Текст книги "Архитектор Душ VIII (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

И пока щупальце тянулось, мой разум окутали странные мысли.

«А что, если это ловушка?» – шептал голос паранойи.

Слишком уж гладко все шло. Абсурдный первый тест, который я прошел с блеском, отвечая в стиле шизофреника. Идеальный второй этап. И теперь – вот это. Тело без видимых причин смерти. Задача, не имеющая решения в рамках классической макроскопии.

Может быть, они знают? Может быть, Император, СБРИ или кто там дергает за ниточки этой кукольной олимпиады, специально создали такие условия? Условия, в которых обычный коронер сдастся, а человек с Даром… человек с Даром не устоит перед соблазном заглянуть за грань.

Это ведь идеальный полигон. Камеры, наблюдатели, стресс. Если я сейчас использую магию, засекут ли они всплеск? Есть ли среди членов комиссии «видящие» или приборы, фиксирующие возмущения на уровне магических эманаций?

Или, может быть, все проще? Может быть, это не тест на выявление «нелегалов», а негласное соревнование одаренных?

Я скосил глаза (мысленно, в физическом мире мои веки были плотно сомкнуты) в сторону соседнего стола. Дубов. Щеголь, пижон, весельчак. Есть ли у него сила? Или у тихой, уставшей Марии Елизаровой?

Я ничего не знал о них. Виктория призналась в своем даре – физическом усилении. Это магия? Безусловно. Родовая, легальная или полулегальная, но магия. А остальные?

Если предположить, что нас всех здесь собрали не случайно…

«Бред, – одернул я сам себя. – Ты слишком много думаешь о заговорах, Виктор. Иногда сигара – это просто сигара, а труп – это просто труп».

Если я сейчас ничего не предприму, мы провалим задание. Напишем какую-нибудь чушь про «острую коронарную недостаточность» без морфологического подтверждения и поедем домой с позором. Меня-то этот вопрос волнует меньше всего, а вот Докучаев точно расстроится. И Виктория, думаю, тоже. Все же мы работаем в паре, а значит, ответственность за наш успех тоже лежит отчасти на мне. Она со своей стороны сделала все, что могла.

Я глубоко вздохнул. Что ж, была не была.

Я отбросил сомнения, позволяя привычному чувству «расширения» сознания захватить меня.

Мир вокруг растворился. Исчез гул вентиляции, исчез запах формалина. Осталась только пустота и тусклое, угасающее свечение остаточной памяти, привязанное к телу старика.

Это было похоже на то, как если бы я смотрел старую, выцветшую кинопленку.

Вот он лежит в постели. Темно. Тепло. Одеяло колется.

Чувство покоя. Глубокого, всеобъемлющего покоя.

Никакой боли. Никакого страха. Никакого удушья или спазма.

Он просто… устал.

Его сердце, старый, изношенный мотор, который честно отработал семьдесят восемь лет, вдруг решило, что с него хватит.

Один удар.

Пауза. Долгая, тягучая пауза.

Второй удар. Слабее. Тише.

И… всё.

Темнота.

Никаких теней убийц. Никаких ядов, сжигающих внутренности. Никакого электрического разряда.

Он просто заснул и перешел границу, даже не заметив этого. Смерть пришла к нему не как старуха с косой, а как старый друг, который положил руку на плечо и сказал: «Ты прожил замечательную жизнь, вырастил детей, понянчил внуков и каждому дал столько, сколько позволяли твои силы. А теперь пора отдыхать».

В ускоренном темпе я увидел почти всю его жизнь с рождения и на мгновение удивился. Это действительно был Хороший Человек с больших букв в каждом слове. Жил правильно, по чести. Жену любил, не изменял. На детей руки не поднимал, воспитывал словом и наставлением. И они, благодарные ему, отвечали взаимностью до последних дней его жизни.

Разорвав связь, я вынырнул из видения и резко открыл глаза. Свет ламп на мгновение ослепил меня, заставив поморщиться.

Я стоял, опираясь руками о стол, и тяжело дышал, словно пробежал стометровку.

