Текст книги "Воспитанник Шао.Том 2.Книга судьбы"

Автор книги: Сергей Разбоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Основная часть народа уже забыла, с какой целью собиралась и двигалась к площади. Азарт победы увел их в сторону. Полицейские на другой стороне площади выстроились перед парадным входом в мэрию в новые плотные шеренги, снова выставив перед собой щиты. Задняя шеренга была неполной. Весь кордон настороженно стоял, стараясь не услышать нового приказа к движению. Они видели жестокую схватку, видели как воспряли демонстранты, какие потери понесли наемники. С такими возбужденными массами, почувствующими запах крови, было опасно сближаться.

Коу Кусин в бинокль внимательно осматривал соседние улицы, близлежащие дома, подворотни. Ван следил за общей суматохой на площади. У стен домов находилось немало праздного люда. На улицах, выходящих к площади, их скопилось еще больше.

Среди них находился Рус вместе с Хуаном, Хосе и двумя маленькими девчушками. По имеющему опыту, монах знал, чем заканчиваются подобные шествия. И как умело и хитро полиция, карабинеры разгоняют разгоряченный народ. Как проверенное эффективное средство для разрушения строя солдат он принес в коробочках тысячи маленьких капроновых шариков. По две небольшие коробочки мальчишкам и девочкам.

Сам имел небольшой ящичек, доверху наполненный этими коварными шариками. Но, похоже, сегодня шарики в дело не пойдут. Он прекрасно видел Сен Ю, профессионально упражнявшегося с боевым шестом. Немного поодаль, скрывавшегося в общей массе сухого Мина, который быстро появлялся то в одном, то в другом месте; более молодых братьев-монахов, холодно и слишком неестественно отрешенно для общей горячки побоища разящих горлопанящую толпу наемников. Похоже, китайцев не интересовал исход боя: они просто делали дело. Сами участники демонстрации опережали теперь монахов и борзо преследовали боевиков, призывая друг друга к праведному мщению. Но сами монахи не ускоряли шаг: они держал свой строй, одновременно следили за всем ходом событий, давали людям возможность полностью излить свою злость и обиду на незваных обидчиков. Боевики, хоть и терпели поражение, все же старались отступать дружно, по возможности сохранить свой строй и людей. Но их становилось все меньше и меньше.

Рус быстро размышлял, с какой целью здесь оказался Сен Ю, Мин, другие взрослые монахи, которых ни настоятель, ни Коу Кусин никогда не отпускали за пределы Китая. Это было настолько странно и ново, что Рус снова искал в толпе знакомые лица, удостоверяясь, что он не ошибся. В первых рядах было много китайцев, которых Рус не знал: но по их неловкости, неумению вести поединки, догадывался, что это местные эмигранты.

Глухой, чеканный шаг марширующего строя карабинеров монах услышал не сразу. Но, когда обернулся и посмотрел, понял, что затихающая потасовка через несколько минут обретет новое звучание и совсем иное продолжение. Батальон маршировал, как на параде. Штыки примкнуты к винтовкам. Грозно блестели. Сами винтовки пока еще на плечах. Зеваки поспешно расступались и строгое каре при полном параде внушительно подходило к площади.

Рус взял за плечи мальчишек. Они заранее знали, что делать: Побежав вперед перед солдатами, как бы ненароком оступившись, падали на землю, а с ними и коробочки из которых высыпалось великое множество шариков. Они раскатились по асфальту. Выждав немного, пока ребята перебегут улицу и скроются в толпе, монах подтолкнул девчушек. Те, с веселым визгом побежали следом. Они не знали, что делать с коробочками. Но к каждой коробочке была привязана нитка, концы которых находились у Руса. Когда дети добежали до середины улицы, Рус дернул нитки. Коробочки выпали из рук девочек и новая партия маленьких шариков раскатились по ровной мостовой.

