Текст книги "24: Остаточный риск (СИ)"
Автор книги: Sergey Smirnov
Жанры:
Прочие детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Глава 3
Едкий, почти больничный запах от вентиляционных систем въелся в волосы, в кожу, в самую одежду. Хлоя давно его не замечала. Она чувствовала лишь низкий, постоянный гул серверов, пульсирующий через пол где-то глубоко внизу. Невидимое, но ощутимое сердце финансового мира.
Её пальцы отбивали по клавиатуре сложный, нервный ритм. Экран помятого, обклеенного стикерами ноутбука светился в стерильной полутьме офиса, бросая бледный свет на её сосредоточенное лицо. Новые слои данных открывались один за другим. Она проникала за протоколы безопасности новых, извращенно сложных систем, используя старые, почти забытые приемы. Методы, которым её учили в CTU, теперь казались почти аналоговыми, примитивными. Но они работали.
И то, что она увидела, было не просто саботажем.
Это была петля. Долгосрочная. Смертельная.
– Чёрт.
Пальцы застучали по столу. Стук стал громче, отчаяннее.
– Это… не просто игра. Не просто саботаж. Они… они хотят привязать их. Навсегда.
Схемы и графики расползались по монитору, словно ядовитая плесень. Цепочки подставных компаний тянулись одна за другой. За каждой – российский гигант. За каждой – ЧВК.
План был ясен до ужаса. Хаос. Затем – «спасательные» контракты. Восстановление. Управление. На десятилетия. Это была геополитическая ловушка. Европа попадет в неё добровольно.
– Это… ну, это же абсурд! Как они… как они собираются…
Хлоя сделала глубокий, шипящий вдох. Воздух в легких казался жженым.
Её взгляд скользнул по экрану, мимо чисел. Мимо диаграмм. Он остановился на лице. Лице Джека. Словно снимок из старой, почти забытой жизни.
Она знала. Он сломлен. Он искал покоя.
Но…
Её взгляд упал на старую наклейку CTU на ноутбуке. Почти стерлась. Словно их прошлое. Словно надежды.
Но какой ценой? Он же… он же едва держится.
Она боролась с собой. С чувством вины. С пониманием. Только он. Его уникальный опыт. Его безжалостность. Только это могло остановить такой сложный, гибридный заговор.
– Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
Решение пришло. Медленно. Неотвратимо. Как приговор.
Пальцы зависли над клавиатурой. Затем быстро набрали знакомую последовательность. Каждое нажатие клавиши – удар молота.
Холодный, влажный воздух Гданьска проникал сквозь щели в окне. Заставлял старые кости ныть, отдавая тупой болью в плече. Джек чувствовал этот холод. Не только снаружи. Глубоко внутри. Он был его постоянным спутником.
Сидел на скрипучем стуле в своей крохотной комнате. Она была навязчиво, до одури чистой. Взгляд был прикован к ржавеющему портовому крану за окном. Словно искал в нём ответы. Или просто ждал, когда тот рухнет.
Старый телефон завибрировал. Едва работал. Использовался только для экстренных случаев.
Номер неизвестен. Но сообщение было зашифровано уникальным, старым алгоритмом. Почерк Хлои. Её невидимая подпись.
Джек открыл его.
– Клайпеда.
– Неминуемая угроза.
– Ты на мушке.
– Они знают, что ты здесь.
Короткие, обрывочные фразы. Хлоя никогда не писала лишнего.
Но сейчас это было не просто предупреждение. Это был прямой вызов его хрупкому, выстраданному покою. Наотмашь.
На мгновение Джек застыл, как пойманная в ловушку дичь. Воздух выбило из легких. Он сомневался. Паранойя, усиленная ПТСР. Неужели это ловушка? Подстроенная? Чтобы выманить его?
Его первая реакция была инстинктивной, кричащей в мозг: Исчезни. Снова. Никто не должен тебя найти.
Он уже начал мысленно прокладывать маршруты отхода. Как раствориться в потоке мигрантов. Как стать тенью. Снова.