Виктория смотрела на меня с тревогой. Она уже закончила копаться в кишечнике и теперь ждала моего вердикта.

– Ну? – спросила она тихо. – Придумал что-нибудь, гений? Или нам писать «смерть от загадочных обстоятельств»? И чего ты дышишь так часто? Погружался в чертоги разума, как какой-нибудь великий детектив?

Я выпрямился, разминая затекшую шею, затем взял полотенце и вытер руки.

– Если мы ничего не нашли, коллега, – произнес я громко и отчетливо, чтобы мой голос записался на камеру и был услышан комиссией, – если мы исключили все насильственные причины, все травмы, все видимые патологии… То, по принципу бритвы Оккама, остается самый простой вариант.

Я посмотрел на спокойное, умиротворенное лицо старика.

– Он умер своей смертью.

Виктория уставилась на меня так, словно я предложил ей станцевать джигу на секционном столе. Ее брови взлетели вверх, скрываясь под шапочкой.

– Ты серьезно? – прошептала она, наклоняясь ко мне через труп. – Виктор, это олимпиада! Всеимперский конкурс! Они не могли привезти нам тело, которое просто… умерло! Это же скучно! Должен быть подвох! Яд кураре! Редкий тропический паразит! Микроинсульт в стволе мозга, который мы проглядели!

– В том-то и дело, – парировал я, сохраняя невозмутимость. – Вся загадочность этого случая именно в том, что никакой загадки нет.

Я взял пинцет и указал на сердце, лежащее в лотке.

– Посмотри на миокард. Дряблый, истонченный. Посмотри на сосуды. Склероз. Да, критического стеноза нет, но резервы сердца исчерпаны. Это называется физиологическая смерть. Старость, Виктория. Он просто тихо ушел. Заснул и не проснулся.

– Но… – она попыталась возразить, хватаясь за соломинку профессионального недоверия. – А вдруг это функциональный яд? Калий? Инсулин?

– Следов инъекций на коже нет, – отрезал я. – Мы осмотрели каждый сантиметр. Даже под языком и между пальцами. Никаких точек вкола. Желудок пуст, значит, перорально ничего не принимал.

– Может, газообразный яд? Угарный газ?

– Кровь темная, жидкая. При отравлении CO она была бы ярко-алой, карминовой. Нет, Вика. Здесь нет криминала.

Она замолчала, глядя на органы, разложенные на столике, словно пытаясь силой мысли заставить их признаться в скрытой патологии. Она брала в руки почки, разрезала их еще раз, всматривалась в срез печени. Бубнила что-то себе под нос, явно перебирая в голове справочник редких болезней.

Я ждал. Я знал, что она профессионал. И рано или поздно логика победит паранойю.

Наконец, она с громким звоном бросила пинцет в металлический лоток.

– Я сдаюсь, – выдохнула она, срывая маску с лица, чтобы нормально вдохнуть. – Я не вижу ничего. Вообще ничего, за что можно было бы зацепиться. Твоя версия – единственная, которая не требует натягивания совы на глобус.

– Что ж, – я улыбнулся уголками губ. – Тогда сходимся на мнении, что он умер своей смертью? Диагноз: Ишемическая кардиомиопатия на фоне общего атеросклероза и старческой инволюции органов. Причина смерти: острая сердечно-сосудистая недостаточность.

Степанова посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, словно пыталась заглянуть мне в саму душу или прочитать мысли. На лбу женщины прямо была бегущая строка, на которой так и читалось «Громов, что ты задумал?».

– Ладно, – сказала она, махнув рукой. – Пусть будет по-твоему, граф. Если мы провалимся и окажется, что его укусила ядовитая муха цеце, я тебя лично придушу и скормлю органы этого покойника.

– Договорились, – кивнул я. – Но я предпочитаю думать, что мы правы.

Мы быстро, но аккуратно заполнили протокол. Описали все, что видели, и, что самое главное, все, чего НЕ видели. Отсутствие травм, отсутствие признаков отравления, отсутствие асфиксии. В заключении я вывел твердым почерком диагноз, который мы согласовали.

– Готово, – Виктория поставила свою подпись.

