Текст книги "Воспитанник Шао.Том 1"

Автор книги: Сергей Разбоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава восьмая
ПОТРЯСАТЕЛИ

Плоско раскинувшаяся на огромной территории громада величайшего города земли – Шанхая. Все есть в городе – и красота, и убогость, богатство и нищета, великолепие, мерзость, гордость, подлость, власть, мафия. Центральная власть и власть всякого приболевшего тщеславием. Власть мнящих себя не ниже иже стоящих на официальных ступеньках социальной лестницы. Власть держащих и за власть придержащихся. Всем хватает места в городе, где народу насыпано, словно риса из прохудившегося мешка. И каждый не прочь пристроиться к какой бы то ни было группке или, лучше, к солидной организации, чтобы выбраться из давящей на гордое сознание нищеты. Шанхаец, он сродни римлянину античных веков: и горласт, и ухватист, и боец справный. Только веди его.

А город, удобно стоящий на берегу двух теплых морей, растет и растет по краям вширь, а в центре и у набережной – вверх, как добротный куст на плодородной почве. Это у его бетонных причалов бурно стелется море-река Янцзы. Это здесь, так считает каждый китаец, Великая Срединная имеет свойство двух половин; северной и южной частей империи. Это город, открытый парусам всех стран. Это город, за которым недоброе око столицы настороженно следит как в годы лихолетий так и в тихие времена. Никто не знает настоящей численности города-мегаполиса, города-страны. Справочники стары, медлительны. Не должны и жители знать, сколь опасны они своей численностью. Там ведь немало кварталов иностранцев. Поветрие либерализма и анархии может всколыхнуть массы в любой момент. Потому так строги отцы государства к городу-гиганту, городу-первенцу. Но это, видимо, единственная ниточка, которая приковывает столицу к городу. Далее о самом городе, его проблемах должны заботиться местные власти. Но, если столица не справляется с обустройством своих горожан, то как способен решить проблему миллионов провинциальный город? Здесь неудачная шутка вызывает только ожесточение. И поэтому в городе все есть, всего вдоволь: от политиков до проституток, от полицейского до бандита, от рабочего до безработного богатея, мандарина и, конечно, нищего. Удивительный город. И сумасбродный город. Никто ничего не знает. Никто никому не подчиняется за просто так. Походи по городу, ноги собьешь, поймешь не более того, что видишь на рекламных проспектах иллюстрированных журналов. А газеты? Для такого города это не газеты. Как и журналы. Но в нем весело: тебя и одурачат и побьют. Затолкают, вышвырнут на боковую улочку, а то и с набережной в не совсем свежую воду. На тебя просто могут не обратить внимания, как, впрочем, в любом немаленьком городе. Но главное преимущество великого города в том, что каждым китаец чувствует себя в нем китайцем, и каждый чужестранец… чужестранцем. Вот это город! За что его все поголовно любят и по-своему лелеют. Повторить его нельзя. Не хватит ни фантазии, ни сил. И увидеть там на улице можно рикшу прошлого века и машины всех марок последнего года. Девушку в легкомысленно просвечивающем наряде и даму, наглухо заштопанную в тридцатиградусную духоту, ослов на дорогах и мудрецов, вкопанно застывших в порыве удивления на самом оживленном перекрестке города. Столько всего, что после первого дня хочется бросить все и уехать туда, где спокойней и красок поменьше. Но, отъехав милю-друтую, хлопаешь себя по голове и мигом возвращаешься обратно. Шляешься по улицам до ломоты в висках и снова стремишься в уединенное место отдохнуть. Но ненадолго. Вот такой он, город: созданный на удивление как самим китайцам, так и прочему «варварскому» миру. А какие в нем кухни! Нет, нет. Хватит, довольно. Чего доброго, ток можно лишиться нюха, не дочитав книги. Дальше уже, может, будет не упомянуть особую китайскую кухню с ее всевозможными ласточкиными гнездами, плавниками акулы, свежими побегами бамбука и еще невесть чем, от чего в той же захватывающей степени несет и романтикой неискушенного, и самим смаком райского стола того, что вам скромно предложат, как нечто обыденное, но удивительное. Надо же!

Стоп.

Не отвлекаться.

В городе кроме всего прочего хорошего, прекрасного и распрекрасного есть в такой же степени немало плохого, гадкого и просто отвратительного. Мы, в основном, толкуем не о самом хорошем, может быть, и не самом интересном, но упорно составляющем часть бытия нашей бедной и незабвенной сути.

Часто Китай представляется стороннему наблюдателю разбитым зеркалом, в котором каждая провинция отдельным осколком высвечивается на фоне таких же разноколерных уездов. Так и Шанхай. Похож на небольшое, но разбитое на еще более мелкие кусочки стеклышко, где блеск различной величины и света столь разнообразен, что терпко рябит в глазах сплошной искривленной мозаикой. Грани совсем непохожие переливаются отдельным свечением – это иностранные кварталы.

