Текст книги "Юдоль"

Автор книги: Сергей Малицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Не знаю, – оборвал девчонку Кай. – Думать будем потом. И о Пахваре, и о Паххаше, и о Васе, и о Мити. Сейчас уходить надо. За реку уходить. Там оторвемся, а здесь нам удачи не будет.

– А где нам будет удача? – вовсе упавшим голосом прошептала Каттими.

– Вот уж не знаю, – рассмеялся Кай и пришпорил коня.

Паром оказался на этом берегу реки. Вода в реке уже поднялась, но до прежних берегов Эрха пока не добралась, и, чтобы завести коней на мокрый дощатый настил, Каю и Каттими пришлось преодолеть шагов тридцать по вязкому илу. На пароме кроме них оказались только двое работников в потрепанных плащах, прятавшихся в капюшонах от дождя, и худой старик – хозяин неказистого сооружения. Старик, явно нервничая, стребовал с путников монету и махнул рукой работникам. Те сначала оттолкнули паром шестами от берега, потом ухватились за канат и понемногу потянули сооружение прочь от берега. На дальней стороне у деревянной сторожки стояли телега с возницей и несколько пеших путников. Над водой стелился дым. Городской берег сквозил пустотой, будто кто-то приказал убраться и рыбакам, и женщинам со стиркой, и ребятишкам, промышляющим между лодок, сараев и развешанных на кольях сетей. Уж не дождь ли? Так ведь не он затушил исходящие дымом пятна прогоревших костров у пристани, странные черные полосы, словно растаскивал кто-то огонь по сырой траве. Да что там мог быть за дым от кострищ, если весь город затянут дымом подземным?

– Стой, – раздалось с берега. – Стой, зараза!

Дозорный отряд в дюжину всадников скатывался между сараев к пристани.

– Стой! – затряс похожим на котелок шлемом ламенский старшина. – Паромщик! А ну назад!

– Даже и не думай, старик. – Кай с усилием выдернул из ножен черный меч. – На тот берег правь. По-другому никак не получится.

– И не думаю! – пролепетал дрожащим голосом старик. – Уж не знаю, что ты натворил, но не думаю. И чего тут думать, сейчас они за канат нас потянут обратно. А не вытянут, на лодки сядут, так и на середине реки догонят! Я вижу, что ружье у тебя, так ты бы не доставал его, не поможет тут твое ружье. Вот, уж и потянули.

– А вот это поможет? А ну-ка, приятели! – Кай махнул рукой работникам и взмахнул мечом. – А мы вот так.

Клинок рассек сразу оба каната, с берега донесся крик ярости и разочарования.

– А ну-ка, старик, – устало вымолвил Кай, вглядываясь в оставшийся в полутора сотнях шагов берег. – Прихватывай концы, пока не снесло нас. Я на долгое плавание не настроен. Сейчас прибьет к берегу, разве чуть ниже по течению, все одно прибьет. Ничего, тут склон пологий. И мы уйдем. А сядут в лодки, придется продырявить борта. Убивать не буду никого. Главное, чтобы все были живы.

– А вот это вряд ли, – внезапно услышал он веселый голос.

Обернулся и замер. Один из работников, который, скорее всего, и был источником ужаса старика-паромщика, скинул с головы колпак. Пригладил крепкими руками рыжую шевелюру, растянул в улыбке веснушчатые щеки, спрятал бездну в глазах в пучке веселых морщин и резко растопырил пальцы. И вслед за этим побелел и затрясся старик, а с берега донеслись вопли ужаса и боли. С трудом переступая на негнущихся ногах, Кай оглянулся. Люди и лошади, оставшиеся на берегу, обратились в факелы.

– Лучше страшная смерть, чем страшная жизнь, – рассмеялся рыжий. – Вот почти и берег. Смерть всегда короче жизни. Да не тверди скулы, сосунок. Поймешь когда-нибудь. Сейчас мы заберем с приятелем твоих лошадей и уйдем. А вы возьмете да хоть вон ту телегу. Не бойся, погоня не последует. Через несколько минут стараниями Пустоты Эрха надолго перестанет быть судоходной. По сердечным соображениям, по сердечным. А пока мы лучше распрощаемся. Может, мне и придется когда-то одарить тебя силой огня, сын Эшар, но не теперь. Докажи сначала, что ты чего-то стоишь. Я и так достаточно для тебя сделал. Да и не верю, что ты переможешь Хару. И не только его.

