Текст книги "Охота на дракона (сборник)"
Автор книги: Сергей Лукьяненко
Соавторы: Степан Вартанов,Александр Силецкий,Николай Романецкий,Владимир Щербаков,Таисия Пьянкова,Евгений Дрозд,Евгений Ленский,Владимир Трапезников,Владимир Чорт,Александр Копти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
– Что такое? – спросил Калинов.
– Я плачу, – тихо проговорила Джина.
– Зачем?
– Не знаю.
– Где тебя найти?
– Нет-нет, – быстро сказала она. – Я не хочу. И ты не хочешь. До свиданья.
И словно порыв холодного ветра пронесся у него в душе. Как кусок пустоты.
– Джина! – позвал он, но ответом ему было молчание.
И в самом деле, подумал он. Куда мне, столетнему старцу? Гипнозом не спасешься. Дисивер не делает тело моложе. Так что не будем заноситься… Есть проблема и требуется в ней разобраться. И дать Совету свои рекомендации. А потом спокойно дожидаться смерти… Ну, детки-ангелочки, казачки-разбойнички, завтра я вам устрою проверочку! Уж не обессудьте!
Он развернулся и отправился домой. Когда он проходил мимо джамп-кабины, ему вдруг очень захотелось войти туда и набрать знакомый индекс. Но он не вошел. Он еще раз вдохнул вечерний аромат и пошел спать.
* * *
Калинов поднялся в прекрасном настроении. Все было решено. Сегодня он должен закончить с этим делом. И нечего усложнять!.. Конечно, закрывать Дримлэнд – глупость неописуемая, но на место этих ангелочков поставить надо. Настоящие чувства, видите ли, им нужны, глубина… А вы заслужите сначала! И не нытьем да попискиванием, а делом. Как мы. Как наши отцы и деды!.. Отцы и деды, правда, делали все по-другому… Но нам, во всяком случае, и в голову не приходило требовать от них чего-то еще.
Он наскоро позавтракал, запустил домашний комплекс на уборку и отправился претворять в жизнь задуманное.
Выскочив на улицу, он поежился. Видимо, метеорологи решили дать городу отдых от тепла и солнца. Утро было хмурое и холодное. Ветер пронизывал насквозь. По небу неслись с запада серые тучи. Деревья шумели и раскачивались из стороны в сторону. Можно было подумать, что в Ленинград пришла осень.
У джамп-кабины стояла Нонна Крылова. Увидев его, она бросилась навстречу.
Калинов остановился, соображая, куда бы от нее скрыться, но Крылова настигла его. Подбежав, она крепко схватила за руку.
– Вы извините меня, Александр Петрович, – сказала она. – Не удивляйтесь, я знаю, что вы Калинов.
– Отпустите меня, – сказал Калинов. – Я никуда не убегу.
Комедия какая-то, подумал он. Мать ловит сбегающего сыночка.
Она отпустила его, но сделала это с явной опаской, и Калинов почувствовал, что, если он сделает какое-нибудь резкое движение, она снова схватит его за руку.
– Слушаю вас, Нонна… э-э…
– Сергеевна, – сказала она глухим голосом. – Александр Петрович!.. Саша!.. Сашенька!.. Я знаю, что ты… вы видите Игоря… Я не буду вас долго задерживать… Я только прошу вас… Он уже две ночи не ночует дома… Вы скажите ему… передайте ему… – Она задохнулась. – Если он не вернется, я умру… Так и передайте!
Она резко повернулись и пошла прочь, низко опустив голову. Было видно, как вздрагивают ее плечи.
Калинов вздохнул. А ведь и действительно умрет, подумал он. Чего доброго руки на себя наложит… Я бы вообще запретил таким иметь детей… Они не способны их воспитать. Ей богу бы запретил, только это, к сожалению, негуманно.
Он вполголоса выругался, еще раз посмотрел на Крылову и вошел в кабину.
В Дримлэнде было, по обыкновению, тепло и солнечно. Клод сидел на травке и читал какую-то книгу. Рядом, укрывшись курткой, спал Игорь Крылов. Больше никого не было видно.
– Не верти головой, – сказал Клод. – Джины еще нет.
– А я и не ее ищу, – сказал Калинов.
– И никого нет, – сказал Клод, оторвавшись от книги и внимательно глядя на Калинова. – Еще рано. Все обычно собираются часам к девяти.