Строй солдат, прямо державших головы по курсу, вошел в зону рассыпанных шариков. Первым достиг опасного места капитан. Первым он и загремел неожиданно и неловко под общий хохот истеричной праздной толпы. Следом заскользили и начали падать карабинеры. Некоторым, правда, удавалось удержаться на ногах после довольно сложной и смешной эквилибристики. Офицер пробовал резко вскочить, но новые шарики попадались под ноги, и он беспомощно скользил, махая руками. Фуражка его покатилась по асфальту. Он на корточках быстро пополз, поднял ее, поднялся сам и медленно пошел к малышкам. Сгоняя свою злость и неловкость, откинул их ногой с дороги. Толпа, хоть и была праздной, обывательской, но подобное отношение к детям ей не понравилось и она гневно понесла многоэтажную матерщину на голову командира; и в резких тонах потребовала, чтобы он с солдатней не касался беспомощных малюток. Но разбрыкавшемуся капитану было до фени от уязвленной неблагодарностью толпы. Он продолжал кричать на солдат, требуя чтобы они держали строй и шли дальше. К детям подбежал Рус. Он был в мягких войлочных тапочках и скользящее действие шариков не оказывало на него опасного воздействия. Подхватил на руки детей. В этот момент снова подскочил офицер, замахнулся ногой, чтобы оттолкнуть монаха. Но…

Незадачливый командир сам далеко отлетел от более умелого удара ногой его противника. Следом полетел и разбился о дорогу ящичек с шариками.

Еще многие тысячи их раскатились по улице. Солдаты почти все поголовно находились на четвереньках, и по-черепашьи перебирались к краю дороги.

Осторожно поднимались и медленно, опасливо, словно по льду, передвигались вперед. Полный праведного гнева за честь мундира, капитан резко вскакивал, тут же скользил и падал, нанося себе болезненные шишки от впивавшихся в тело при падении, шариков. Но солдаты были далеко не простофили. Они быстро смекнули, кто расстроил их тренированные ряды и нарушил все отработанные планы вытеснения демонстрантов. Лейтенанты группировали свои взвода и роты, помогли подняться капитану, объяснили ему в чем дело. Последовала команда и солдаты взяли винтовки наперевес и пошли на Руса, как на бастион. Рус с детьми осторожно семенил к краю улицы. Реже, но карабинеры еще продолжали падать, нарушая строй и сдерживая движение всей колонны. Но держать строй было трудно: каждый умудрялся против своей воли ступить на шарик и чертыхаясь скользить в сторону. Их всех разбрасывало в стороны и они, как скоморохи, картинно размахивая руками и винтовками, комично выплясывали на мостовой.

Некоторое число карабинеров, не смотря на ушибы и трудности сумело с двух сторон приблизиться к монаху. Первым подступил сержант, наставил карабин: заорал как в карауле, чтобы он остановился и не шевелился. Кистевым движением, незаметным со стороны, Рус метнул в него самодельную звездочку. Тот выронил оружие, схватился за лицо.

Приблизились еще несколько солдат. Монах умело удаляясь от них, продолжал метать сёрикены. Со стороны не было заметно, отчего солдаты опрокидывались назад и крутились, взвыв от боли, вокруг своей оси.

Сквозь пальцы рук у них обильно проступала кровь. На руках у монаха были дети. Они испуганно оглядывались по сторонам: подозревая, что зеваки у домов могли метать в них что-то острое. Но под лихую матерщину капитана, суматошно и сутуло, отделения строились во взводы, прижимались к домам, оттесняя любопытный люд в подворотни. Оттуда продолжала нестись колкая острота на любые действия капитана. Группы карабинеров настойчиво наседали на Руса, сужая ему простор для маневрирования. Один немолодой лейтенант стоял немного в стороне и в отличие от капитана толково руководил подчиненными. И хотя они продолжали скользить на шариках, все же паники и замешательства в их рядах не было. Эти секунды позволили монаху выскочить на тротуар, где не было шариков, опустить детей на землю и сразу же дать отпор догнавшему его солдату. Тот был остановлен жестким ударом ногой в колено. Монах подхватил карабин из ослабевших рук и, как его братья по духу, также молниеносно и мощно начал обрабатывать подбегающих солдат.