Я расписался рядом.

Мы подняли руки, сигнализируя комиссии.

– Стол номер один закончил, – громко объявил я.

Станислав Игоревич, который все это время курсировал между столами с видом надзирателя, подошел к нам. Он взял протокол, бегло просмотрел его, не меняя выражения лица, и кивнул.

– Принято. Можете привести себя в порядок и ожидать в коридоре.

Мы сняли халаты, перчатки, вымыли руки.

Выйдя в коридор, Виктория тут же прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза.

– Господи, как же я ненавижу такие случаи, – пробормотала она. – Когда вроде все понятно, но чувство, что тебя где-то надули, не отпускает.

– Расслабься, – сказал я, доставая телефон. – Мы сделали все, что могли.

Постепенно из зала начали выходить другие пары.

Дубов и Елизарова вышли минут через двадцать после нас. Барон выглядел взъерошенным, его усы потеряли идеальную форму, а шейный платок сбился набок. Мария была бледной, как полотно.

– Ну что? – спросил я их.

– Полная хрень! – в сердцах бросил Дубов, махнув рукой. – У нас там… в общем, мы написали механическую асфиксию, но я не уверен. Борозда какая-то странная, прерывистая… Черт его знает.

– А у нас, кажется, отравление, – поделился Андреев, который вышел следом. – Запах… странный запах от внутренних органов. То ли миндаль, то ли чеснок. Мы написали подозрение на мышьяк.

Я слушал их и понимал: комиссия действительно подготовила для каждого стола свою загадку. И простыми эти загадки не были.

Прошел час. Все пары закончили работу. Протоколы были сданы.

Нас снова пригласили в зал. Теперь тела были накрыты простынями, столы убраны, а инструменты вымыты и разложены по местам.

Пять пар выстроились в шеренгу перед столом комиссии.

Напряжение можно было резать ножом. В воздухе витал запах пота, антисептика и неприкрытых переживаний. Люди переминались с ноги на ногу, косились друг на друга.

Председатель комиссии, тот самый седой мужчина с бородкой, стоял в центре, держа в руках папку с нашими протоколами. Рядом с ним стоял Станислав Игоревич.

Председатель медленно обвел нас взглядом поверх очков.

– Что ж, коллеги, – произнес он, и его голос гулко разнесся по залу. – Вы проделали большую работу. Комиссия внимательно изучила ваши протоколы, сопоставила их с эталонными диагнозами и готова огласить результаты.

Он открыл папку. Листнул страницу.

В зале стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло окна.

– Задание было непростым, – продолжил он, словно издеваясь. – Мы специально подобрали случаи, которые требуют не только знаний, но и клинического мышления. Умения видеть главное и отсекать лишнее. Умения не искать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет. Или, наоборот, найти ее там, где все кажется очевидным.

Он помолчал.

Ну точно издевался, гад. Пускай мы все здесь профессионалы, но не у всех же выдержка такая же, как у меня, позволяющая договариваться с ЧВКшниками и не трястись под дулом пистолета, сохраняя хладнокровие.

– Итак, – начал председатель. Он неторопливо снял очки, протер их белоснежным платком и водрузил обратно на переносицу. – Ради разнообразия и поддержания тонуса ваших нервных систем, мы не будем следовать скучному порядку номеров. Начнем читать ваши отчеты вразнобой.

Он сделал многозначительную паузу, положив ладонь на стопку папок.

– Хочу также отметить важный нюанс. Пока вы работали скальпелями и логикой, наша экспресс-лаборатория не сидела сложа руки. Нам предоставлены результаты токсикологии и биохимии по каждому из случаев. Это позволит объективно подтвердить или опровергнуть ваши заключения, сделанные на основе макроскопической картины. Иными словами, у нас есть ответы в конце учебника, и мы сейчас сверимся с ними.

По рядам пробежал холодок. Одно дело – аргументировать свою точку зрения, опираясь на цвет пятен или плотность органов, и совсем другое – спорить с бездушными цифрами газового хроматографа.

Председатель наугад вытянул папку из середины стопки.