– А вы? – Калинов кивнул на спящего Игоря.
– Он вообще дома не ночевал. Мать совсем замучила своей ревностью. А я вместе с ним. Человек здесь один быть не может.
– А как же утром здесь появляется первый.
– Первого не бывает. Всегда появляются минимум два человека сразу.
Игорь вдруг всхлипнул и пробормотал что-то во сне.
– Несчастный парень! – Клод вздохнул. – Дома мать замордовала. А теперь ты появился…
– А причем тут я?
– Ты что – дурак? Или прикидываешься?.. Он же любит Джину. А она вчера сказала…
– Я знаю, – прервал Калинов.
– Привет, ребята!
Калинов оглянулся. Рядом стояла Вика, эффектная как всегда.
– О чем болтаем?
– Посиди, девочка, – сказал ей Клод. – Не мельтеши.
Вика обиженно фыркнула и отошла в сторону. Села. Но разговор продолжить не удалось. Как грибы из-под земли стали появляться другие.
Засмеялись, загомонили. С любопытством смотрели на спящего Игоря. Было несколько совершенно незнакомых лиц. Но Клода эти ребята знали, во всяком случае, здоровались с ним за руку.
– Меня мать не хотела отпускать. Пришлось через окно…
– А мою совершенно не интересует, куда я хожу и зачем. Кроме своих марсианских грибов ничего не видит… Я думаю, если выйти замуж, то она это заметит только после того, как я притащу ей внука.
– А мне иногда хочется отца чем-нибудь ударить… Может быть, тогда он поймет, что я уже вырос.
– А моего и бить бесполезно. Он даже маму перестал замечать, не то что меня. А ведь любили друг друга… Скорее бы Праздник совершеннолетия!
– Э-э… Еще целых четыре года.
– А хорошо, что есть Дримлэнд! Всегда можно сбежать сюда, правда?
– Да. Я здесь словно очищаюсь… А то бы глаза бы на Мир не смотрели!
В сущности, все они глубоко несчастны, думал Калинов. Старая проблема. Отцы и дети… Но почему она обострилась именно сейчас? Где-то мы дали маху… И я догадываюсь, где. Все это началось после того, как отменили ограничение продолжительности рабочего дня. И многие обнаружили, что гораздо проще работать по пятнадцать часов в сутки, чем потратить хотя бы пару часов на своего собственного ребенка. Потому что это требует гораздо более тяжкого труда, труда души и сердца… Бытие определяет сознание, но тут сознание выбирает то бытие, которое попроще. А возиться с металлом, компьютерами и бактериями проще, чем со своим собственным детищем. Бактериям не нужна любовь, они в ней не нуждаются…
Тьфу, черт, думал он, предстоит нешуточная битва. И обвинения в ограничении свободы выбора деятельности будут еще не самыми крепкими! Предложить закон об обязательном участии в воспитании своих детей?.. Но это никогда не делалось по принуждению… Во всяком случае, нужного результата не будет!.. Уж в этом-то мы не раз имели возможность убедиться… Однако, кажется, все уже собрались.
Прибывшие, как обычно, рассаживались кружком. Растолкали Игоря. Тот недовольно что-то проворчал, но поднялся, протирая заспанные глаза. Клод разводил костер, Калинов втиснулся между двумя незнакомыми девушками. От них остро пахло косметикой, но личики были живенькие и неразмалеванные.
– А зачем костер? – спросил Калинов ту, что справа.
– Чтобы легче было сосредоточиться.
Клод сел в круг вместе со всеми. Калинов снова оглянулся. Джины не было. Ну что ж, подумал он, это даже к лучшему. С ней мне было бы сложнее. Тяжело ломать комедию с тем, кто тебя любит.
Он сосредоточенно стал смотреть в костер.
Сегодня будет мой интерес, думал он, как бы вы не старались, ребятишечки. Он сунул руку в карман и подкрутил верньер, усиливая интенсивность гипнотического воздействия. Так прошло несколько минут. Наконец, все опять зашевелились, загомонили.
– Как думаешь, чей интерес сегодня победит?
– Не знаю… Но, наверное, Клода. Он сегодня в последний раз. Завтра уходит в Мир.
– Клод уходит?!
– Да, уходит… А что? Всем нам когда-нибудь придется уйти. Дримлэнд не для взрослых, ты же знаешь.