Но затем в его глазах мелькнуло что-то, возможно, лишь на мгновение. Что-то, что осталось от того, кем он был: ощущение ответственности. Непосильной.
Он сломлен. Да. Но не до конца. Ещё не до конца.
Он ненавидел себя за это. За этот отголосок. За эту слабость, что заставляла его чувствовать себя живым.
– Сукин сын.
Слова сорвались почти неслышно. Но он не мог иначе.
Джек сжал телефон в руке. Пальцы свело судорогой. Боль пронзила запястье, но он почти не заметил её.
Решение.
Резкий, электрический запах работающих принтеров. Он смешивался с тонким, почти невидимым ароматом дорогого одеколона Новака. Контраст между холодной технологической мощью и осязаемой человеческой, властной сущностью.
Марк Новак сидел в своём кабинете. Лицо спокойное. Взгляд его был неумолим. Он изучал отчет. Красным выделено – Бауэр, Гданьск.
Аня Ковач стояла перед ним. Нервно поправляла очки, хотя они сидели идеально. За окном – безликий, бетонный фасад другого крыла здания, словно стена, отрезающая от мира.
– Агент Ковач. Мы… э-э… получили подтверждение. Бауэр. В Гданьске. И он… – Новак сделал короткую, властную паузу. Его большой палец начал свой ритмичный счет, потирая безымянный. – …он не просто там прячется. Он активен. Ищет контакты. С… нежелательными элементами.
Ковач теребила ручку. Голос чуть выше, чем обычно.
– Сэр… но… ну, это… это не соответствует нашему… нашему профилю. Его… его поведенческие паттерны… они не предполагают такой… такой открытости. Мы… мы должны перепроверить источник.
Новак посмотрел на неё. Взгляд был холоден и непреклонен.
– Мы. Не. Будем. Перепроверять. Ковач. Времени. Нет. Его присутствие. Там. Недопустимо. Он… он остаточный риск. Который может. Подорвать. Всю. Операцию. Поймите мою позицию. – Его тон стал тише. Но жестче, словно натянутая струна.
– Но… ну, сэр, если это… если это подстава… тогда мы… мы можем… – Ковач запнулась. Её слова оборвались.
– Ваши… м-м… ваши гипотезы. Они не имеют. Значения. Сейчас. – Новак перебил её. Без повышения голоса. Но с убийственной четкостью. Каждое слово – удар. – Мне нужен. Бауэр. Взятым. Или… – очень короткая пауза. Леденящая. – …нейтрализованным. Сегодня. Это приказ.
Ковач чувствовала. Её академические модели рушились под давлением реальности. Под приказами Новака. Она видела несоответствия. Но боялась открыто бросить вызов. Её амбиции и желание превзойти отца столкнулись с растущим чувством морального дискомфорта, с сомнениями в правильности их действий.
Новак кивнул. Отпустил её.
Ковач вернулась в свой отсек. Руки слегка дрожали. Села за стол. Сделала несколько глубоких вдохов. Воздух казался слишком разреженным.
Затем. Почти незаметно.
На своём личном, зашифрованном планшете она открыла файл с редкими старинными криптографическими текстами. Её взгляд скользнул по сложным, забытым символам. Тишина.
Это была её личная, независимая цель – найти порядок в хаосе, тот, что не имел отношения к ЦРУ. Это был единственный момент, когда её разум обретал покой, пытаясь разгадать головоломку, созданную столетия назад, в отличие от тех, что разрушали её мир сейчас. Она чувствовала, как напряжение медленно отступает от её висков. Но лишь на мгновение.
Напряжение не отступило. Оно лишь свернулось тугим узлом, ожидая.
Глава 4
Холод. Он просачивался в старое общежище Гданьска, цеплялся за кожу. Оседал на стёклах окон невидимой плёнкой. За окном – ржавый портовый кран, неподвижный, как гигантский скелет.