– Пара… – он прищурился, читая фамилии. – Екатерина Геннадьевна и Анна Павловна. Стол номер три.

Две женщины, стоявшие чуть поодаль, заметно напряглись. Одна из них нервно поправила очки.

– Ваш случай: женщина, тридцать два года, найдена в парке на скамейке. Внешних признаков насилия нет. Ваше заключение: «Переохлаждение». Вы описали бледность кожных покровов, переполнение мочевого пузыря, светлую кровь в сердце и отсутствие иных смертельных повреждений. Логично? Вполне. Для холодного осеннего вечера – классическая картина.

Председатель захлопнул папку.

– Однако, – это слово прозвучало как приговор. – Биохимический анализ крови показал критическое содержание глюкозы – тридцать пять ммоль на литр, а также наличие кетоновых тел. Токсикология чиста, алкоголя нет. Причина смерти – диабетическая кетоацидотическая кома.

В зале повисла тишина. Женщины растерянно переглянулись.

– Но… но признаки переохлаждения были налицо! – попыталась возразить одна из них.

– Были, – согласился председатель. – Как сопутствующий фактор. Она впала в кому и начала замерзать. Но убил ее диабет. При внимательном осмотре вы могли бы заметить характерный запах ацетона изо рта, который вы, к сожалению, пропустили или списали на специфику морга. А также сухость кожных покровов и тургор глазных яблок, характерный для обезвоживания. Вы увидели то, что было на поверхности, но не копнули глубже. К сожалению, вы выбываете.

Женщины опустили головы. Вердикт был жестким, но справедливым. В нашей работе «почти угадал» не считается.

Председатель отложил папку в сторону «отбракованных» и взял следующую.

– Далее. Господин Андреев и его напарница Елизавета Епифанова. Стол номер четыре.

Грузный Андреев подался вперед, вытирая платочком лоб. Я помнил его слова в коридоре про «запах миндаля».

– Мужчина, пятьдесят пять лет. Найден дома за обеденным столом. Ваше заключение: «Острое отравление цианидами». Основание: ярко-алая окраска трупных пятен, запах горького миндаля от полостей, полнокровие органов.

Андреев кивнул, подтверждая. Он выглядел уверенным. Казалось, он уже видит себя в финале.

– Смелое заявление, – покачал головой председатель. – И очень опасное, если оно ошибочно. Токсикология… отрицательная. Ни цианидов, ни других ядов не обнаружено.

У Андреева отвисла челюсть.

– Как⁈ А запах⁈ А цвет⁈

– Запах – вещь субъективная, коллега. Возможно, покойный любил амаретто или ел выпечку с миндалем перед смертью. А ярко-алый цвет пятен и крови обусловлен не блокировкой цитохромоксидазы ядом, а банальным переохлаждением трупа – окно было открыто настежь всю ночь. Истинная причина смерти – массивная тромбоэмболия легочной артерии. Вы так увлеклись поиском криминала, что пропустили огромный тромб-наездник в бифуркации легочного ствола. Вы выбываете.

Андреев выглядел так, словно его ударили пыльным мешком. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но махнул рукой и отвернулся.

Атмосфера накалялась. Из пяти пар осталось три.

Председатель взял следующую папку.

– Господин Дубов, госпожа Елизарова. Стол номер два.

Я скосил глаза на барона. Дубов стоял, вытянувшись в струнку, его усы, казалось, вибрировали от напряжения. Мария рядом с ним выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок.

– Молодая девушка, двадцать лет. Обнаружена в петле. Ваше заключение: «Механическая асфиксия при повешении». Вы детально описали странгуляционную борозду, отметили ее незамкнутость, косовосходящее направление, неравномерную глубину. Вы также указали на наличие пятен Тардье и кровоизлияний в грудино-ключично-сосцевидные мышцы.

Председатель сделал паузу, перелистывая страницу.

– Вы высказали сомнение в суицидальном характере из-за наличия горизонтальных ссадин на шее, не связанных с бороздой, и предположили возможность имитации повешения после удавления руками.

Дубов кивнул, нервно теребя пуговицу на своем модном пиджаке.