– А тебе не жаль?
– Конечно, жаль, но что же поделаешь… А потом, знаешь? Может быть, когда мы станем взрослыми, все изменится. Ведь не может же быть, чтобы не изменилось!
И тут свершилось. Исчез костер, пропали юные лица вокруг.
За окошком, забранным толстой решеткой, синеет небо и светит солнце. Только что из камеры вышел священник, оказавшийся не у дел, потому что заключенный, увы, атеист. Заскрежетала открываемая тюремная дверь. Пришли. За мной. В последний раз отсчитаю четыреста восемьдесят две ступеньки по лестнице. Никто ничего не говорит. Но я – то знаю, что это не на прогулку. Безликие лица. Просто какие-то люди. Да и не люди вовсе. Материальное обеспечение, выполняющее мою волю. Люди там, снаружи. Ждут, пока приведут преступника. Ну что ж, я иду. Считаю ступеньки. Обычно я спотыкался на сто двадцать третьей. Сегодня не споткнулся. Сегодня все не так. Тихо в других камерах. Никто не кричит, не ругается, политические не поют “Интернационал”. Не бегают серые, как мыши, охранники. Неужели все это из-за меня. И снаружи тихо. Не слышно гудков паровозов. И не слышно выстрелов Наверное, все выстрелы приготовили для меня… Со скрипом открывают дверь во двор. И я выхожу. Пока прячу лицо. Вот они стоят. Все как один. В руках автоматы. Справа безликий офицер. Материальное обеспечение… Зачитает приговор и даст команду. Ага, вот оно Узнали. У Клода затряслись руки. Вика закрыла глаза. А у той, кажется, ее зовут, Ирена, появились слезы. Игорь опустил ствол автомата… Так-то, ребята. Вы думали, что придется расстреливать анонимного преступника, врага нации. А тут ваш приятель, друг ваших друзей, и вы абсолютно точно знаете, что он ни в чем не виноват Это просто делается. Донос… Можно даже под подписи. И если хоть что-то было… А “что-то” бывает всегда. Рассказывал анекдоты про любовные похождения вдовствующей королевы. К примеру. Или еще что-нибудь. И вот ведут к стене. И вам предстоит брать на мушку друга. И спустить курок. А если не сделаете, станете у той же стены. Но не рядом с ним. Каждый в отдельности. В ОТДЕЛЬНОСТИ. И вы это знаете… Безликий читает приговор “Враг нации… приговаривается к смертной казни через расстрел… просьба о помиловании отклонена… Товсь!” Мне жаль вас, ребята Потому что после этой игры детство у вас кончится. Потому что через час вы будете ненавидеть друг друга. По-настоящему. В жизни, а не в игре. И больше вы не будете встречаться. Потому что тяжело встречаться с человеком, который был свидетелем твоей трусости. Хоть и сам он трус. И нет больше ваших лиц. Есть только черные зрачки автоматов, наведенные на меня. “Пли” – кричит материальное обеспечение… Надо собраться. Чтобы пули срикошетировали вверх, а не в стороны. Еще покалечу кого-нибудь… Но что это? Что это?! Выстрелов нет. “Пли!” – беснуется безликий, – “Расстреляю!” А автоматы дрожат. Стволы задираются вверх. Прямо под детские подбородки. Сейчас будут выстрелы. Спаси тебя господь. Калинов, после этих выстрелов!
– Стоп! – заорал Калинов басом. – Стоп!!!
И все исчезло. Перед глазами снова луг, догорающий костер, солнце, на горизонте далекий лес.
Калинов опустился на траву – так дрожали колени.
Все остальные стояли. Неподвижными глазами смотрели в пространство. Молчали. Не знали, куда деть руки. Кто-то громко всхлипнул.
Калинов уставился в землю. Ему было нестерпимо стыдно.
– Да-а, – сказал Игорь Крылов дрожащим голосом. – Хотел бы я знать, чей это был интерес…
– И я, – сказал Клод. – Я бы ему выписал напоследок. От всей души…
– Я знаю, – выкрикнул знакомый голос.
Калинов поднял голову. Между ними и остальными стояла Джина. Лицо ее кривилось от боли.
– Ты!.. – говорила она. – Ты!.. Я ненавижу тебя!.. Пр-рово-катор!
Она заплакала. Громко, по-детски, взахлеб.