Капитан поднял угрожающе руку с револьвером, произвел предупредительный выстрел. Но какая-то, весьма не к месту дубинка, вылетела из толпы зевак и совсем уже не мягко опустилась на голову ошалевшего командира. Офицер снова упал, болезненно скривился. На помощь одинокому Русу бросилась большая часть совестливых граждан проклиная громко солдат, бессердечно пинающих детей, разгоряченные виденным, возбужденные донельзя мужики устроили беспорядочную потасовку с солдатами. Краем глаза Рус заметил, как в этой же толпе быстро орудовали металлическими трубами Син и Ши. Карабинеры спешно отступили. Под громогласные команды хладнокровного лейтенанта солдаты снова строились в шеренги. Взяли оружие наперевес. Но Рус уже исчез с детьми в подворотне. Секундами позже пропали молодые монахи. Следом разбежались удовлетворенные мужики.

Все это видели Ван и Коу. Они сначала отдали указание Мину приготовить слезоточивый газ и дымовые шашки против карабинеров. Но, когда в поле зрения неожиданно появился Рус, а потом и Син с Ши, передали, чтобы он быстро нашел Хан Хуа, Руса. Начать отход группе Сен Ю.

Монахи свое дело сделали. Наступала кульминационная минута. Роты карабинеров снова сгруппировались, выстроились, вышли на площадь с карабинами наперевес. Соединились с полицейскими и под маршевый бой барабанов грозно пошли на демонстрантов. Сзади подбегали отставшие, пристраивались. Офицеры все вынули пистолеты. Прогремели предупредительные залпы в воздух. Впереди снова появился капитан, но уже с перевязанной головой.

Незаметно, словно их здесь и не было, воители по-одному исчезли.

Уходили в подворотни домов, где их поджидали автомобили.

Демонстрация еще азартно шумела, но гнев и ярость проходили.

Выплеснутая энергия, потеря активной части демонстрантов, пролитая кровь, насытили демонстрантов и вернули их к обыденной реальности.

Было ясно: к мэрии не пробиться. И, если жертв среди полицейских и карабинеров еще нет, то лучше, если их не будет вообще. Было еще неизвестно: отдадут ли роковой приказ офицеры подчиненным. Более сотни человек, получивших травмы, плелись к машинам медицинской помощи.

Самые тяжелые потери были среди наемников плантаторов. Их тела валялись с правой стороны площади и никто на них не обращал внимания.

Некоторые могли ползать по асфальту, просили помощи, но санитары еще опасались выбегать на площадь. Демонстранты без всяких команд быстро отходили назад, помогая друг другу, без слов понимая, что сделали много лишнего. Площадь быстро опустела. На оголенной местности словно смерч прошел по мостовой. Более двухсот тел валялось то кучками, то по одному, довершая ужасную картину большого побоища. Осознавая противоестественность свершенного, народ еще более быстро отходил назад. Полицейские ряды, шеренги карабинеров чеканили шаг следом, но не догоняли. Они видели силу и нрав разъяренной массы, боялись, и только приказ вынуждал их следовать за демонстрантами, расчищая площадь и магистральную часть улицы для санитарных машин.

Эту же шокирующую картину наблюдали Динстон, Маккинрой, Брюнер с пятого этажа мэрии. Через минуту подошел майор Рэй со своими людьми.

– Как вы, господин полковник, так точно и уверенно предопределили, что здесь обязательно должны появиться монахи? – Резидент, не к месту для расстроенной души Динстона, появившийся в дверях, не сдержал своего профессионального восклицания. – Уму непостижимо.

Присутствующие молчали. Динстон устало хлопал глазами и старался скрыть от всех нервную дрожь. Маккинрой был холодно спокоен и больше ехиден, нежели сочувственен. Брюнер плевался с высоты пятого этажа и шипяще выдавливал:

– Можно было стрелять. Надо стрелять.

– Друг мой, успокойтесь, не суетитесь. Согласитесь: они все предусмотрели. И я более, чем уверен, что начни кто-то стрелять они и нас разворотили бы в следующие секунды. – Маккинрой чему-то сам себе глубокомысленно улыбался. – Думаете, они не просчитали ваши возможности?