– Гистология подтвердила прижизненность странгуляционной борозды. Однако анализ подъязычной кости и хрящей гортани выявил переломы, характерные для сдавления пальцами рук, а не петлей. Петля была наложена позже, но еще в агональный период или сразу после остановки сердца, что дало смешанную картину. Ваше сомнение и детальное описание «лишних» ссадин спасло расследование. Вы не дали однозначного ответа «суицид», а указали на признаки борьбы. Это высший пилотаж. Вы проходите.

Дубов шумно выдохнул, и на его лице расплылась широкая, торжествующая улыбка. Он схватил руку Марии и потряс ее. Елизарова слабо улыбнулась в ответ, и в ее глазах блеснули слезы облегчения.

Виктория, стоявшая рядом со мной, ощутимо пихнула меня локтем в бок. Я повернул голову. Она улыбалась, глядя на коллег.

– Я за них рада, – шепнула она. – Они молодцы. Дима хоть и пижон, но глаз у него алмаз. А Маша заслужила этот шанс как никто другой.

Я кивнул, соглашаясь.

– Готовься, – сказал я тихо, глядя прямо перед собой, на председателя, который уже тянулся к оставшимся двум папкам.

– К чему? – переспросила Виктория, и в ее голосе проскользнула нотка нервозности.

– Праздновать нашу победу, – ответил я с абсолютной уверенностью.

– Ты слишком самоуверен, Громов, – прошипела она. – Это плохая примета.

– Это не примета. Это факт.

В зале снова стало тихо. Все взгляды скрестились на нас. Мы были «темными лошадками» – граф с сомнительной репутацией и амбициозная стерва. Идеальная мишень для пересудов.

– Итак, пара номер один, – объявил председатель, открывая протокол.

Мы оба кивнули, подтверждая присутствие.

– Ваш пациент – мужчина, семьдесят восемь лет, – начал читать председатель, пробегая глазами по строкам. – Найден в постели. Жалоб не было. Тело без внешних повреждений. Классический «глухарь» для патологоанатома, когда видимых причин нет, а человек мертв. Родственники были обеспокоены тем, что мужчина найдем мертвым слишком, как они выразились, спокойным.

Он поднял глаза от текста и посмотрел на нас поверх очков.

– Ваш ответ: «Смерть от естественных причин. Острая сердечно-сосудистая недостаточность на фоне ишемической кардиомиопатии, общего атеросклероза и возрастной инволюции органов». Вы утверждаете, что никаких токсинов, никаких скрытых травм, никаких асфиксий нет. Вы утверждаете, что старик просто умер.

Председатель замолчал. Он закрыл папку, но не отложил ее, а оставил лежать перед собой, накрыв ладонью.

Его взгляд стал тяжелым, пронзительным. Он смотрел на нас так, словно мы были студентами, которые пытаются списать на экзамене, и он это видит, но дает последний шанс признаться.

– Это очень простое заключение, – произнес он медленно. – Слишком простое для финала регионального этапа. Многие на вашем месте начали бы искать подвох. Искать невидимые яды, микроинсульты, рефлекторные остановки сердца от испуга. Но вы пошли по пути наименьшего сопротивления.

Он подался вперед, опираясь локтями о стол.

– Вы уверены в своем ответе? – спросил он, и этот вопрос прозвучал не как формальность, а как вызов. – Вы готовы поставить свою репутацию на то, что в этом теле нет ни грамма яда?

Я почувствовал, как рука Виктории нашла мою. Ее пальцы скользнули в мою ладонь и крепко сжали ее. Ладонь у нее была влажной и ледяной. Она дрожала. Всю ее браваду, всю ее стервозность как ветром сдуло. Сейчас, перед лицом сурового председателя, она была просто напуганной женщиной, которая боялась, что мы ошиблись. Что мы поверили в очевидное и попали в ловушку. Что я подвел ее своей самоуверенностью.

Как ребенок, честное слово. Эта мысль скользнула в голове и тут же испарилась. И как в ней только уживается такой характер? В пятницу мужику чуть череп не проломила, а щас дрожит, как осиновый лист.