Итак, Шанхай.

Великий. Единственный.

Работный гул.

Грязная окраина распластавшегося города. До центра отсюда миль пятнадцать, а то и больше. Зал одной из школ кемпо представляет собой грубо сколоченное просторное помещение высотой около четырнадцати чи, [8]8
  Это приблизительно составляет четыре метра.


[Закрыть]со сторонами 20 на 40 метров. С внешней стороны помещение имеет небольшие боковые пристройки. Сбито все из досок. Не так чтобы аккуратно, но в достаточной степени прочно. В земляной пол по углам зала вкопаны различные тренажеры, подвешены разнообразные снаряды для отработки приемов. Этот тренировочный сарай находится на небольшом, заросшем густым кустарником, пустыре. Рядом бедняцкие улицы, пристройки и постройки различного значения и назначения.

На плотно утрамбованном земляном полу сидят на коленях несколько сотен учеников школ. Лица в основном молодые, скуластые. Слушают оратора, глядят в землю перед собой, почесывают шишковатые кулаки.

– Я! Я обращаюсь к вам, сыны великого города! Ваша гордость, ваша надежда завалена камнями гнусного монастыря Шао. Двадцать три члена нашей дружной семьи погребены в горах нечестивых богоотступников. Когда и где – я спрашиваю! В истории каких народов подло обращались с посланцами?! Только у варваров. Шао нарушил священный обычай: непререкаемый и соблюдаемый всеми закон гостеприимства и дипломатии, строгие обычаи наших предков. Праведные души noгибших взывают к нам, требуют удовлетворяющей мести.

Чванливые монахи думают, что только им дозволено вершить судьбы людские, что они за свои преступления отвечают только перед своим богом. Но молятся ли они ему денно и нощно? Желает ли зреть их Всевышний, если их руки по плечи в крови людской, а стопы неверных попирают плоть загубленных. Каким словом, какой сутью прикрываются они, чиня зло и насилие над другими? Существуют ли для них законы? Уверены ли они, что для них не найдется управы? Но есть мы! Мы существуем. И мы сполна воздадим убийцам за содеянное. Мы собьем с них спесь возвысившихся. За каждого убиенного мы вырвем из их рядов по две-три преступные души. Это справедливо, достойно всяческого содействия и участия.

Негодующий шум одобрения пошел по рядам. Послышались голоса: —«Пора выступать!», «Войну монахам!», «Сжечь монастыри, как в прошлые годы», «Прислужников сатаны в море!». «Очистить Поднебесную от западной нечисти!». Натянутые лица грозно извергали из своих уст меры действия. Дружные крики гулко наполняли зал и шумовой волной мощно разносились по пустырю и ближайшим улицам. Случайные прохожие опасливо вбирали головы в плечи и торопились скорее пройти неуютное место.

– Они думают, – силился перекричать гнев присутствующих выступающий, показывая пальцем куда-то в сторону, – что они самые сильные. Что только им известны секреты рукопашного боя. Но мы докажем, что не зря столько лет занимались, что недоразвитые отшельники глубоко заблуждаются в высокой истине и будут горько сожалеть, что так неосмотрительно поступили с нашими людьми.

Новый сплошной гул убедил оратора, что он полностью овладел душами присутствующих.

– Но это еще не все! Мы знаем, с чего начать. Мы дадим почувствовать им нашу силу. Мы потрясем их души до основания, – говоривший выдержал паузу и доверительным тоном продолжал: – Нам известно, что их бывший воспитанник предал ношу страну и работает на западные канцелярии. И, что еще омерзительнее, на северного соседа, которой есть первый враг нашему государству, (Возгласы возмущения поддержали выступающего). Наша добрая, приветливая родина дала потомку русских эмигрантов приют, хлеб, образование. И за это он предал народ, который взрастил его. Переметнулся в стан наших врагов и служит им за деньги, за наши души. Спросите себя, любого работающего; видел ли он вдоволь риса, лепешек. Тепло ли ему в зимние дни, сухо ли в дождливые ночи? Мы выросли в нищете, от того крепче любим свою землю. А он? Сытый выродок! Враг, унижающий наше достоинство. Такие же стойкие патриоты, как и мы, выследили его в Циндао. Только непредвиденное вмешательство посторонних сил помогло уйти от возмездия нечестивому отпрыску бандитского клана. Предполагают, что это был Большой Чемпион. Но мы и ему найдем последнее пристанище в ущельях гор. Ряды дружно захлопали.