Полковник Динстон-большой тактик. Он прекрасно помнит китайский период своей службы. Монахи воспроизвели там предметный урок своей военной выучки и образованности.

Динстону пришлось нехотя поддакнуть словам коллеги.

– Но при всем этом я не мог и приблизительно представить, что монахов будет столь много. Откуда они взялись? по нашим данным только группа, объявившаяся в Парагвае, могла присутствовать здесь, да сам русский монах. И все. Откуда эти истуканы с длинными палками. Не могут же они быть местными.

– Конечно не могут, – насмешливо подтвердил Маккинрой.

Рэй восторженно мял пачку «Мальборо» в руках, совсем не обращая внимания на опечаленных коллег.

– А как они крутят свои палки. Выстоять против такой многочисленной бригады обученных боевиков. Тех, наверное, целый батальон был. Разогнали, как рабочий скот. Наколотили, как на мясной бойне. А кто те зеваки, которые с целым батальоном карабинеров сцепились? Малышки, не выше колена: они что, тоже монашки?

Динстон посмотрел на майора, как на дурака:

– Вот того, с детьми, и следовало наказать. – Полковник не осмелился высказаться прямее при Маккинрое, но накопившаяся злость гнала его желчь бурным потоком. – Это и есть тот паршивый русский, монах. Он уже считает возможным вмешиваться во внутренние дела суверенных государств. Он становится фигурой одиозной, опасной, вне закона.

Шпионы с мировым именем так не наглели, как этот монашеский заморыш.

– Ну, господин Динстон, кто вмешивается в дела суверенных государств, вам следовало поинтересоваться бы в своем паспорте. Ваша виза давно просрочена. И международные эксперты вам много чего подскажут, – довольно резко обрубил злобную тираду офицера Маккинрой. – И степень его наглости определяется только борьбой за собственное выживание. Такую волю к сопротивлению порицать никак нельзя.

– Я предвидел, что эти бестии здесь объявятся, – доказывал свою прозорливость, а значит и политическую правоту, американец. – Но почему их оказалось столько много? – Снова и снова вопрошал он себя и окружающих. – Похоже, что это все была с их стороны заранее спланированная акция. Или вы скажете, что это не так, господин Маккинрой?

– Конечно не так, полковник. Ответ на вопрос находится, когда вычисляется: кому все это шумное веселье нужно. Монахи далеко не глупее нас. И их информированность заставляет и нас более осторожно к ним относиться. Понимаете? Они прибыли сюда не ради того, чтобы поддержать рабочих и безработных. Им нет дела до других проблем.

Скорее всего они хорошо просчитали опасность, исходящую от вас. Вы повторяетесь. И поэтому они вас, а не вы их, высчитали и грамотно подготовились к вашей, подчеркиваю, вашей, очередной акции. Другое дело, как они нашли друг друга. Это очень занятный вопрос. Нам его в ближайшее время не решить. Как вы в общем, предугадали их, так они вполне логично просчитали вас. Ничего здесь сверхъестественного нет. А операцию с демонстрацией и провокацию планировали вы. Все, до мельчайших подробностей, произошло по вашему, лично разработанному и контролируемому плану. Даже очень шикарно, я скажу. Результат, конечно, не совсем тот, что ожидался, но это от повторяемости. Судьба сама стремится не повторяться. Вы это упустили, господин полковник, а потому проиграли в очередной раз.

Маккинрой, спрятав под маской невозмутимости саркастическую усмешку, повернулся к Брюнеру.

– А что скажет наш высокочтимый господин Скорцени? Ваших парней полегло на площади непредвиденно много. Почему нет ваших санитаров.

Или вы предполагали только побеждать? А бескорыстный добряк группенфюрер Мюллер? А эксрейсфюрвр Фридрих Борман. Этот партай-геноссе может не пережить такой глубокой трагедии. Столько хороших собутыльников пало, отчаянных парней. Брюнер от обиды покраснел, но с немецкой невозмутимостью и настойчивостью отговаривался.