– Пахвар! – прошипела за спиной Кая Каттими.

– Агнис, – твердо вымолвил Кай.

– Пепел Агниса, – стер с лица улыбку рыжий. – Но горячий пепел. Все еще горячий. Не так ли, Ваштай?

Паром медленно развернулся и тяжело сел на мель у самого берега. Рыжий оглянулся, шагнул ко второму работнику, который присел, согнулся над досками, и вдруг заорал во всю глотку:

– Ваштай! Акский мерзавец!

Пламя словно соткалось из воздуха. Слетелось искрами со всех сторон и облепило фигуру рыжего сияющим коконом. Вспыхнуло, заставив зажмурить глаза, обратило Пахвара-Агниса в уголь и вслед за этим рассыпало пеплом. А второй, тот, которого рыжий назвал Ваштаем, изогнулся, поблек, обратился завитком мглистого тумана, шагнул за борт, тут же мелькнул на берегу, у сторожки, оседлал лошадь и погнал ее по пустынному тракту на юг, оставив и телегу, и возницу за спиною, словно срезал оглобли.

– Сохрани меня Пустота от напасти и колдовства, – запричитал старик, бухнувшись на колени. – Забыли порядки, забыли! Смотрителей на вас нет! Оттого и мерзость повсюду, что порядка нет!

– Что дальше? – коснулась ладонью плеча Кая Каттими.

– Дальше? – Кай прислушался к какому-то шуму и, морщась от боли в ноге, рванулся туда, где мгновение назад корчился над досками Ваштай, упал на колено, выдернул из сумы платок, подобрал капли крови, растоптал отпечаток глинки и побежал назад, потащил лошадь к берегу, подхватил старика за шиворот. – Быстро! Быстро! Уходим! Потом будешь смотрителей призывать да Пустоту упрашивать! Сейчас она сама в гости к тебе явится! Каттими! Не отставай!

Трое вымазанных в иле измученных человек и две не менее измученные лошади едва успели выбраться на не слишком высокий, в десяток локтей, берег. Почти сразу река словно замерла, затаила дыхание, а потом зашуршала, зашумела, заревела, пошла стеной, наполняя русло вровень с берегом, перехлестнула, заставив беглецов бежать дальше, на пригорок, сорвала с места паром, сторожку, собрала в охапку сараи, сети, лодки на другом берегу и добавила все это в то, что уже несла на своих плечах, – доски, деревья, бочки, лодки и трупы лошадей, коров, овец, собак и людей, людей, людей. Изуродованные, вспухшие, размякшие – они неслись к морю Ватар десятками, сотнями, тысячами.

– Кета проплывает мимо нас, – прохрипел Кай вытаращившему глаза старику. – Кета! Нет больше Кеты.

– И Ламена тоже не будет, – протянула руку вперед Каттими.

Город, омытый мертвой рекой, продолжал погружаться в дым. Уже нельзя было разглядеть не только замковых башен, но и даже приречных улиц.

– Сынов моих сжег чародей! Сынов сжег! – вдруг снова принялся кричать старик. – Стражников ламенских и сынов!

Кай закрыл глаза. Дождь не прекращался. Под веками мелькали темные круги и пятна. Жажда ушла, но, расставаясь, обожгла охотника изнутри. Хотелось глотнуть горячего вина с медом, лечь в постель и забыться. Перестать быть горячим пеплом. Но черноты в крови больше не было. Все выжег огонь Агниса. Вчистую. Остались только раны и безмерная усталость.

«Значит, не хотел одарить меня силой огня? – подумал Кай. – А что, найдется такой, кто одарит меня хоть чем-то по своей воле?»

– Что дальше? – размазала грязной ладонью ил по лицу Каттими. – Куда мы пойдем, в Ак?

– В Туварсу, – проговорил Кай. – Я вспомнил важное. Она сказала мне, что я должен найти каждого. Кикла сказала мне в Кете, что я должен найти каждого. Следующей будет Сурна.

Он оглянулся на причитающего, тыкающегося головой в землю старика.