Джек едва успел вернуться в свою комнату. Крохотную, пропитанную сыростью и запахом дешёвого пива. Он хотел провалиться в сон хотя бы на пару часов. Свернуться на жёстком, продавленном матрасе.
Но едва переступив порог, ощутил колючий холод, пронзивший позвоночник. Не от сквозняка.
Что-то было не так.
Его навязчивая аккуратность – почти ритуальная, граница между ним и хаосом мира – была нарушена. Комната казалась убранной. Но она была слишком чиста. Стерильна, как больничная палата. Словно насмешка над его собственным болезненным порядком. Подушка лежала не так, как он её оставил. А старый, потрёпанный томик польской поэзии, всегда стоявший идеально ровно, был слегка сдвинут.
Джек двинулся медленно. Каждый шаг отдавал усталой тяжестью. Палец скользнул по пыльной полке, ощупал жёсткие швы матраса. Искал малейшее несоответствие.
Он нашёл.
Подброшенные улики лежали там, где их быть не могло. Запечатанный пакет. Внутри – фальшивый паспорт, на чужое имя, но с его фотографией. Рядом – небольшой, явно высокотехнологичный детонаторный модуль. Оборудование, совершенно не соответствующее его нынешнему статусу портового рабочего.
И затем – старый, дешёвый кнопочный телефон. На его экране – список исходящих вызовов. Литовские номера. Все связанные с портом Клайпеды.
Воздух в комнате, обычно тяжёлый от сырости и металла, теперь отдавал тонким, клиническим запахом хлорного дезинфектанта. Этот запах – чужой, резкий, неуместный – кричал о вторжении. Они были здесь. Они зачистили. И оставили за собой лишь ложный след чистоты.
Холодное, горькое осознание пронзило Джека.
Они знают, где я.
И они хотят меня подставить.
Паранойя, что годами была его проклятием, теперь оказалась жестокой, неоспоримой реальностью. Он почувствовал прилив жгучей, почти первобытной злости. Но она быстро ушла. Сменилась знакомой, костной усталостью, что давила на каждую клеточку тела. Непроизвольно потирал больное плечо. Взгляд зацепился за тонкую, ветвистую трещину в стене.
Джек начал компульсивно пересчитывать крохотные осколки штукатурки, отвалившиеся от неё. Тихо, почти неслышно бормотал цифры себе под нос. Иррациональный, бессмысленный способ справиться с нарастающим ужасом. Восстановить хоть какой-то микроконтроль в рушащемся мире.
Инцидент в Клайпеде уже произошёл. Доказательства указывали на завершённое событие. Его обвиняли в том, что он это сделал. Это меняло всё. Его задача теперь – не предотвращение. А оправдание. Разоблачение. Это была не просто попытка поймать его. Это была тщательно спланированная информационная операция. Холодный, продуманный удар.
Его инстинкт требовал: Беги. Исчезни. Спрячься.
Но подброшенные улики. Наглая, циничная ложь. Отвращение к несправедливости, которая вновь, словно яд, растеклась по его венам. Они разбудили в нём тусклую, но упрямую волю. К сопротивлению.
Он разрывался. Между обманчивым желанием покоя и болезненной, зудящей потребностью сражаться за правду. Даже если это означало вновь стать чудовищем в глазах мира.
Тишину старого общежития разорвал внезапный, брутальный удар. Где-то в коридоре. Дверь вылетела с петель. Крики. Глухой топот тяжёлых ботинок. Лязг оружия.
Оперативная группа ЦРУ штурмовала здание. Джек, насторожённый и знающий, был готов. Его тело – измождённое, но готовое к действию – напряглось.
По рации звучал чёткий, уверенный голос Ани Ковач. В нём проскальзывало скрытое, едва уловимое волнение. Это был её шанс. Её момент. Доказать свою теорию. Она ожидала сломленного, предсказуемого человека, соответствующего её моделям.