– Надо было стрелять. Мы к потерям привыкли. Досадно конечно. Но что поделаешь? Война есть война. И мы объявим священную войну монахам.

А там посмотрим, чья возьмет.

– Если кто и возьмет, то только ненасытная смерть. – Рассудительно вдалбливал угловатому эксэсэсовцу эксперт. – И чьей-то победы не будет.

Это бесцелевое соревнование. Принципы губят дело. Лишают всякую операцию законченной логики. В сорок пятом никто не выиграл: смерть и нищета прошлись по земле. Бесцельно погибли более пятидесяти миллионов жителей планеты. Квалифицированных жителей. Не аборигенов с острова Пасхи или Полинезии. А вы все старыми понятиями живете. С вас никто не спрашивает за гибель людей. Поэтому вы так и спокойны после поражения.

Прекрасно.

– Так уж и никто. Мы, что, банда какая-то? – Слишком обиженно сконфузился немец.

– Ну, конечно, не банда. И не какая-то, – успокоил Маккинрой. – Повыше. Мафиозный уровень.

– А кто в мире не мафия? – ошпарено вспыхнул Брюнер, – какую структуру власти ни бери-мафия. Все чиновники, при случае, охотно стараются обойти "закон. И это чиновники, которые по жизни обязаны блюсти закон. И прикрывают потом свои незаконные дела законом. Что, не так?

– Что-то и так. Имеет место, – не стал распалять длинной полемикой немца эксперт. Ему было просто неинтересно, да и не к месту сейчас вдаваться в государственные дела с озлобленными оппонентами.

Площадь опустела. Полицейские роты ушли далеко за демонстрантами.

Карабинеры продолжали стоять, ожидая приказа из мэрии. Санитары сноровисто осматривали лежащих: находили среди них живых, укладывали на носилки и несли в машины. Штатские не шлялись. Никто из населения не искал среди стонущих родственников или знакомых.

Разведчики вышли на улицу. За ними чиновники из мэрии. Их вид сохранял еще тень напуганности даже более, чем можно было ожидать.

Офицеры медленно прошлись к месту побоища. То, что из окна здания казалось тонкими шестами, на поверку предстало крашеным под дерево стальными прутами диаметром до тридцати миллиметров. Рэй нагнулся, приподнял один край железки, бросил. Тяжелый, бьющий по перепонкам, звон металла тиранил уши. Динстон тоже потрогал пальцем.

– Вот и думай после этого-люди они или не люди. Железом по голове.

Брюнер еще злее пинал пруты.

– А ваши мужчинки, господин группенфюрер, недавал оппонентам успокоиться Маккинрой, – с резиновыми дубинками сюда прибежали?

Посмотрите внимательнее: санитары вашего волокут. У него саблевидные стилеты. Он, что, гуманность проявлял, толкаясь ими в толпе беззащитных безработных. Они у него все в крови. Что ж вы так скорбно печалитесь? Война. О чем разговор?

– Вам просто. Вы ехидны сейчас. Ваших людей здесь нет.

А я бы своих на такое неперспективное дело никогда бы не послал.

Захотелось крови – получите. Только кто теперь на гробах распишется?

– Вы так стараетесь нас поддеть, господин Маккинрой, будто вы и не коллега нам. Не союзник в общей борьбе за порядок.

– Почему ж, союзник. Но при всем этом мне хотелось бы, чтобы в жизни было меньше вот таких вот бесперспективных кровавых провокаций, ненужных жертв.

– Вы пацифист?

– Я не знаю такого слова. Я за разумные действия, которые обосновываются обстановкой, реальностью, целью. А так, это напоминает мне 21 марта, тысяча девятьсот шестидесятый год, когда в Южной Африке в Шарпевиле полиция расстреляла примерно такую же демонстрацию чернокожих жителей. Шестьдесят девять убито, около двухсот человек ранено. Вы тоже хотели бы, чтобы подобное повторилось в Бразилии; чтобы весь мир начал чернить прекрасный народ Бразилии. Это я приказал и мэру, и полицейским, чтобы ни при каких обстоятельствах не отдавали приказ открывать огонь. Хватит трагедий из-за принципа отдельных личностей.