– Отец! Можешь сказать страже Ламена, что их братьев и твоих сыновей сжег ваш собственный сиун. Ведь вы все принадлежите клану Огня – клану Агниса. Так вот, сам Агнис и сотворил то самое с твоими детьми. Но ничего. На ближайшие лет пятнадцать вы от него избавлены. Конечно, если ты слышишь меня. И если хоть кто-то останется в Ламене.

– Он ничего не понял, – прошептала Каттими и торопливо добавила: – Я тоже.

Глава 11
Крылья в небе

Семь с половиной сотен лиг отделяло Туварсу от Ламена. И не простых лиг. Половина пути – сухие степи с редкими колодцами и пересыхающими летом ручьями; полдня идти от постоялого двора до постоялого двора. Почти вся вторая половина – холмы и распадки, луга и лощины, редкие рощи, но деревенька на деревеньке. А уж последняя сотня перед Туварсой – густые южные леса, в которых деревни еще встречались, но заглядывать туда путники не рисковали. Ушлый народец оседал в этих лесах, да и мерзости в них было предостаточно, и не только пустотной, но и исконной. Поэтому караваны и путники шли обычно до развилки тракта на Ак и Туварсу, а там уж пробивались на юг к морю. Вдоль моря путь был с оплотами и сигнальными вышками. Хоженым и безопасным. Конечно, не во время Пагубы.

Кай ушел с тракта почти сразу. На первом же солончаке свернул к западу и повел крохотный отряд из двух человек в сторону Сакхара – города клана Смерти, понемногу забирая к югу. Через нехоженую степь, без постоялых дворов и колодцев. Солончаками да такырами. Вел, останавливался, оборачивался и слушал, слушал степь, а потом правил коня все дальше и дальше в безлюдную сторону между трактом на Сакхар и дорогой к самому краю Текана. Конечно, не через жару и жажду, а сквозь дожди и заморозки, которые все никак не могли прибить степную пыль, но путь все равно выходил нелегким. Лошади с трудом находили, где урвать клок подмороженной травы, если бы не запас зерна – недолго бы продлился путь, чего уж там говорить о собственных животах. Но как раз в нелегкой дороге и проявилось вольное прошлое Каттими. В мерзлой или сырой степи она не только за сто шагов чуяла чистый ручеек или родник, но и ни одного дня не оставила себя и Кая без свежей птицы или разжиревшего под зиму сурка. Из лука била без промаха. К счастью, пустотников почти не попадалось. Наземной мерзости в степи ловить было нечего, а летуны мелькали или где-то высоко, или у горизонта. Но осторожности безлюдье и беззверье не отменяло – спали Кай и Каттими в очередь, костра ночами не палили. Каттими сплетала насторожь, сворачивалась клубком, норовила прижаться спиной к спутнику, а когда приходило время отдыхать ему самому, Кай всякий раз собирался закрыть глаза и неспешно обдумать, куда несет его ветер судьбы, но словно падал в темную пропасть.

В одну из ночей темная пропасть вдруг обрела силуэт и взгляд. Сначала Каю показалось, что языки пламени, пробивающиеся сквозь тучи, моргнули. Затем они моргнули еще раз. А потом черная тень пронеслась над самым становищем путников. Заставила шарахнуться в сторону лошадей, раздула угли в затушенном костре, облила ужасом мерзлую траву. Каттими, которая сидела дозорной, побежала за лошадьми, успокоила их, стреножила, а потом упала и начала стонать, словно билась в родовых схватках. И Кай видел, почему это произошло. Вся насторожь, что девчонка раскинула над становищем, была сдернута с него одним взмахом крыла. И не просто сдернута, а вырвана с кровью. Из пальцев, которыми девчонка сплетала заклинание, из ее глаз, которыми та старалась проглядывать тьму, из ушей, которыми слушала. Нет, ни на пальцах, ни на глазах, ни в ушах ее не образовалось кровавых ран, но боль она испытала самую настоящую.