– Отряд А, зачистите третий этаж, – произнесла Ковач. Спокойно. С оттенком менторства, словно читала лекцию. – Отряд Б, перекройте все выходы. Он… он не будет сопротивляться открыто. Ищите укрытие. Он попытается… – короткая пауза. Она поправила очки, хотя они сидели идеально. – …минимизировать контакт. Согласно профилю. Он… он не боец. Просто… беглец.
Внезапный, резкий крик. Где-то в глубине общежития. Затем приглушённый выстрел. Удары. Глухие. Жестокие.
– Ковач! – голос агента по рации был задыхающимся, полным шока. – Он… он не соответствует! Он… он прорвался! Мы… мы потеряли двоих! Он… он как зверь!
Голос Ковач чуть повысился. В нём проскользнуло раздражение, но она пыталась его подавить. – Что значит «не соответствует»?! Перегруппироваться! Он… он должен быть… – она лихорадочно теребила ручку. Её пальцы побелели. – …он должен быть загнан! Это… это иррационально! Найдите его! СЕЙЧАС!
Джек двигался по знакомым, тесным коридорам общежития почти неслышно, скользя. Использовал каждый угол, каждую трещину в штукатурке. Это был не открытый бой. Это был отчаянный, грязный побег. Он не стрелял. Использовал всё, что попадалось под руку: опрокидывал шкафы, бросал вёдра с грязной водой, чтобы ослепить, использовал старые, рассохшиеся доски как рычаги. Его движения не были такими быстрыми, как раньше. Но их эффективность и брутальность шокировали. Каждый удар – выверенный, тяжёлый.
Он бил тяжело. Точно. Использовал вес своего измождённого тела и инерцию. Оставляя за собой хаос. И несколько стонущих агентов ЦРУ.
Едкий запах пороха от выстрелов смешивался с тошнотворно-сладким запахом свежей крови и пыли. Он оседал в узком коридоре, где только что прошёл Джек. Пропитал воздух жестокостью и хаосом.
Джек исчез. Нырнул в старый, заброшенный мусоропровод. Выбрался в грязные, пахнущие сыростью и гнилью переулки верфи.
Он был ранен. Измотан. Но снова свободен.
Её тщательно выстроенные академические модели, её диссертация по Бауэру – всё рассыпалось на глазах. Она ожидала логичных, предсказуемых действий от загнанного зверя, но столкнулась с чистой, первобытной волей к выживанию, превосходящей все её теории. Его живучесть и то, как легко он опроверг её «идеальный» профиль, поразили её.
В её разуме начали зарождаться первые, опасные сомнения – в официальной версии и в приказах Новака.
Поздний вечер в Лондоне. В небольшой, но уютной квартире Хлои. Пространство было заполнено гаджетами. Проводами. Пустыми кофейными чашками. За окном – холодные, голубоватые огни лондонских небоскрёбов тускло отражались в стекле.
Хлоя сидела, не отрывая взгляда от экрана. Отслеживала международные новостные ленты. На экране мелькали заголовки: «Крупная промышленная диверсия в порту Клайпеды, Литва!» Жирные буквы. Красные.
Затем появились зернистые, искажённые кадры «виновника». Неясная, размытая фигура, которую новостные агентства с настойчивостью называли «известным международным преступником».
Сомнений не было: это был Джек.
Она видела тщательный контроль нарратива. Одни и те же формулировки. Синхронное появление «доказательств». Намёки на «террористический след». Будто дирижёр управлял оркестром лжи.
Она связала это с аномалиями в данных, которые обнаружила ранее. Это была не просто подстава. Это была скоординированная информационная операция. Разработанная, чтобы отвлечь внимание от истинных виновников – ЧВК и российского энергетического гиганта. И повесить вину на удобного, уже дискредитированного человека.
Холодное, синее свечение множества экранов падало на усталое, измождённое лицо Хлои. Единственный звук – низкий, монотонный гул её сервера. И приглушённый шум лондонского трафика за окном.
Волной накатило мрачное осознание. Почти отчаяние. Она знала, что Джек в опасности. Но увидеть его публично заклеймённым как террориста за событие, которое, как она точно знала, было делом рук ЧВК, вызвало у неё глубокое, почти физическое негодование. Её циничный фасад треснул. Обнажив гнев на несправедливость.