– С высоты высокой политики так можно рассуждать. А нам, солдатам, надо проще: и цель, и обстоятельства, и реальность. Если солдат начинает рассуждать, он уже не солдат.

– Правильно мыслите, господин Брюнер, поэтому солдатам и не дают политических прав и тем более решать: воевать или не воевать. Для этого есть политики.

– А ответственность после всех провалов перекладываете на солдат.

– Нет, уважаемый герр Брюнер, ответственность перекладывается на генералов. Солдата никто никогда не тревожит. Что такое солдат, как не бесправная букашка в руках власти. Выполнил приказ-преступник: не выполнил-вдвойне преступник. Так нельзя: получается нелогичная игра слов и мыслей. Замечаете?

– Господин Маккинрой, я очень далек от таких казуистических тонкостей. Разрешите откланяться.

Брюнер кивнул всем и быстро засеменил к подъехавшей машине.

Вдруг майор Рэй, прогуливавшийся в стороне, проделав несколько несуразных движений по поддержанию равновесия, шлепнулся на асфальт.

Из-под ног у него раскатились маленькие шарики.

Майор сконфуженно поднялся, кривясь от боли, потирал локти.

– …Черт. Кто это раскатал шарики? Додумался.

– Монахи раскатали. Они на выдумки шибко горазды. Вы так упали, что я подумал, будто снайперы постреливают. Опасно.

– Вы о чем, сэр, – не понимая, к чему клонит шеф, переспросил майор. – Кто в нас будет стрелять?

– Думается мне, полковник, – Маккинрой недвусмысленно повернулся к Динстону, – что вы где-то поспешили расположить стрелков. Недаром пехотный Брюнер источал свой законный гнев. Кому надо было стрелять?

Динстон старательно делал вид, что углубленно занят мотоциклетным шлемом, разбитым на куски. Он перевернул обломок: там оказалось много запекшейся крови с волосами.

– Фу ты-ы! – Брезгливо буркнул он, откидывая неприятную находку.

– Разве за это не нужно мстить? Вы посмотрите. Такое на войне не каждый раз увидишь. По голове железом. Варвары.

Маккинрой, тоже поморщившись, усмехнулся. Ему не менее претила картина виденного.

– Полковник, разве вы были на войне? И не вы ли привезли сюда эту банду? Ваши охи сродни брюнерским поскуливаниям. По чужим головам вы не печалитесь.

– Так наши с такой силой не бьют.

– Кто-то и на курок винтовки не сильно нажимает. Если б не вы, уважаемый, не было бы целой серии провокационных демонстраций. Не было бы такого количества жертв, о которых столь патриотично вздыхают ваши уста. К чему лицемерие? На монахов не списать эти трупы. Какая доля на вашей совести? Один, два…, десять, все? Кто определит ваш процент участия? А монахи? Их уже нет. Они снова сухие. И полицейских жертв нет. Карабинеры? Хоть их тоже не слабо погоняли, все на ногах. А за наемников с вас спросят наци и плантаторы. Не угадали вы, господин полковник.

Разведчики сразу не заметили, как с соседнего дома вышли двое, наспех перевязанные тряпками. Они, поддерживая друг друга, медленно тащились к американцам. Быстро подъехавшая медпомощь забрала наиболее пострадавшего. Второй нетвердым шагом подошел к офицерам.

Подозрительный глаз Динстона сомнительно осматривал его.

– Нас кто-то предал. Взорвали люк, сзади напали, обстреляли, сэр, – виновато заговорил подошедший, обращаясь к Рэю. – Какие-то сорванцы, бездомные подростки, численностью более тридцати человек закидали гранатами. Пока дым, пыль, копоть рассеялись, их столько налезло, что мы, несмотря на раны, проявили большую сноровку, чтобы скрыться от малолетних убийц. А они вслед такую стрельбу подняли. Один наш убит. Лежит там, на крыше. Мы ранены. Действовать дальше, согласно планам, мы физически не могли. Потеряли много крови. Опасались второго пришествия шпаны. Динстон в ярости жевал сигарету.