– Ненавижу! – выкрикнула она сквозь рыдания. – Ненавижу!
Калинов встал. Он явственно чувствовал, что между ним и остальными пролегла невидимая стена. Непреодолимая. Пока…
– Простите меня, ребята, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Я должен был это сделать…
Они молчали. Никто на него не смотрел. Как будто его здесь не было. Никогда.
– Жизнь – это не детские игры, – говорил он. – Жизнь часто бьет по физиономии… И отнюдь не букетом цветов.
– Зачем? – растерянно спросил Клод – Зачем все это?.. Вы думаете, мы не понимаем?
– Уходи! – сказала Джина. – Уходи!.. У тебя душа старика! Калинов пожал плечами.
Все-таки они молодцы, думал он. И ни в коем случае нельзя их бросать на произвол судьбы. Но разговаривать с ними надо на их языке. А для этого нужно опуститься до одного уровня с ними… Или подняться – не знаю, что уж будет правильнее. И я это сделаю.
Они молчали и смотрели на него. Только Джина не смотрела. Они закрыли ее от него стеной своих тел, и он слышал только ее плач. Они смотрели на него и молчали, и он понял, что его изгоняют. Как вчера Вампира. Потому что обманулись. Потому что он не оправдал доверия. И он не удивился, когда вокруг помимо его желания стал сгущаться серый туман.
Вика ласково гладила по голове плачущую Джину.
– Не плачь, – приговаривала она, – не плачь… Мы выгнали его.
– Я люблю его. – Слова прорывались сквозь рыдания. Падали, как крупные капли грозового дождя. – Люблю его!
– И правильно, – приговаривала Вика. – И люби! Он еще не закостенел. Из него вполне можно слепить человека. Так что люби на здоровье!
Но Калинов этого уже не слышал. Перед ним опять был пульт дмамп-кабины с мигающим сигналом “Ваш индекс занят”. А снаружи стояла Нонна Крылова. Она смотрела на него с надеждой и страхом.
– Все будет в порядке! – весело сказал он ей и подмигнул.
Он дождался, пока она поверила и улыбнулась ему. Тогда он улыбнулся ей в ответ и пошел прочь, насвистывая веселый мотив.
* * *
– Нет, Алекс, вы были просто великолепны! Я давно уже не слыхал такой страстной речи…
Калинов сидел на скамейке, а Паркер возвышался над ним, вскидывая в восторге руки и тряся лохматой головой.
– Чем же закончилось голосование? – спросил, волнуясь, Калинов, но Паркер словно его не слышал.
– Как вы схлестнулись с Нильсоном! – громыхал он. – Скажу прямо: я даже не ожидал от вас, обычно такого спокойного и выдержанного, столь бешеного темперамента!.. И когда вас удалили с заседания, добрая половина зала – не меньше – кричала: “Долой председателя!”
– Да ну их, в самом деле! – сказал Калинов. – Не могут понять, что запретить проще всего… Разобраться труднее!.. Тем более, что сами во всем виноваты. Ведь дети есть дети.
– Да уж, создали мы им жизнь! – сказал Паркер, усаживаясь на скамейку рядом с Калиновым.
– Вот лучшие из них и пытаются сбежать от этой жизни. – сказал Калинов. – Из тех же, кто не пытается, ничего и путного обычно не выходит… Так, щенки, которые привыкли ходить на поводке…
Паркер с интересом наблюдал за ним Действительно, какой темперамент, какая порывистость!.. Что стало с Калиновым?.. Всего несколько дней в обществе молодежи, и словно подменили человека.
– И что интересно, – продолжал Калинов. – Ведь все это уже было.
– Как это было? – поразился Паркер.
– Да-да, было. Не совсем так, конечно… Но нечто в этом же роде… Такая же утрата веры, и в результате дети начинали заниматься поисками заменителей. Возникло детское пьянство, распространялась наркомания… Ничему нас история не учит!
Он замолчал, сжав пальцы так, что они хрустнули. Молчал и Паркер.
– Так чем же все-таки закончилось голосование? – спросил Калинов.
– А чем же оно должно было кончиться? – Паркер снова вскочил на ноги и маятником заметался перед Калиновым. – Конечно же, ваше предложение победило! Слава богу, Совет состоит не из одних Нильсонов!