Она почувствовала глубокую ответственность. За то, что вновь втянула его в этот ад.
Угроза была гораздо сложнее, чем просто физический саботаж. Это была многоуровневая гибридная война. Включающая информационную кампанию и манипуляцию общественным мнением. Это усложняло её задачу. Она не могла просто найти данные. Она должна была бороться с ложью, которая распространялась стремительно.
Телефон тихо вибрировал. Сообщение от её племянника-подростка. Он жаловался на сложную домашнюю работу по математике.
Хлоя бросила на телефон короткий, раздражённый взгляд. Затем вздохнула.
Она не ответила сразу. Её взгляд снова был прикован к экрану, где мелькало изображение Джека. Контраст с жалобами племянника и её повседневной, утомительной ответственностью был особенно резким.
Она начала ритмично постукивать пальцами по столу. Сложный, почти лихорадочный паттерн. Её способ справиться с перегрузкой. Восстановить контроль.
Тишина.
Ожидание.
Что дальше?
Глава 5
Холод. Проникал глубоко, насквозь. Под промокшей, грязной тканью одежды, он сковывал мышцы, превращал каждую кость в пульсирующий очаг боли. Джек прижимался к шершавой, влажной стене, спрятавшись в узкой, заброшенной подворотне. Вязкий воздух здесь был тяжёлым – смесь ржавчины, мазута, застарелой гнили. Прогорклый привкус порта.
Где-то далеко, за громоздкими, бетонными коробками складов, одинокий фонарь бросал бледный, дрожащий свет. Он падал на клубы пара, вырывающиеся изо рта Джека с каждым выдохом, и тут же растворялся в сырой мгле.
Пальцы его дрожали, когда он с трудом активировал свой старый, потрескавшийся телефон. Не только от пронизывающего холода. Резкий, металлический привкус крови, смешанный с горечью анальгетиков, которые уже почти не действовали, стоял на языке. Тело молило о покое, о тишине. О забвении.
– Хлоя.
Голос хрипел, сдавленный, еле слышный. Слова выходили с трудом, словно из перебитой гортани.
– Я… я в дерьме.
Короткий, сухой кашель вырвался из груди, отдавшись острой болью в рёбрах. Жгло. Джек прикрыл глаза. Почувствовал, как пульсирует старая рана на плече. Он потёр его большим пальцем, инстинктивно, пытаясь заглушить приступ.
На другом конце провода, за тысячи километров, послышался быстрый, напряжённый голос Хлои. Даже сквозь помехи, сквозь фоновый шум серверов, можно было различить её нервный ритм. Джек знал этот звук. Он означал, что она стучит пальцами по клавиатуре. Бешено.
– Я видела новости, Джек! – в её голосе слышалась тревога, смешанная с привычным раздражением, словно она ругалась не на него, а на весь этот абсурдный мир. – Ты… ты понимаешь, что они сделали? Это… это чистый абсурд! Они связали тебя с Клайпедой! Это… это отвлекающий манёвр, Джек! Они подставили тебя! Как?
Джек перебил её. Резко. Его голос был низким, отрывистым. Взгляд метнулся по узкому проходу, цепляясь за тени, выхватывая очертания мусорных баков, облупившейся краски на стенах. Он слышал отдалённый скрип. Или это паранойя?
– Я знаю, Хлоя! Я… я видел их… – ещё один болезненный кашель вырвался наружу, глубокий, прерывистый выдох. Казалось, лёгкие горят. – …их игру. Подстава. Мне… мне нужно уйти. Исчезнуть. Просто… исчезнуть.
Тишина. Только шум далёкого ветра, свистящего в разбитых окнах склада. Шуршание чего-то невидимого в мусоре. Джек замер, все его мышцы напряглись.