– А остальные? – неизвестно к кому обращался Динстон.

Но Рэй принял этот вопрос на себя и, косясь на Маккинроя, уклончиво ответил:

– Сам жду. Похоже эта саранча облазила все чердаки. В лучшем случае кто-то еще спустится. В худшем… – Он развел руками. – Так чего вы тогда так спокойно говорите? – Раздраженно повысил голос Маккинрой. – Они там по вашей добродетели кровью истекают, а вы о них, я вижу, совсем вспоминать не желаете. Немедленно посылайте за ними санитаров. Или вам выгоднее, чтобы наши сотрудники перемерли вместе с вашими необдуманно отданными приказами? Выполняйте, майор.

Динстон мужественно и нейтрально смотрел перед собой. После слов эксперта чуть ли не строевым шагом пошел к мэрии к парадному входу, где стояли городские чиновники и ругались с полицейским начальством.

Маккинрой, снисходительно глядя вслед полковнику, обратился к резиденту.

– Майор, ваша перестраховка только губит вас. Надеюсь, вы сейчас понимаете цену полковнику Динстону. Он даже слова не сказал в вашу защиту.

Рэй замялся с ответом, но пробовал отстоять свое реноме.

– Когда полковник один, у него это лучше получалось.

– Забудьте, майор. Никогда у него лучше не получалось. Просто до этого монах был один. Серьезного отпора не было. А сейчас? Вы видите.

Только убитых больше сотни. А сколько раненых? Прозорливость Динстона только на бумаге. Он дилетант, не признающий свою ущербность и от этого только опасней для нас в нашей работе. Людей он не знает, не понимает. Боится их. Строгий капрал. Отстает на каждом шаге. Опасен всегда, когда действует самостоятельно. За ним должен быть глаз да глаз. А вы, майор, все же не такой профан, как ваш бывший патрон. Не держитесь его, иначе крупно проиграете. – Это я понял, сэр, – досадливо вникал Рэй. – Не хотелось как-то сразу портить отношения. Я понимаю, – согласился эксперт, – и даже допускаю, что в будущем вы не откажете полковнику в некоторых просьбах. Поэтому требую одно: ставьте меня в известность обо всех его причудах.

– Это нам проще, – еще виновато, но уже веселее поддакивал подчиненный.

– Майор, – осматривая площадь, продолжал эксперт, – сейчас ясно, что в городе находятся еще две группы монахов. Поднимите на ноги всех своих людей, надо найти их. Но в контакт пока не входите. Проследите пути передвижения, связи, явки и прочее. Тактический и оперативный порядок работы вы лучше меня знаете. При возможности, путайте полицейских. Динстон их курирует, и у него имеются близкие отношения с ними. Отдельно выделите людей присматривать за Брюнером, Скорцени, Мюллером. Мне не ясно, почему немцы влезли в эту игру. Мало им примера с Эйхманом? Короче: все сведения и новости немедленно мне, утром и вечером. Если что по Русу-в любое время суток. Учтите. Брюнер убежал не потому, что возмущен или обиделся. У них злости хватает на весь третий рейх. Он поднимает свою сеть информаторов, чтобы выследить монахов. Динстон ушел тоже чтобы, не мешкая, дать указания своим друзьям полицейским. Здесь ему проще. Нам надо тоже самое, плюс контролировать всех – от нашего друга Динстона до самого последнего немца и полицейского в городе и на побережье. Понятно?

– Больше, чем понятно, сэр. Я понимаю всю ответственность сложившегося положения. Но, и думаю, что монахи тоже не дураки: они уже за городом.

– Просто смотрите на вещи, майор. Сами монахи могут исчезнуть. Но бросят ли они Руса? И другие дела их могут придержать в городе. Так что ближайшая неделя для всех будет напряженной. Нам надо первыми выйти на место, где может скрываться монах. Нам не так важны их группы, как сам Рус. И Динстон будет делать тоже самое. Что б вы знали, майор: у меня задача: найти контакт с китайцами. Они нам нужны.

