцелуям... Та тяга, которой она однажды в реальности уступила с Мотей, и которой постоянно уступала в ночных грезах с молодыми, средними, полудетьми и разрушающимися стариками, холостыми, женатыми, купцами, приказчиками, армянами, евреями, татарами, богатыми, бедными, здоровыми, больными, пьяными, трезвыми, грубыми, нежными, военными, штатскими, студентами, гимназистами...

– А-а-а-и!.. – вдруг резко, со всхлипом, даже не вскрикнул, а взвизгнул Доркон и отпустил Катины руки...

И в то же мгновение Катя увидела, что на правом предплечье Доркона, вцепившись в него мертвой хваткой, висит Камо. Катя отскочила в сторону и приказала: «Камо, ко мне!»

Камо разжал пасть, шлепнулся на землю и подбежал к Кате. Он часто и тяжело дышал, длинный язык вываливался из пасти, а бешеный белый огонь, который выплескивали его глаза, казалось, мог расплавить и кирпич.

Доркон мгновенно протрезвел от боли и, боясь позора, молча бросился бежать, прижимая левой рукой правую...

На следующий день Доркон приехал в гимназию и просил у Кати прощения. Но Катя и сама чувствовала себя виноватой – видела же, что уже в ресторане он потерял над собой контроль, нужно было просто вызвать такси и отправить его домой. А она этого не сделала и теперь догадывалась, почему.

Те видения, которые всплыли в ее сознании из ночных грез в момент нападения Доркона, явно пришли из других ветвей мультиверса, о котором ей говорил Мотя. И в этих ветвях, как теперь стало ей ясно, она вовсе не была такой целомудренной и стыдливой, как в этой своей жизни. А потому винить в произошедшем только Доркона было бы просто несправедливо – она сама провоцировала его и хотела, пусть и неясно, «не нарочно», и этой грубости, и этой ласки.

Но ничего этого она не открыла Доркону, а только поцеловала его в щеку, погладила по правой руке и сказала, что это и прощальный и прощенный ее поцелуй.

Пораженный Доркон посмотрел на нее с восхищенной тоской и вдруг сказал:

– Я знаю, что теперь мы разойдемся, «как в море корабли». И потому я хочу, чтобы ты была счастлива и у вас с Мотей все было хорошо. И не просто хочу, но знаю, что для этого нужно сделать. Чтобы Моте в вашем консульстве в Америке действительно помогли, ты должна рассказать все о себе и о нем одному человеку, который здесь и сейчас представляет ту силу, которая у вас является властью. А уж сколь велика эта сила, я узнал еще на втором курсе нашей родной «педагожки»... Вот номер телефона, по которому ты должна ему позвонить. Но только не говори, что узнала о нем от меня.

Катя хотела еще раз поцеловать Доркона, но он отстранился, встал и ушел, сказав на прощанье:

– Ты уже поцеловала меня, и этого довольно. А умру – слезу пролей...

Катя тут же позвонила и встретилась... с коммерческим директором того турагентства, в котором она подрабатывала! Вот уж воистину, «когда на клетке слона ты видишь надпись «буйвол» – не верь глазам своим»...

Сначала он слушал ее рассеянно и несколько раз пытался узнать, кто дал ей этот его телефон, но, услышав, что Мотя когда-то работал в Димоне на текстильной фабрике, он дослушал Катю внимательно и твердо сказал: «Все теперь у вас будет хорошо!»

...А много позже, уже в Москве, Катя узнала, что Доркон вскоре после ее отъезда нелепо погиб. Однажды он переходил улицу, и в этот момент произошел относительно слабый подземный толчок, не редкий в тех краях. Доркон сбился с шага, а водитель ехавшего ему наперерез грузовика на мгновение потерял управление автомобилем, и в результате Доркон оказался под колесами. В происшествии не был виноват никто – стихия не ответственна перед человеческими законами и ее последствия не рассматриваются в судах...

Конечно, она рассказала Моте о том, как погиб Доркон; только, застыдясь, о своем поцелуе ничего не сказала; и решили они почтить своего благодетеля – назвать в его честь своего первенца, когда придет тому время.

И вспомнила Катя последние слова Доркона, и поняла, что предчувствовал он уже тогда, чем обернется для него самого спасение их с Мотей счастья, и заплакала горько...

Глава VII

Обустройство в России

и сотрудничество со Стерном

Это все выдумки. Так вот вдруг придет в голову, и начнет рассказывать... Я и знаю, что он шутит, а все-таки неприятно слушать. Вот эдакое он всегда говорит, иной раз слушаешь, слушаешь, да и страшно станет. Н. В. Гоголь

На регистрации в аэропорту Сан-Антонио, из которого Мотя вылетал в Нью-Йорк, чтобы пересесть на рейсовый самолет Аэрофлота до Москвы, он неожиданно для себя встретился с мисс Ли Кэни, которая, как оказалось, случайно летела тем же рейсом. У нее в Нью-Йорке жила мать, и она ехала к ней на день рождения.

В самолете мисс Ли рассказала Моте историю своей жизни – как ее родители бежали из Китая, их родного города Кай-фын-фу, того самого, где сохранились древние рукописи с отрывками о приходе Христа, которые были вырезаны из Торы, распространенной в Европе раввинами талмудической эры. В XIX веке эти Свитки Закона и другие еврейские манускрипты были проданы протестантским миссионерам.