Кай поднялся, с трудом сдерживая дрожь в коленях, подошел к девчонке, укутал ее в одеяло, сел у нее за спиной, подтянул к себе, прижал, положил руки ей на виски и стал делать то, чему учил его отец в одну из двух недолгих встреч. Правда, Сакува объяснял зеленоглазому и «зеленому» мальчишке, как нужно управляться с магией перемены внешности. Он говорил тогда: «У тебя тоже может получиться. Но начать нужно с малого. Сделай так, чтобы не был виден твой мизинец на левой руке. Сможешь, значит, доберешься и до лица. Да будь осторожен, если станешь пыхтеть и краснеть, мизинец, может быть, и исчезнет, зато ты сам превратишься в ярмарочного шута». Сейчас Кай не боялся превратиться в ярмарочного шута. И не хотел, чтобы его мизинец стал невидим. Он хотел, чтобы Каттими перестала чувствовать боль. Чтобы ее сердце билось ровно. Чтобы сила возвращалась в ее уставшее тело. Чтобы ей стало тепло. Он отдавал ей все, что еще оставалось в нем самом. И когда отдал все, когда она наконец уснула, а для него багровое небо закружилось, обратилось в ярмарочную карусель, стиснул кулаки и зубы. Осторожно положил Каттими, сунув ей под спину собственную куртку, с трудом поднялся, сбросил пояс с мечом и начал те самые упражнения, которым учил его приемный отец Курант и без которых не обходится ни один цирковой артист, каким бы ни был он усталым и как бы ни хотелось ему лечь и забыться. Через полчаса его пробил пот, еще через полчаса он понял, что не сможет без особого усилия даже поднять веки. А еще через полчаса он был смертельно уставшим, вымотанным, изможденным, замученным, но тем самым Каем, зеленоглазым охотником, Весельчаком, Киром Харти, Луккаем, Луком, везунчиком и неизвестно еще кем, которым его знали во многих деревнях и поселках Текана.

Утром Кай проснулся от испуганного прикосновения пальцев Каттими. Судя по лицу девчонки, она не исключала, что ее спутник находится при последнем издыхании.

– Ничего, – прошептал он чуть слышно, чтобы не расходовать остаток сил, который не слишком возрос за ночь. – Я жив. Все хорошо.

– Что ты сделал вчера со мной? – удивилась Каттими. – Мне было очень плохо, а потом показалось, что я дома, что сижу в бадье с горячей водой и что после нее меня ждет теплая постель. Ты знаешь, постели, конечно, никакой не было, но я проснулась с ощущением, что она была.

– Вот хорошо, – постарался быть бодрым Кай. – Я смотрю, ты уже и завтрак сделала? Тогда чуть позже мы перекусим и отправимся в ближайшую лощину, где еще поспим. Дальше будем передвигаться только ночью. Та мерзость, что пролетела над нами, мне совсем не понравилась. Ничего, кроме лютой ненависти, с ее стороны я не почувствовал. Конечно, раз она нашла нас ночью, она попытается не упускать нас из вида и впредь, но если мы будем двигаться по степи днем, то слишком облегчим ее поиски. А днем будем прятаться. К тому же ты научишь меня плести насторожи.

– Что это было? – прошептала Каттими, как будто напугавшая ее мерзость была рядом.

– Думаю, что пустотник, – вздохнул Кай и с трудом сел. – Но большой пустотник. И не только с крыльями, но и с головой. Чтобы так ненавидеть, голова должна быть большой.

– Разве ненавидят головой? – удивилась Каттими.

– Всем телом, – рассмеялся Кай и стал расстегивать рубаху.

– Чем ты собираешься заняться до завтрака? – насторожилась Каттими.

– Упражнениями, – ответил Кай и добавил, порадовавшись взгляду спутницы, который напоминал взгляд выпавшего из дупла ясным днем молодого филина: – Да, надо бы вернуть себе былую форму. А то ведь разыщешь себе кого-нибудь поздоровее, побыстрее, половчее, поудачливее.

– А такие разве бывают? – расплылась в улыбке девчонка.