Я слегка сжал ее пальцы в ответ, давая ей точку опоры. Спокойно, напарник. Я знаю то, чего не знают они. Я видел его смерть. Я был там, в его последнем воспоминании. И там не было никого, кроме Времени.

Я посмотрел на председателя. Прямо в его выцветшие умные глаза, которые явно пытались пробуравить меня взглядом.

– Да, – сказал я спокойно. – Это наш окончательный ответ.

Глава 17

Председатель комиссии выдержал паузу, которая показалась мне вечностью, хотя длилась от силы секунды три. Он смотрел на нас поверх очков, явно испытывая терпение и проверяя на прочность. Лицо Станислава Игоревича, стоявшего рядом, оставалось таким же каменным, как и прежде. Им сюда не хватало еще Колдеева с его постным выражением лица и рыбьими глазами. Вот это было бы идеальное жюри.

– На основании результатов лабораторных исследований, – начал председатель торжественным, почти судебным тоном, словно зачитывая результаты, – полученных из экспресс-лаборатории…

Он перевернул лист в папке, пробегая глазами по строкам с цифрами.

– Биохимический анализ крови показал уровень глюкозы 5,2 ммоль/л, что соответствует норме. Уровень мочевины и креатинина умеренно повышен, что коррелирует с вашим наблюдением о возрастном нефросклерозе, но не достигает значений, характерных для уремической комы. Электролитный баланс калия и натрия в пределах физиологических значений, что исключает острую метаболическую катастрофу.

Он сделал вдох и продолжил, чеканя каждое слово:

– Токсикологический скрининг методом газовой хроматографии и масс-спектрометрии на наличие летучих ядов, спиртов, наркотических веществ опийного ряда, барбитуратов и фосфорорганических соединений дал отрицательный результат. Гистологическое исследование миокарда выявило выраженную фрагментацию мышечных волокон, исчезновение поперечной исчерченности и массивные отложения липофусцина, что подтверждает диагноз «бурая атрофия миокарда».

Эвоно как. Уже успели сделать в экспресс лаборатории даже гистологический экспресс тест. Шустро они, конечно. Могут, когда хотят.

Председатель поднял голову и закрыл папку.

– Таким образом, ваше предположение о наступлении смерти в результате естественных причин, обусловленных возрастной инволюцией и сердечно-сосудистой недостаточностью, оказывается абсолютно корректным.

Я почувствовал, как пальцы Виктории, до этого сжимавшие мою ладонь мертвой хваткой, разжались. Она шумно, судорожно выдохнула, словно вынырнула с большой глубины. Ее плечи опустились, и вся фигура обмякла, лишившись стержня напряжения.

Я же остался стоять неподвижно, сохраняя на лице выражение вежливого внимания, не выражая ни радости, ни триумфа. Я всего лишь услышал подтверждение тому факту, который озвучил и сам.

– Благодарю, – произнес я спокойно, коротко кивнув комиссии.

– Хорошая работа, – скупо похвалил председатель и отложил нашу папку в стопку «прошедших».

Виктория окончательно отпустила мою руку и отступила на шаг, прислонившись бедром к соседнему столу. Я видел, как дрожат ее ресницы. Ей нужно было время, чтобы переварить этот момент.

И снова я словил диссонанс. Прошлой пятницей она размахивала кастетом, сегодня призналась, что занималась муай-тай и кикбоксингом. Откуда такая тряска? В чем причина? Неужели для нее эта олимпиада какой-то новый необходимый рубеж, который она просто обязана преодолеть любой ценой?

– Итак, последняя пара, – голос председателя вновь заполнил зал, возвращая нас к реальности. – Евгений Астахов, Людмила Писарева. Оставшийся стол номер пять.

Двое молодых людей, стоявшие в конце шеренги, синхронно выпрямились. Они выглядели собранными и уверенными в себе, что, как мне казалось, могло значить две вещи: либо они железобетонно уверены в своей правоте, либо глубокие самодуры. И то и другое имело во всех мирах одинаковое место.

– Как думаете, вы справились? – спросил председатель, беря в руки последнюю папку.