Калинов вдруг ощутил внутри пустоту. Ну вот и все, подумал он. Битва окончена. Не надо больше говорить речей, подбирать аргументы и контраргументы Фиктивный индекс не закроют!.. Победа!.. Только почему же мне так грустно?
Над городом повисло ласковое августовское солнце. По улицам сновали туда-сюда озабоченные сотрудники разных институтов, члены всяческих комиссий и советов, не замечающие ничего вокруг, кроме своей работы.
– Пойдемте им. Алекс, – сказал Паркер – Нам тоже нужны психологи. С на всегда чертовски приятно работать.
– К сожалению, ничего не выйдет, Дин, – сказал Калинов, – Полчаса назад я отправил в Комиссию просьбу вывести меня из состава Совета. Так что с психологией покончено…
Он вдруг замолчал. Паркеру показалось, что он напряженно прислушивается к чему-то внутри себя.
– Коллега! – возмущенно сказал Паркер. – Но ведь это похоже на бегство!.. Заварить такую кашу и… Кому же, как не вам разгребать это болото?
– Увы, Дин, – сказал Калинов, и было в его голосе что-то такое, что Паркер сразу понял: решение принято, и разубеждать Калинова бесполезно.
– Чем же вы собираетесь заниматься?
– Есть многое на свете, друг Горацио, – сказал Калинов, – что и не снилось нашим мудрецам… Разгребать болото можно и с другой стороны.
Теперь Паркер удивился твердости, которая прозвучала в голосе друга. Сказал – как отрезал! Ни капли сомнения…
– Не пора ли снимать дисивер, Алекс? – спросил Паркер. – Или вам понравилось ходить в семнадцатилетних юнцах?
– Саша! – раздался вдруг сзади девичий голос.
Паркер обернулся. На мое гике через Фонтанку стояла та самая девушка, которую он видел в записи Калинова. Принцесса в зеленом платье…
Калинов встал и протянул Паркеру руку. Тот крепко пожал ее.
– Прощайте, коллега! – сказал Калинов. – Желаю вам удачи! – Будем чистить болото с противоположных сторон… Я снял дисивер еще вчера вечером.
Паркер застыл на месте, открыв рот и забыв опустить руку. Калинов повернулся и побежал туда, где ждала его принцесса.
– Александр Петрович! – крикнул Паркер, но Калинов его уже не слышал. Легкими прыжками он несся по улице к мосту, а худенькая девушка в зеленом платье бежала ему навстречу, и ветер развевал ее. рыжие длинные волосы.
И тогда Паркер встал и пошел в другую сторону. Через несколько шагов он оглянулся. Калинов и девушка шли вдоль Фонтанки, и над ними с криком носились чайки. Девушка доверчиво прижималась к Калинову, а тот мужественно расправлял худые юношеские плечи.
Александр СилецкийЕСЛИ КТО-ТО ЗВАЛ КОГО-ТО…
Было, наверное, около трех ночи, ясной апрельской ночи, когда позади вдруг раздались чьи-то торопливые шаги.
Я обернулся и – замер.
Меня догоняла девушка – она казалась сказочно воздушной в синеватой предутренней мгле… Возможно, виной всему было ее длинное белое платье…
Двадцатый век, восьмидесятые годы, бесстрастные громады нового Арбата и – девушка в кринолине…
Я ровным счетом ничего не понимал.
– Извините, – задыхаясь, проговорила она. – Пожалуйста… Я так бежала за вами…
Она была на редкость хороша собой, эта девушка в воздушном кринолине, и смотрела до того доверчиво, что я потерялся окончательно.
Давно уже на меня никто так не смотрел…
– Я вас звала, – пояснила она, смущенно теребя оборки платья. – Но вы, наверное, не слышали…
– Я несколько задумался, пожалуй… Да. Что поделаешь… Иногда на удивление приятно выйти в ночь и погулять. Просто так… А вы?
– Не понимаю.
– Ну, я хотел спросить, что вы одна здесь делаете? И… в таком вот виде…
Я запнулся и умолк, почувствовав, что нужно говорить совсем не то, что ситуация сейчас совсем не та…
– Не знаю, – пожала плечами девушка. – Я заблудилась, понимаете?
– Что? Заблудились, здесь?!
– Ну да! Кругом дома, которых не было, и улицы направлены не так, как я привыкла… Нет ни одного знакомого ориентира… Объясните, что случилось?