Через полторы недели, когда небо приблизилось, стало багровей обычного и на горизонте даже в ночи стали проступать пики окраинных гор, в которые обращался исход Западных Ребер, Кай уже почти пришел в себя. Слабость еще владела им, но открывшиеся раны вновь затянулись, и внутри изможденного тела обнаружился зверский аппетит. Утолять его, к сожалению, приходилось только дичью да редкими луковицами степного тюльпана, сушеная ягода кончилась в первые дни. Зато улучшилось настроение у Каттими, которая не только обучила Кая всем, или почти всем, возможным насторожам, но и почерпнула у него неизвестное ей умение заговаривать хвою, песок, пепел, все, что можно собрать в кисет, а потом рассыпать за собой, чтобы чувствовать каждого, идущего по твоему следу. Волосы ее чуть-чуть отросли, опустились уже ниже ушей, что позволило девчонке завязать крохотный хвостик на макушке и под его неспешное покачивание то щебетать всякие глупости, то даже напевать какие-то песни. Кай по-доброму посмеивался ее гримасам, а Каттими никак не могла понять, почему он смеется, пока не поняла, что охотник неплохо видит в темноте, и всерьез обиделась, вспомнив, что переодевалась она время от времени, предполагая совсем обратное. Обида, конечно, была мимолетной, а дорога длинной и требовала развлечений. В конце концов Кай предложил девчонке обучать его языку малла. Выяснилось, что язык малла она толком не знает, так, помнит не более сотни слов, точно так же, как и слов кусатара и лами. Зато на языке лапани, таинственных обитателей Холодных песков, чьи старейшины заправляли в недоступной для посторонних крепости Гима, Каттими лопотала довольно сносно, чем и заняла Кая на несколько дней. Впрочем, он все чаще погружался в мучительные размышления, отчего морщины на его лбу почти скрывали давний шрам, а зеленые глаза и в самом деле были близки к тому, чтобы изменить цвет. Иногда ему чудился далекий отзвук рога или стук копыт, он поднимал руку, и Каттими умолкала, но пока что все тревоги были напрасными. Вдобавок больше не появлялся и ночной летун.

– Его не будет больше, – наконец решил Кай. – Он понял, куда мы идем, и будет ждать нас там. Конечно, если мы ему нужны. Но это вовсе не отменяет осторожности. Ничего, пока что можно еще болтать и петь.

Каттими пришлось замолчать в тот день, когда зубцы гор стали отчетливыми, а утренняя степь взбугрилась холмами, которые чем дальше, тем гуще курчавились лесом.

– Дальше ни звука, – предупредил Кай и направил лошадь к зеленой кромке, которой словно и близящаяся зима была не зима.

– Через лес пойдем? – тревожно прошептала Каттими, на что Кай подозвал ее к себе, наклонился и, щекоча губами ухо, прошелестел:

– Хочешь быть незамеченной – не будь заметной.

– Кто это сказал? – понизила голос Каттими.

– Тебе я. – Кай вдохнул, смакуя девичий запах, затем добавил: – Мне мой отец. Приемный отец.

Он на мгновение закрыл глаза, представил, каково когда-то было его приемному отцу топтать дороги Текана, не имея глаз, и постарался почувствовать, «разглядеть» лес. Опасность была, но не только в лесу. Она стыла в земле, неслась над землей с ветром, багровела небесами, блекла тусклым пятном солнца. Она была всюду и нисколько не сгущалась впереди. Это и успокаивало и тревожило одновременно.

– Вперед, – негромко вымолвил Кай и снова тронул лошадь. – Думаю, отложим привал до вечера. По лесу сможем идти и днем. Но ты можешь спать в седле. Только не вздумай храпеть.

– Когда я храпела? – возмутилась Каттими.

Лес удивил теплом. Только что холодный сырой ветер пронизывал тела путников до костей, и вот – ветер утих, висевшая в воздухе сырость развеялась, а хрустящие под копытами лошадей золотые листья словно наполнили лесные своды светом. Где-то высоко, среди прозрачных ветвей, зашуршали крылья, донесся птичий щебет, и стало еще светлее. Но не от птичьих трелей. Кай обернулся и увидел на лице Каттими улыбку. Улыбнулся сам, понял, что болезнь и в самом деле отступила, и махнул спутнице рукой – медлить не следовало. Сама Туварса, как и изрядная часть берега, укрываясь за невысокой грядой гор, почти не знала снежной зимы, но даже и этот чудесный лес должен был в скором времени заснуть, погребенный под снегом.