– Куда?! – голос Хлои повысился, почти истеричен. Слова сыпались быстро, резко. – Куда ты пойдёшь, Джек? Они тебя не отпустят! Это… это не про тебя! Это про… про контроль! Про европейские энергосети! Они… они используют тебя, чтобы отвлечь внимание от своих… своих грязных схем! Они хотят…
Джек снова перебил её. Зло. Голос дрожал от усталости, от нарастающего, медленного гнева на собственное бессилие. Он был на грани.
– Какого чёрта?! Ты… ты говоришь о… о контроле? – он почувствовал, как нерв дёрнулся на виске. – Я… я просто хочу… – голос сорвался, затем снова стал низким, почти рычащим, – …хочу выжить. Мне… мне нужен покой.
По ту сторону линии Хлоя глубоко вздохнула. Джек слышал, как её пальцы отбивают бешеный, почти безумный ритм по столу, даже через помехи. Он знал этот ритм. Ритм её нервозности.
– Я знаю, Джек. Я… я понимаю, – её голос смягчился, но стал ещё твёрже, обретая стальную ноту. – Но… ты не можешь выжить, если не будешь действовать. Они… они не остановятся. Это… это не просто саботаж. Это… это гибридная война, Джек. И ты… ты единственный, кто может это остановить. Понимаешь?
Джек молчал. Холод пронизывал его насквозь. Тело молило о покое. Каждая мышца ныла от желания сдаться. Он представил себе: раствориться в безвестности. Найти крохотную дыру в этом мире, где нет новостей, нет угроз, нет прошлого. Просто пустота. Темнота. Небытие.
Но слова Хлои. Эти проклятые слова о «гибридной войне» и «контроле». Они цеплялись за него. Не отпускали. Подстава. Его использовали. Как инструмент. Как расходный материал. Гнев, медленно созревавший под слоями усталости и боли, наконец прорвался. Холодный, обжигающий. На тех, кто манипулировал им. Кто играл чужими судьбами. Кто считал Джека Бауэра лишь инструментом. Списанным.
Он был сломлен. Да. Его тело было мешком с болью. Его разум – лабиринтом паранойи. Но что-то внутри, глубоко запрятанное, что не позволяло ему игнорировать несправедливость, начинало шевелиться. Слабый толчок. Потом ещё один. Жестокая, неумолимая сила.
– Скажи, – голос Джека был низким, почти шёпотом, но в нём появилась стальная нота. Решимость. Неумолимая воля. – Что… что мне нужно сделать?
На другом конце провода Хлоя замерла. Ритм её пальцев прервался. Замер. Затем она выдохнула. Тяжело. Словно сбросила тяжкий груз.
– Мы… мы найдём способ. Джек. Я… я сделаю всё, что смогу. Просто… держись.
Тишина.
Только свист ветра в разбитых окнах. Затем связь оборвалась.
Джек опустил телефон. Холод. Сырость. Но внутри него теперь тлел медленный, холодный огонь. Он не хотел этого. Он не просил этого. Но у него не было выбора.
Кабинет Новака был стерилен. Как операционная. Только вместо запаха антисептика – лёгкий, едкий привкус озона от работающей электроники. Холодный, почти невидимый. За окном – безликий, серый городской пейзаж, смазанный утренней дымкой. Ни одной чёткой детали, ни одного живого цвета.
Аня Ковач стояла прямо, руки сложены перед собой. Едва заметное напряжение в плечах, словно невидимая сила удерживала её неподвижно. На столе Новака несколько планшетов мигали красными индикаторами, сигнализируя о тревоге. Тихие, назойливые вспышки.
– Он ускользнул, сэр, – голос Ани был ровным, безэмоциональным, но она чувствовала, как по телу разливается холод. Ледяной. – Несоответствие профилю. Он… он действовал непредсказуемо. Наши… наши модели…
Новак резко ударил ладонью по столу. Негромко. Но звук был резким, пронзительным, словно сухой хлыст. Аня вздрогнула.
– Непредсказуемо?! – его голос не повышался, но каждое слово было чеканным, полным скрытой, леденящей ярости. – Ковач, вы гарантировали результат! Вы… вы клялись, что просчитали его! Что он всего лишь… м-м… остаточный риск!