– Да, вроде, ничего… – и тут вдруг невероятная догадка шевельнулась во мне. Черт-те какая шальная мысль. – Постойте-ка! А может… – я понимал, что это чушь, но оборвать себя не мог. Мешало что-то. Глупая какая-то надежда… – Вас должны были отвезти? В карете, да?.. Огромный кучер, тройка лошадей, венецианские фонари возле каждой дверцы… А? Скрип колес по булыжной мостовой… Неужто – правда?!
– Я вовсе не хотела, чтоб меня везли, – произнесла она тихо. – Честное слово. Ведь сегодня – такая ночь… Мой первый бал…
– Ваш первый бал, – повторил я. – Самый первый…
Словно время замкнулось в кольцо, и не было уже ни нового Арбата, ни редких автомобилей – ничего…
– Я вышла через боковую дверь, никто и не заметил. А теперь, наверное, волнуются, ищут меня. Ну, пожалуйста, не говорите никому!
Я все еще не мог поверить.
– Он ждал меня на перекрестке. Мы уговорились… Еще раньше…
Вот оно что, тебя кто-то ждал, кто-то должен был проводить и поцеловать на прощанье…
А может, и нет…
Неважно!
Кто-то ждал…
И ты убежала к нему… Со своего первого – взрослого – бала…
– Да-да, – кивнул я. – Понимаю… Конечно. Вы окликнули меня…
– Я заблудилась.
– Вы позвали меня, а я и не услышал…
– Проводите меня. Пожалуйста, а? Здесь где-то совсем недалеко. Я только не могу понять… Ведь что-то случилось, правда?
– Возможно, – вздохнул я. – Даже наверняка. Еще бы!
Уже два года строчки не ложатся на бумагу. Не хотят, боятся… Два года просто так, впустую…
– А что же он? Все будет ждать на перекрестке? Ждать, и больше ничего?..
– Того перекрестка нет. Есть этот, но он – другой. Здесь стояли вы…
– У каждого свой перекресток, – попробовал я пошутить, но девушка даже не улыбнулась.’ – Ну ладно. Не будем горевать. Все поправимо. Где ваш дом?
– Если бы я знала!.. Где-то тут… В одном из переулков, у Арбата. Такой большой старый дом с фонарями… Собачья площадка. Знаете?
Она смотрела на меня доверчиво и с нетерпением, слегка склонив голову набок, и волосы, тщательно уложенные в прическу первого бала, гляделись в предутреннем тумане, как сказочная диадема.
А, в сущности, все было сказкой в этот миг! И оставалось либо верить, либо – нет.
Ты сама нашла меня, подумал я, и сама же уйдешь к тому, кто ждал тебя – тогда…
Невероятно!
Впрочем, ведь такая удивительная ночь!
– Ориентиров больше нет, – проговорил я медленно и твердо.
– Вот, и я вам говорила! – внезапно оживилась она, будто я принес ей радостную весть.
– Собачьей площадки тоже – нет. И того большого старого дома…
– Не может быть. Я там живу!
– Вы жили там, – сказал я как можно мягче. – Хотя, для вас-то все равно… Счастливая!.. Там, где нет ориентиров, жить можно вечно.
– Как это? – удивилась она.
– А я и сам не знаю. Сам борюсь с ними всю жизнь. Потому уже два года – ни строчки, ни единой… – я вдруг понял, что говорю ей правду, правду, которая родилась вот здесь, сию минуту, и – как знать? – останется, быть может, навсегда – Я не мог раздвинуть рамки, не мог, как ты, убежать со своего первого бала… Наверное, потому, что его и не было до сих пор… Где-то там меня никто не дожидался…
– Вы так все усложняете… Эта ее улыбка…
Ей-богу, я готов был поверить. Не мог не поверить, глядя на нее!
– Ладно. Давай попробуем. Я провожу тебя. Пошли.
Мне хотелось выглядеть беззаботным и ни в чем совершенно не сомневаться.
Я хотел стать похожим на нее.
Чтоб и она поверила мне…
– Пошли, – повторил я, улыбаясь.