Путь через лес занял еще неделю. В конце ее Кай вывел отряд на едва приметный тракт, что петлял вдоль подмывающей корни гор речки Туварсинки, которая брала исток из-под самого Сакхара, но трактиров на этом пути не оказалось, а ни в одной из деревень кров найти так и не удалось. Все селения окружали свежесрубленные, обложенные камнем частоколы, на вышках тянули тетивы молодые стрелки, у ворот щетинились копьями селяне постарше. Перекликнувшись с очередным дозором за сотню шагов, ближе его грозили утыкать стрелами, Кай хмуро отправил коня дальше по тракту.

– Чего они все боятся? – спросила Каттими. – Разоренных деревень мы не видели, да и за неделю пути через лес пустотных тварей не встретили ни одной? Понятно, что граница Текана близка, но мы же не похожи на приделанных?

– Не хотят рисковать, – буркнул Кай, который с трудом разобрал то, что прокричал ему на местном наречии последний дозорный. – Говорят, что и здесь приделанные другими стали. Пока он тебя за горло не схватит, и не поймешь, что приделанный. Оттого и спокойно стало в лесу и на дороге, что Пустота Текан под себя по-иному подгребает. Словно не поживиться хочет, а корни пустить. Теперь и кровь на воротах Туварсы не пускают путникам – без толку: обычная на простой взгляд у приделанных стала кровь, не отличишь.

– И как же они сберегаются? – удивилась Каттими.

– Говорит, что колдуны на воротах дозор несут, – ответил Кай. – В городе их вроде немало, но я куда ни тыкался – вместо истинного умения спесь и дешевые фокусы. Поверь бывшему циркачу, за все то время, что я топаю дорогами Салпы, тех, кто чего-то может, можно было счесть на пальцах рук. И ты в их числе, кстати. Но на самом деле раньше со всего Текана колдуны да ворожеи в Туварсу уходили. Потом, наверное, прятались по окраинным улочкам, раз уж я до них не добрался. Сурна – самый дальний клан, смотрители тут не лютовали никогда. Пустота смотрителям – тот же господин, а всякий из приклоненных хочет господину своему кланяться так, чтобы тот плетью его не достал. А край Текана у Туварсы немногим дальше, чем у Сакхара. Припекает, когда пламя близко. Так что есть колдуны в Туварсе, есть. Только даже они вроде бы не всякого приделанного могут разглядеть. Оттого и стражники повсюду, и селяне с копьями и луками. Не все гладко в Туварсе и окрестностях. Лютует кто-то ночами.

– А мы ночами будем сидеть в гостинице, – постаралась развеять тревогу Каттими. – А дела все днем переделаем. Кстати, какие у нас здесь дела? Надолго мы в Туварсу?

– А куда бы ты хотела попасть? – поинтересовался Кай, поглаживая чем-то встревоженную лошадь по холке.

– В Хурнай, – зажмурилась Каттими. – Говорят, что он самый теплый, самый добрый город Текана.

– Бывало и такое, – согласился Кай. – Как повезет, впрочем. А это тебе зачем?

Девчонка наклонилась, почти сползла с седла и сорвала с пожелтевшего придорожного куста сразу несколько плетей горного хмеля. Посыпались на покрытый мхом камень созревшие шишки, затрещали сминаемые ветви.

– Ты что? – удивилась Каттими. – Это же предзимний хмель! Если его как следует перемять пальцами да сплести из него обереги на горло да на запястье – никогда тебя приделанный не разглядит. Да и обычный колдун пройдет как мимо пустого места.

– Невидимой хочешь стать? – не понял Кай.

– Невидимой не удастся, а неслышимой хочется, – призналась девчонка. – Когда тати шли на наши деревни, они всегда вперед своих шаманов пускали. Да не для колдовства, а для улова. Колдун не только смотрит, слушает и нюхает, но и чует. Где скотина укрыта, где детишки малолетние припрятаны. А хмель предзимний чуйку начисто перебивает.

– Не поможет, – покачал головой Кай. – Как ни укрывайся одеялом, как ни оплетай себя насторожью, ни обвешивайся амулетами, а все одно – от того, кто приглядывается к тебе, не укроешься.

– Так о том и речь, – пожала плечами Каттими. – Главное, от пригляда уберечься, а не убережешься, значит, судьба у тебя такая. Берись за меч.