– Отчего же тогда полковник так остервенело за ними гоняется?

– Для меня эта загадка длится уже три года. Но видится мне, что и эта тайна Динстона близится к развязке.

– Здесь не только черт голову сломит.

– А нам надо только выигрывать, майор. Иначе мы с вами ничего не стоим даже по сравнению с этими простофилями. Мы с вами более информированы, чем они все вместе взятые. Нам легче выполнять свои функции: мы в законе.

– А, если монахи уедут?

– Непременно уедут. Нам надо знать, когда они это планируют. С ними сейчас опасно встречаться. Но мы тоже тронемся за ними. Где-то в Индии сможем встретиться и мирно поговорить. Если, конечно, нам ничто и никто не помешает.

– А почему в Индии, сэр?

– Мне так думается, майор. Не только ведь один Динстон может предвидеть. И нам открываются кое-какие озарения.

– От вас всех исходят одни загадки. Почему я так нелепо и выгляжу.

До Динстона был полковник Трентон, так никаких проблем. А сейчас ничего не понятно.

– Проблем у вас точно никаких не было. Отчего и проглазели, что Бразилия разрабатывает свою ядерную программу. Меня удивляет, почему тогда еще всю вашу агентуру не расформировали? Тоже вопрос. А с нами вам непонятно, майор, потому что мы сами многого не понимаем.

А напротив мэрии, в большой гостинице, на втором этаже сидел Чан с майором Вэном и задумчиво глядел на пустеющую площадь. Он видел все, видел всех. Многое ему было непонятно, Но, когда из мэрии вышли Динстон, Маккинрой и другие, неизвестные ему лица, многое из того, что он знал, стало складываться в логическую цепочку.

Недалеко от Чана находился посол и первый советник. Они вообще совсем непонимающе взирали на события, происшедшие минутами раньше на площади.

– Скажите мне, товарищ первый советник, – Чан говорил негромко, но резко выделяя слова, – ответьте: вы что, никак не знали, что готовится здесь?

Первый советник только молча пожал плечами.

– А вы смотрите и думайте, господа-товарищи государственные чиновники. Здесь на площади собрались почти все монахи монастыря Шао, американские высшие офицеры спецотделов Лэнгли, немцы поприсутствовали в свое удовольствие, сколько китайцев оказались замешанными в этой потасовке, беглый русский монах здесь: а вы ничего о готовящемся выступлении оппозиции не знали. Чего стоит тогда вся ваша агентурная работа в Бразилии. Упаковывайте чемоданы всем посольством. Я никого здесь не оставлю. Почему за последние полгода у вас погибло три человека. Вы так и не написали рапорт. Хорошо живете. Старый генерал всех вас жалеет, а вы жируете на скромных командировочных Китая. Народ на щепотке риса живет, а вы не имеете понятия, что надо здесь делать.

Товарищ Гу, готовьте приказ на всех ваших замов и советников вплоть до охраны, посылайте в министерство. Через неделю здесь должны работать новые инициативные люди, а этим товарищам найдется непыльная работа и дома. Все сопутствующие разъяснения уже находятся в нашем комитете, соответствующие приказы также не заставят себя долго ждать. До отправления всем находиться при посольстве и никуда в город не отлучаться. Я не могу никому верить. Итогами вашей работы займется партийная комиссия. Здесь прекрасно жить, но следовало бы хоть какую работу делать. Все нажитое вами за эти недолгие годы пойдет в казну.

Товарищ посол, с этой минуты переведите работу посольства на гарнизонную службу. Все должны находиться только на территории, принадлежащей Китаю. Вам понятно?

Посол быстро и угодливо поклонился. Около первого советника стоял уже лейтенант Хо и всем своим видом показывал, что советнику не стоит пробовать исчезнуть из его поля зрения.

Чан махнул рукой, все уже неинтересующие его лица вышли из комнаты и удалились в посольство.