Она взяла меня под руку, доверчиво взглянув снизу вверх, и тут случилось чудо: мой старый костюм вдруг потемнел, приталился, обращаясь во фрак; стены домов сомкнулись над нашими головами, образовав лепной высокий потолок со сказочными люстрами – дзонн-дзонн вызванивали хрустальные подвески вокруг тысяч и тысяч свечей; а на хорах, скрытый узорчатыми перилами, оркестр тихо играл менуэт; и мы оба, лишь двое на всем этом великолепном балу, двигались легко и бесшумно по сверкающему паркету, и тогда перед нами распахивались двери, открывая анфилады таких же залов, и мы скользили дальше и дальше, сквозь пространство и время, дальше – куда?
– Вот мы и пришли, – сказал я, останавливаясь. – Вот твой дом…
Я видел его!
Понимаете, видел!
В кругу иных ориентиров…
– Забудь, что я говорил. Я ошибался. Я не верил тебе. Извини.
– Ну, что вы, – прошептала девушка и неожиданно прижалась к моему плечу. – Спасибо. Не знаю, что бы я делала одна. Мне с вами было очень хорошо. Представляете?
– Представляю, – серьезно ответил я и вдруг поймал себя на том, что хочу увидеться с ней вновь, хотя бы раз… – Мне тоже было очень хорошо.
Она отступила на шаг и испытующе взглянула на меня.
– Правда?
– Конечно! Если бы не ты… Хотя, что я говорю! Это было действительно здорово, понимаешь?! Ты окликнула меня и показала путь, где я могу поставить собственные ориентиры. Если только захочу… Я ждал тебя, теперь-то ясно… Ждал! Ведь мы еще увидимся, правда?
– Не знаю, – она опустила голову. – Не знаю…
– Ты замерзнешь. Спокойной ночи, – я на секунду замешкался, а потом привлек ее к себе и с нежностью поцеловал. – Я приду сюда завтра, в шесть. Ладно?
– Не знаю, – мягко высвобождаясь, повторила она. – Может быть. Я пошла?
Я кивнул, и она исчезла в подъезде.
Старый привратник захлопнул стеклянную дверь.
И – ни звука на всей улице, ни единого движения…
Я машинально отступил на несколько шагов, на мостовую, и тут контуры дома дрогнули, вся улица шевельнулась и вздохнула, будто живая, – на какую-то долю секунды застывший мир словно утратил равновесие, и – все…
Точно изображение на киноэкране по чьей-то прихоти вдруг побежало вспять, стрелки часов рванулись обратно, нагоняя упущенное прошлое, тот единственный миг, в который началось и закончилось – что именно?
Я снова увидал ее, а рядом стоял кто-то, почти мальчик, и с робкой нежностью держал ее за руку, и по сему было видно, что минута расставания близка и оба страшатся этой минуты…
Потом он обнял ее и поцеловал.
Я хотел крикнуть:
– Не смей! Она не твоя!
Но сообразил, что кричать глупо.
Потому что этот юнец в поношенном сюртуке, с немыслимой кокардой на гимнастической фуражке – и есть я сам, вернее, тот, кем я был или мог бы быть, что я гляжу на самого себя со стороны, из иного измерения времени, и кому какое дело (да и мне, в том числе), если двое любят друг друга и сами еще не могут до конца поверить в свою любовь!..
– Спокойной ночи, – сказал гимназист. – Я сегодня увижу такие сны!..
– Ага, – отозвалась девушка, – и я, наверное, тоже. – И добавила: – Я пошла?
– Я буду стоять здесь, пока ты не поднимешься к себе, – серьезно сказал гимназист. – И, когда у тебя погаснет свет, я уйду.
– Чудак! – засмеялась девушка. – Ты же замерзнешь!
– Ничего подобного. Я знаю сто пять способов, как согреться. До завтра, да?
Он опять поцеловал ее, махнул рукой, и дверь за нею затворилась…
Мне стало грустно: главный герой всего случившегося, я в итоге оказался ненужным свидетелем своего – или чужого? – счастья.
Я сделал несколько шагов, чтобы уйти совсем, но стены дома вновь заколебались, свет в окнах потускнел, подул ветер – и все пропало.
Остался пустырь, знакомый и скучный. Незыблемый, как ориентир наступившего дня, как клеть, в которой замкнулась пустая сиюминутность…
– Я завтра приду сюда, в шесть, – зачем-то повторил я теперь уже бессмысленную фразу. – В шесть… Не опаздывай. Ладно? Ладно? Ладно? Приду! – почти с отчаянием закричал я. – Непременно…