– Берись за меч, – пробормотал Кай и в который раз опустил ладонь на рукоять обрубка. Ничем она не отличалась на ощупь от рукояти обычного меча, тем более оплетенной кожаным ремешком. Даже холод, странный холод куда-то делся. А может, и не было ничего в обрубленном мече особенного? В конце концов, сон и был сном, да и по-любому, всякий, получив таким навершием в бедро, от боли согнулся бы? Думал об этом Кай и понимал, что уговаривает сам себя. Словно уснувшая змея болталась у него на бедре.

Дорога тем временем начала подниматься вверх, да и деревья вокруг нее стали зеленее. Вскоре запахло и морем, и Туварсинка в пропасти по правую руку загремела, забурлила веселей, словно почувствовала близость водопада, спешила броситься с крутой скалы в соленую морскую воду. Деревеньки пошли чередой, и, хотя ограды оставались одна другой выше, воротца у них уже были распахнуты, и дымки поднимались над трактирами, видно, из-за того, что тут и там стали попадаться дозоры туварсинской гвардии в смешных разноцветных балахонах и с желтыми завитками рогов на шлемах. Но Кай уверенно правил коня на юг. За пару часов до заката путникам открылись красноватые волны моря Ватар, а сразу за этим и Туварса предстала во всей красе.

Город напоминал высушенные и прилепленные к горному склону крашеные берестяные туески. Скала, на которую Кая и Каттими вывел северный тракт и где он соединялся с восточным трактом, обрывалась если не в пропасть, то в огромную ложбину, сплошь заполненную домиками и домишками. Ложбина оплеталась узкими улочками, редкая из которых не обращалась в одну из бесчисленных лестниц, курчавилась остроконечными вечнозелеными лиственницами, благоухала цветами и фруктами, забивала ноздри запахом смол и соленого ветра. И всюду царил мрамор – то серый, то розовый, то голубой, то белый. Кай повернул коня к западу и разглядел на выдающемся в море утесе подсеченный водопадом туварсинский замок, который один только и был окружен стеной, для прочего города стеной служил сам обрыв над окраинными улочками и домами. Прищурился охотник, отсчитал одну за другой все одиннадцать ступеней склона, застроенного домами, отметил кромку второго обрыва, что отделял город от белых песчаных пляжей, пусть и ширина их была не более сотни шагов, и вовсе закрыл глаза. Зима настигла уже и Туварсу, но настигла мягко, по-южному, не желтя листвы, не морося дождем. Только ветер стал резче, задувая с западных, раскинувшихся за замком пустынь, да море Ватар добавило в красноту и зелень серости, вспенилось волнами.

– Бывал уже здесь? – приблизилась к охотнику Каттими.

– Бывал, – кивнул Кай. – Много раз. Но в Пагубу только однажды. Очищали побережье с другими охотниками от мерзости. Теперь, похоже, я остался бы здесь без работы. Хотя не зарекаюсь. Держись рядом да язык попусту не распускай.

В сотне шагов от перекрестка тракт опускался в глубокую лощину и упирался в черную скалу, украшенную массивными коваными воротами, близ которых несли службу не менее десятка разряженных туварсинских стражников все в тех же шлемах с рогами. Там же толпилась очередь из встревоженных горожан с узкими подводами, в которые были запряжены все больше ослы или мулы, да лишь несколько подобных Каю и Каттими странников, правда пеших. Очередь продвигалась не медленно, но все в ней без исключения переминались с ноги на ногу и с тревогой посматривали на небо. Стражники, впрочем, не медлили, сноровисто проверяли ярлыки и поклажу особенно не теребили, хотя осматривали телеги и сверху и снизу. Да беспрестанно оглядывались на худую туварсинку в цветастом платке, повязанном прямо поверх нелепого плоскодонного колпака. Та брезгливо поджимала губы, куталась в овчинный жилет и то и дело отрицательно мотала головой. Когда очередь дошла до Кая и Каттими, она точно так же мотнула головой, и, когда стражник, вернув путникам ярлыки, указал Каю, что во время Пагубы путникам разрешается вход в город с оружием, но никак не с двумя мечами на поясе, уже, кажется, собиралась разлечься на деревянной скамье, но вдруг замерла. Кай, потянувший из ножен обрубок, чтобы показать стражнику черный огрызок вместо клинка, успел разглядеть сверкнувший из-под белесых бровей взгляд, но уже мгновением позже лицо туварсинки вновь оказалось беспристрастным.