Он поднялся, подошёл к окну. Его фигура на фоне размытого городского пейзажа казалась высеченной из камня. Безликой. Монолитной.
– Это должно было произойти через три дня, Ковач! – он резко обернулся, его глаза были ледяными, пронизывающими. – А не сейчас! Бауэр всё испортил! Но мы… мы это используем.
Аня почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Желудок свело. Три дня. Новак говорил о Клайпеде. О диверсии. Но официальные новости… они подали это как спонтанный акт. Почему Новак так уверен в дате? И почему она так важна? В голове пронеслись обрывки данных, фактов, которые не сходились.
– Сэр, я… я понимаю, что это… – начала она, но он не дал ей закончить.
– Вы ничего не понимаете, Ковач! – Новак перебил её, его голос был тихим, но смертельно опасным. От него исходил холод. – Бауэр. Он теперь… он наш козёл отпущения. Мы усилим охоту. Публично. Он… он будет объявлен международным террористом. А затем… мы его найдём. И уберём. Тихо. Вы понимаете?
Аня кивнула. Её горло сжалось. Она понимала. Она видела, как Новак переформатирует провал в оружие. Как он поворачивает каждое событие в свою пользу. Он использовал Джека. Как инструмент. И её… он использовал её, чтобы поймать Джека. И прикрыть собственные махинации.
Её карьера, её амбиции, её желание превзойти отца, доказать, что её аналитические способности чего-то стоят – всё это разбилось о ледяную реальность. Она была частью этого. Частью лжи. Чувство вины, то самое, что она так тщательно запрятала после того инцидента с хакерской группой, когда её действия привели к чужим смертям, начало проступать. Безупречность. Она так к ней стремилась. А теперь? Каждое её решение, каждая её модель казалась запятнанной.
– Выполняйте, – отрывисто бросил Новак. Его взгляд был пуст, но требователен. – И без ошибок. Никаких. Больше. Аномалий.
Аня вышла из кабинета. Её руки слегка дрожали. Она поправила очки, едва удерживая их на переносице. В отсеке было почти пусто. Раннее утро, редкие коллеги ещё не добрались до своих столов. Тишина, нарушаемая лишь тихим гудением серверов. Она села за свой, почувствовав, как её тело тяжелеет. Каждое движение казалось неимоверно тяжёлым.
Вместо того чтобы сразу начать выполнять приказы, она медленно выдвинула ящик стола. Скрипнула пластмасса. Достала маленький, потёртый блокнот. Чёрный. На его обложке – никаких опознавательных знаков. Внутри – только чёрно-белые, хаотичные зарисовки. Абстрактные фигуры, линии, узлы. Искажённые, неразборчивые формы, словно тени её собственных мыслей.
Она провела пальцем по толстой бумаге. Затем быстро, почти лихорадочно, сделала ещё несколько штрихов, карандаш царапал бумагу. Пыталась выплеснуть своё внутреннее смятение, отчаяние. Навязать хоть какой-то порядок хаосу, который она не могла понять. Никто из коллег не видел этого. Это был её иррациональный элемент. Её способ не сойти с ума. Она знала, что это не изменит ничего. Но это позволяло ей дышать. Хотя бы на мгновение.
Сцена 3. Гданьск. Джек и Стас: Поиск Ресурсов и Старые Связи.
Бар «Старая Верфь» был погружён в полумрак. Тяжёлый, влажный воздух, смешанный с запахом застоявшегося пива, табака и старой, почти гниющей древесины, проникал в лёгкие, оседал на одежде. На стенах висели выцветшие, пожелтевшие фотографии времён «Солидарности» – молодые, полные надежды лица, которые теперь казались призраками. Рядом с ними – пожелтевшие морские карты, покрытые пятнами от влаги, словно слёзы. Из старого, потрескивающего радио доносилась тихая, меланхоличная польская песня, словно эхо ушедшей эпохи.