– Да, – твердо заявили оба в один голос.

Председатель открыл их протокол.

– Ваш случай: мужчина, сорок пять лет. Найден в гараже, в автомобиле. Двигатель был выключен, но капот теплый. Ваше заключение: «Отравление окисью углерода».

Он начал зачитывать их отчет. И чем дальше он читал, тем больше я понимал, что эта пара – серьезные конкуренты.

– «…При наружном осмотре отмечена характерная ярко-розовая, карминовая окраска трупных пятен и слизистых оболочек. Трупное окоченение выражено умеренно. При внутреннем исследовании кровь жидкая, светло-алого цвета. Во внутренних органах – полнокровие, также имеющее ярко-красный оттенок. На слизистой гортани и трахеи – следы копоти отсутствуют, что исключает нахождение в очаге пожара, но подтверждает ингаляционный путь отравления выхлопными газами…»

Отчет был подробным. Чрезвычайно подробным. Они описали каждое пятнышко, каждый оттенок цвета, каждый сосуд, обосновав поставленный вердикт с педантичностью человека, писавшего учебник.

Председатель закончил чтение и взял листок с лабораторными данными.

– Спектрофотометрическое исследование крови, – зачитал он, выдержав театральную паузу. – Уровень карбоксигемоглобина составляет шестьдесят восемь процентов. Смертельная концентрация.

Он снял очки и посмотрел на Астахова и Писареву.

– Ваше предположение абсолютно верно. Диагноз поставлен точно, описание патоморфологической картины исчерпывающее.

Молодые люди переглянулись и с облегчением вздохнули, позволив себе сдержанные улыбки.

Но в зале повисла вполне очевидная тишина с незаданным вопросом.

Математика – наука жестокая. И сейчас она работала против нас.

Председатель не спешил закрывать папку. Он постукивал пальцами по столу, глядя то на нас, то на Дубова с Елизаровой, то на последнюю пару.

– Однако, – произнес он, и это слово прозвучало словно выстрел стартового пистолета для нового витка нервотрепки. – Как мы озвучили в самом начале, регламент олимпиады строг. В Москву, на финальный этап, могут поехать только две группы. Квота ограничена, бюджет утвержден, и расширению не подлежит.

Он развел руками.

– А правильно ответивших у нас – трое. Три пары справились с заданием безупречно, установив верную причину смерти.

Со стороны второго стола, где стояли Дмитрий Дубов и Мария Елизарова, раздался громкий, отчетливый звук сглатывания. Барон побледнел, его усы, казалось, поникли. Мария вцепилась в край стола, как утопающий в соломинку.

Астахов и Писарева тоже перестали улыбаться, настороженно глядя на комиссию.

Только мы с Викторией стояли относительно спокойно. Я – потому что был уверен в себе, Виктория – потому что, кажется, израсходовала весь запас нервных клеток пять минут назад.

– Ситуация нестандартная, но предусмотренная правилами, – продолжил председатель. – А значит, необходимо обозначить, каким образом будет происходить дальнейший отбор. Это не будет дополнительной жеребьевкой, подбрасыванием монетки или новыми практическими заданиями. Мы не будем заставлять вас резать на скорость или отвечать на вопросы викторины.

Он положил ладонь на стопку из трех папок – нашей, Дубова и Астахова.

– Мы проверим качество вашей документации. Мы оценим, насколько полноценно, грамотно и профессиональным языком выданы утверждения в протоколах. Насколько точно ваше описание соответствует макропрепаратам и результатам анализов. Мы будем смотреть на стиль, на использование терминологии, на логику построения диагноза. В нашей работе, коллеги, протокол – это документ, который говорит за вас в суде. И он должен быть безупречен.

Он посмотрел на часы.

– Для этого нам нужно полчаса. Мы проведем сравнительный анализ трех работ. Три группы победителей, останьтесь, пожалуйста, в комнате ожидания. Остальные две группы, к сожалению, выбывают и могут быть свободны. Я благодарен вам за то, что вы приняли участие во Всеимперской коронерской олимпиаде. Будем ждать вас в следующий раз.