– Ты заметил? – зашептала Каю на ухо Каттими, едва стража пропустила путников во мглу скрывающегося за воротами тоннеля. – Ты заметил, как эта ведьма смотрела на твой сломанный меч?

– Ну во-первых, может, и не ведьма, – поправил спутницу Кай, которого и в самом деле обдало холодом от мгновенного взгляда, – а во-вторых, хорошая бы она была ведьма, если бы не заметила ничего. Или ты ничего не замечаешь?

– Теперь почти нет, – призналась Каттими. – Когда подбирала запасные части к мечу в хранилище, сразу поняла, что не подойдет мне этот обрубок. Но он лежал в том хламе, как… кусок льда. Так, словно собирал в себя тепло, но не нагревался. Знаешь, вокруг него все в труху осыпалось, словно сырость там скапливалась, а он был сухим и чистым. Сухим, чистым и страшным. Я, когда его в корзинку клала, тряпицей прихватывала и глаза закрывала. Потом, после того как коня твоего пришлось застрелить, обрубок мне горячим показался. А теперь снова холодеет. Но еще не остыл. Еще такой, как ты. Он словно живой…

– Словно живой, – задумчиво повторил Кай, удерживая коня, который отшатывался от потрескивающих в тоннеле факелов, под уздцы. – Не знаю, живой ли. Но не заметить его нельзя. Слушай, а если его обмотать тем же хмелем? Ты же вот обвила себе шею, запястья и ведь и в самом деле словно незаметной стала? Я, конечно, не колдун и не приделанный какой, но теперь уже с огоньком тебя не сравню. Теперь ты просто красивая девчонка, и только.

– И только? – надула губы Каттими. – А раньше, значит, огоньком была? Чего же ты молчал-то?

– А чего зря болтать? – пожал плечами Кай, выводя лошадь на воздух. – Загордишься еще. Не дуй губы, красота-то твоя никуда не делась. Ну что, скроешь мне меч?

– Скрою, – неохотно пробормотала Каттими. – Но тут что-то другое надо. Хмель по живому хорошо служит. По металлу надо другие средства. Я, конечно, не слишком сведуща, но если бы пробралась в заповедню какого-нибудь колдуна, то уж подобрала бы что-то. Да ты сам колдуном можешь стать, или я не говорила тебе? Постой, охотник. Подожди…

Занятая разговором со спутником, Каттими вдруг поняла, что она уже стоит на главной улице Туварсы, да почему-то не среди окраинных домишек, которых полно казалось с обрыва, а в самом что ни на есть центре города среди величественных мраморных зданий с колоннами и ступенями.

– Не крути головой, – предупредил девчонку Кай. – Это только фасады, вырезанные в мраморной скале, за ними даже пещер – и тех нет, нормальные дома еще разглядишь, подожди, только выедем из ущелья. Да, и не вздумай в седло залезать. Чуть дальше – улочки одна другой уже да ступени на каждом шагу, можно лошадей покалечить. Держись за мной, первым делом лошадей сдадим туда, куда Истарк наказывал, а там уж и о себе подумаем.

– О себе – это хорошо, – пробормотала Каттими и уже ни слова не сказала больше, пока Кай вел лошадей по узкой улочке, отыскивая обозначенный в наказе Истарка дом и дивясь пустоте на вечерних улицах Туварсы.

Наконец среди высоких оград, которые не только от пешего, но и от конного путника должны были скрывать дворики и дома подданных клана Сурны – клана Рога, под самой стеной и едва ли не у самого водопада, с которого падала вниз добравшаяся до моря Туварсинка, отыскались клепанные бронзой ворота. Сняв с седел нехитрый скарб, Кай постучал в ворота и в ответ на приглушенную ругань назвал имя Истарка. За воротами послышался надрывный кашель, затем загремели засовы, и створки пошли внутрь. В лицо внезапно дохнуло то ли затхлостью, то ли тухлой рыбой, но налетевший сквозняк тут же развеял вонь, и поморщиться не пришлось, и в проеме показался болезненно худой человек. Он кутался в потертое одеяло, поверх которого, словно от холода, подрагивали губы, щеки, безресничные веки над глубоко проваленными глазами и торчащие на почти лысой голове редкие клоки седых волос.