Джек вошёл. Его тело ныло от боли. Каждый шаг отдавался жгучей вспышкой в раненом боку. Он огляделся. Народу было немного. Всего несколько теней за столами. За барной стойкой стоял Стас. Его шрамированные руки медленно, почти ритуально протирали стакан, доводя его до тусклого блеска.
– Так, пан Бауэр… – Стас поднял взгляд, его глаза были усталыми, но цепкими. Он сделал глубокий, медленный выдох, словно отпуская невидимую тяжесть. – …ты опять влип, да? Как старый шрам. Никак не скроешь.
Джек подошёл к стойке. Его взгляд постоянно сканировал вход, каждый шорох заставлял напрягаться. Он прислушивался к скрипу пола под ногами других посетителей, к тихому звону бутылок.
– Мне… мне нужна помощь, Стас. Документы. Путь… путь отсюда.
Стас поставил стакан на стойку. Постучал по ней костяшками пальцев. Тяжёлый, глухой звук.
– Путь? Путей много, Джек. Есть лёгкий. Есть… – он пожал плечами, его лицо было непроницаемо, – …проверенный. Тот, что для тех, кто понимает. Не за деньги. За… – он сделал паузу, склоняя голову, его взгляд стал серьёзным, почти пронзительным, – …за дело. Ты готов?
Джек посмотрел на него. В глазах Стаса он видел не просто усталость, а глубокое, запрятанное разочарование. Точно такое же, какое он чувствовал сам. Цинизм. Но под ним – что-то ещё. Старая искра. Неугасимая.
– Я… я готов на всё, – голос Джека был низким, в нём проснулась стальная решимость, заглушающая боль. Он слышал тяжёлый, медленный пульс собственного сердца.
Стас кивнул. Без слов. Он взял две стопки, наполнил их дешёвой, мутной водкой. От запаха перехватило дыхание.
– Ну, тогда… за дело, – он поднял свою стопку, его голос стал чуть громче, почти с вызовом, обращённым к невидимому врагу. – И за то, чтобы старые псы… показали этим молодым, кто тут хозяин. Выпьем. Жизнь – дерьмо, пан Бауэр. Но иногда… иногда можно и побороться.
Они выпили. Водка обожгла горло Джека, опалила изнутри. Но не заглушила боль.
– А что за… проверенный путь? – спросил Джек, выдохнув. Он почувствовал, как что-то внутри Стаса изменилось, как будто он принял его участь.
Стас поставил стакан. Его шрамированные руки снова двинулись, протирая стойку. Медленные, привычные движения.
– Это… м-м… не совсем мой путь, пан Бауэр. Это путь тех, кто… кто помнит. Кто верит, что Польша… она должна быть свободна. От всех. – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по выцветшим фотографиям на стене. – От тех, кто говорит, что пришёл спасать. От тех, кто приходит… с Востока. Они попросят… услугу. Не деньги. Услугу. Ту, что… – он наклонился ближе, его голос стал чуть тише, почти заговорщически, – …может выйти за рамки твоего дела. За рамки Клайпеды. Ты готов идти до конца?
Джек смотрел в глаза Стаса. В них он видел не только отчаяние, но и стойкую, почти наивную веру в нечто большее. То, что он сам когда-то потерял. Почти похоронил.
– Я… я пойду, Стас.
Стас медленно кивнул. Он достал из-под стойки старый, потёртый телефон и протянул его Джеку. Телефон был тяжёлый, холодный. Потёртый пластик, знакомый на ощупь.
– Этот номер… он не для разговоров. Только для сигналов. Скажешь им, что от Стаса. И что ты готов. Они тебя найдут.
Джек взял телефон. Чувствовал, как его сломленная жизнь снова втягивается в водоворот чужих, более тёмных и опасных дел. Он был здесь не по своей воле. Его прижали к стене. Но теперь он выбирал. Выбирал бороться. Снова. Он сжал телефон в руке. Боль. Но боль теперь была знакомой. И нужной.