Родители спасались от ужасов «культурной революции» Мао Цзэдуна, а она родилась уже здесь, в Америке. Вспоминала, как было трудно, как вначале не хватало денег на учебу и она даже хотела бросить ее.

Но однажды она услышала, что «Американские университеты – это то место, где российские евреи преподают математику китайцам». И она твердо решила стать математиком, чтобы преподавать теорию вероятностей тем, кто еще не понял, что в нашем невероятном мире все возможно...

В аэропорту Нью-Йорка они расстались, хотя мисс Ли и предлагала Моте задержаться на денек, чтобы с ее помощью осмотреть перед отъездом этот мировой город. Мотя чуть было не поддался этому соблазну, но вовремя вспомнил Катин звонок в университетский кампус...

В Москве Мотю встретили. Стоял декабрьский мороз, и дубленка с норковой шапкой, которые ему надели прямо у трапа самолета, оказались совсем не лишними. До тех пор Мотя не знал холодов ниже минус десяти. А тут было под тридцать!

Но кто и почему прислал за ним машину, куда она отвезла Мотю, где он исчез и чем был занят почти месяц, прежде, чем им с Катей сыграли марш Мендельсона во Дворце Бракосочетаний подмосковного города Дзержинский, Мотя впоследствии никогда не вспоминал и никому не рассказывал.

А вот о свадьбе в роскошном Дворце, который гостеприимно раскрыл перед ними свои двери на Томилинской улице в доме 14/А, что в центре треугольника, образованного улицами Лесной, Лермонтовской и Дзержинского, говорил много и охотно. И вспоминал при этом, как один из женихов, дожидавшихся своей очереди поставить штамп в паспорте, читал своей невесте стихи Татьяны Киркоян:

И дорогой любви мы с тобою вдвоем

Не идем, а парим над землею,

Вместе мы до конца эту песню споем,

Как не спели бы Дафнис и Хлоя.

«Не хватало только детского хора из гимназии для девочек-сирот моливосского приюта жертв межнациональных конфликтов», – непременно добавлял он, вспоминая эту сцену...

Только однажды, много лет спустя, кое-что об этом самом холодном декабре в своей жизни, он рассказал Камо. А случилось это вот при каких обстоятельствах.

Чудесным майским вечером Мотя и Катя с Камо гуляли недалеко от своего дома. Была пора соловьиного пения, известная тем, что в это время даже пень «березкой снова стать мечтает». Над лесом звучал весенний хор, в котором, согласно закону Менделя, сливались воедино все соловьиные голоса – от дисканта до сопрано. Мотя не был пнем, и, когда они свернули с улицы налево, на лесную тропинку, он нежно обнял Катю.

Увидев это, один из охранников, «сберегавших покой» жителей элитного поселка «Сосновка», сказал своему напарнику:

– Глянь, Вован, как этот жидяра нашу девку оприходовал!

Вован повернул голову и лениво спросил:

– Где?

– Да вон, у кусточков! – сказал охранник и протянул руку в нужном направлении.

На его несчастье это услышал чуть отставший от Моти и Кати Камо.

Прыжок, щелчок челюстей, хруст костей прокушенной ладони, истошный вопль охранника и яростный крик Моти:

– Камо, ко мне!

Слушался Камо беспрекословно, и это спасло его – охрана не решилась стрелять в направлении убегающего Камо, поскольку на линии огня были люди – Мотя и Катя.

Разумеется, с помощью изрядного количества зеленых бумажек, обладающих, как известно, универсальным терапевтическим действием, возникший было конфликт уладился.

А когда дома Камо, виновато виляя хвостом, объяснил-та-ки Моте причину своей агрессивности (это потребовало довольно длинной беседы, в ходе которой Мотя задавал вопросы, на которые Камо отвечал «Да!» или «Нет!» соответствующими кивками своей ушастой головы), Мотя, отправив Катю спать и оставшись с Камо «с глазу на глаз», сказал:

– Ты сегодня чуть не совершил две большие ошибки! Во-первых, совершенно не следовало обращать внимание на слова этого чурбана. Он не хотел нас обидеть, и, может быть, вовсе даже не злой, а просто глупый. А ты, напав на него, мог раскрыть важную тайну – свое понимание языка! А во-вторых, если уж случился такой «прокол» и ты из благородных побуждений случайно раскрылся, то нужно было идти до конца и, пусть даже виляя хвостом, «выжимать» из ошибки все – извлечь для себя пользу по полной программе! Я через это прошел и, честно скажу, ни о чем не жалею. Лучше быть здоровым и богатым в Москве, чем бедным и больным в Шикме...

Да за знание языка тебе «в охране» цены бы не было – сидел бы сейчас не здесь, а в Ясенево имел бы этаж!..

Но первой твоей ошибки никто не заметил – не оказалось в сторожке охраны корреспондента «Ассошиэйтед Пресс», а вторую ты еще можешь совершить.

Он тяжело вздохнул и добавил:

– Когда разлюбишь меня и Катю...

...После свадьбы молодожены действительно поселились на Осенней улице в Крылатском (это по Рублевке и, не доезжая километра полтора до кольцевой – направо), в новой квартире. Вот как описывала ее Катя, приглашая в гости свою «маму» – директора детдома из деревни Шаблово, что под Ко-логривом.