Потерпевшие поражение, понурив головы, потянулись к выходу. Кто-то бурчал под нос проклятия, кто-то выглядел подавленным.

Мы же вшестером направились в ту самую комнату с кожаными диванами, где всего пару часов назад тянули жребий.

Люди заняли свободные места, продолжая переживать и нервно ерзать.

Дубов рухнул на диван, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил шейный платок.

– Ну и дела… – выдохнул он, глядя в потолок. – Вот это поворот. Я думал, самое страшное позади.

Мария Елизарова села рядом, аккуратно поставив сумочку на колени. Она молчала, глядя в одну точку.

Астахов и Писарева заняли другой диван. Они о чем-то тихо шептались, бросая на нас косые взгляды. Они выглядели как отличники, которые уверены, что написали контрольную лучше всех, но боятся, что учитель может занизить оценку из вредности.

Я подошел к кулеру, налил себе воды. Пластиковый стаканчик приятно холодил пальцы.

– Хочешь? – предложил я Виктории.

Она кивнула.

Я налил второй стакан и подал ей.

– Спасибо, – она сделала глоток. – Как думаешь, у кого шансов больше?

Я посмотрел на конкурентов.

Дубов и Елизарова – их случай был сложным, с имитацией. Они проявили смекалку, заметили детали. Это плюс. Но описали ли они все достаточно четко? Дубов склонен к театральности, это могло отразиться и на бумаге.

Астахов и Писарева – более сухи и ближе к академической манере письма. Их описание признаков отравления угарным газом звучало как цитата из учебника. Это сильно.

И мы. Наш случай был самым «простым» с точки зрения диагноза, но самым сложным с точки зрения доказательства. Написать «ничего нет» так, чтобы это звучало убедительно – это искусство.

– У всех шансы равны, – ответил я честно. – Теперь это вкусовщина комиссии. Что им важнее – цветистость описания или лаконичная точность.

– Надеюсь, они ценят лаконичность, – усмехнулась Виктория. – Потому что мы с тобой войну и мир не писали.

– Краткость – сестра таланта, – напомнил я.

Мы остались ждать. Минуты тянулись медленно, перемалывая наши нервы. Полчаса. Тридцать минут, которые решат, кто поедет в Москву, а кто вернется в свои провинциальные морги до следующего раза, который неизвестно когда будет.

А неизвестно потому, что, покопавшись в недрах сознания этого тела, я выудил простую информацию: такой вот олимпиады за все годы работы Громовым в коронерской службе он не помнил ни разу. Либо она проходила где-нибудь в столице, либо ее решили провести впервые за… за сколько-то там лет.

Дверь комнаты ожидания открылась ровно через тридцать минут. На пороге стоял Станислав Игоревич, который просто кивнул нам, приглашая вернуться в зал.

Мы вошли. В зале уже убрали столы, кроме одного, и теперь это пространство казалось невероятно огромным и пустым. Казалось, если сейчас крикнуть, то гулкое не заставит себя ждать. Мы выстроились в шеренгу перед столом комиссии.

Председатель сидел в центре. Он не спешил начинать, перекладывая какие-то бумаги перед собой. Я видел, как он снял очки, протер их, снова надел. Этот человек определенно наслаждался своей властью над моментом.

Наконец, он поднял голову и оглядел нас. Его взгляд скользил по лицам, задерживаясь на каждом на долю секунды.

– Итак, – произнес он безэмоционально. – Обсуждение было жарким, но продуктивным. Мы взвесили все «за» и «против», оценили каждый нюанс ваших протоколов и готовы огласить окончательное решение.

Он сделал паузу, отпил воды из стакана.

– Начнем с первой пары, в отношении которой у членов комиссии единогласно не возникло никаких сомнений и разногласий.

Виктория на мгновение задержала дыхание, напрягшись, как пружина.

– Проверив формулировки, оценив логическую последовательность клинического мышления, грамотность использования медицинской терминологии и, что самое важное, смелость и точность в постановке вердикта, исключающего насильственную смерть там, где её нет, мы пришли к выводу, что…