– Сейчас агент на пути к Шанхаю. Это будет первая жертва, на которую падет праведный глас возмездия. У нас хватит людей перекрыть все побережье вокруг города на север и на юг. Мы обнаружим его. И ничто уже не спасет иуду нашей страны. Гибель басурмана станет началом нашей мести. А позже мы изгоним всех иностранцев, которые препятствуют процветанию Великого города и его спокойствию. Срединный город принадлежит Срединной империи. Язвы Запада не должны проникать на территорию Поднебесной. Китай для китайцев! Земля Хань для ханьцев! Китайские девушки для китайских парней!

Все вскочили. Гром голосов и потрясающие кулаки зашатали сарай. Хвалебная визгливость оратора подзадорила толпу, возбудила боевые инстинкты. Вопль одобрения носился по тихой округе. Глухие рыки, бешеные голоса, яростные глаза долго радовали оратора и еще небольшую кучку людей солидного возраста, степенно сидевших немного поодаль, ближе к стороне, где поскрипывали двери боковых помещений.

Воодушевленно жестикулируя испорченными ручками, так непохожими на бугристые, исцарапанные, мозолистые кулаки горе-спортсменов, выступающий велеречиво наставлял:

– Я прияетствую вас, разделяющих мои мысли и наши общие пожелания. Но я еще скажу. За голову американского приспешника назначено вознаграждение. Если наши школы получат эти деньги, мы сможем закупить инвентарь для тренировок, арендовать хорошие залы для соревнований, и каждый участвующий получит по десять долларов. Нам для нашего существования необходимы деньги, праведная месть. То, чему мы столько учились, необходимо для достижения наших целей. Мы немало помогли правительству в прошлые годы для очищения страны от ревизионистов, уклонистов, буржуазных элементов и прочих. Мы и сейчас поможем своими грозными кулаками.

Дикий гром голосов еще долго не стихал над сараем, где бурно проходило сборище отставных хунвейбинов. Наконец, изрядно устав от собственных нечленораздельных криков, толпы учеников повалили на улицы.

Тишина опустилась на просторный невзрачный двор. Стало могильно скучным и объемистое помещение для занятий. Только в боковой, неплохо обставленной комнате находились люди. И, не в пример бойким ученикам, вели разговор негромко, серьезно. У входа во двор и сам сарай осталось несколько человек – следили, чтобы никто из посторонних не приблизился к дверям,

Перед присутствующими выступал теперь другой человек. Постарше, с лысеющими висками, быстрыми чувствительными глазками. Говорил вкрадчиво, но твердо.

– Цинь выступил вычурно, но достаточно заразительно для наших парней. Единодушие вы видели, готовность налицо. Время окончательно рассчитать наши силы, определить, кого из тонкобрюхих и прочих, изнеженных дешевой жизнью, недорослей отчислить из наших школ. Сильные строят жизнь и делают ее по-своему – места гнилым сомнениям быть не должно. Иначе навсегда останемся в этом дырявом бараке. Численность наших учеников по городу более четырех тысяч, в пригородах еще около двух тысяч, итого шесть тысяч. Армия обученных парней, готовых на все. Невидимые «Триады» – не имеют таких бойцов, как наша. О прочих обществах и говорить не приходится. Как человек знающий, много видевший, изъездивший вдоль и поперек основные районы, подконтрольные деловым синдикатом, скажу: никто не может конкурировать с нами в боевой возможности. Мы раздавим всех, кто станет на нашем пути. Для жизнеутверждения нашей организации нужно сохранять и укреплять деловые отношения с местными властями. В этом случае мы будем недоступны для многих и получим все, что требует жизнь вольготная, интересная. Что нам Шао с какой-то полусотней обиженных жизнью бродяг. Смели поднять руку на нашего старейшину – должны погибнуть. Он много знал о беглом монахе. Все нити переговоров с представителями служб были у него. Сейчас необходимо браться именно за монаха. Деньги большие, законные. Кто желает высказаться?

Вопросов не возникало. Все согласно кивали головами: представимое будущее удовлетворяло каждого.

Старший закончил:

– Завтра в семь утра распределим побережье для слежения.

По двое, по трое, без оглушительных криков, руководители и наставники школ разошлись.

Осталось шестеро. Ядро руководства новой организации. Довольные лица пылали благодушием.

Снова заговорил старший. Теперь он не боялся, что его могут перебить или задать каверзный вопрос. Здесь все те, кто сколачивал с У Чинем боеспособную шайку.

– Итак, нашу идею поддержали. Конфликт с Шао – великолепная вещь для зачинания нашей деятельности. Заодно проверим кадры. Как думаете вы? Вот вы, уважаемый Фэн, что скажете?

Тот, к кому обратились, был лет под пятьдесят, с грубыми, некрасивыми чертами лица, неопределенным взглядом и такой же придавленной улыбкой.

– Я тоже так думаю, – молвил он глухим голосом.

– Да, – подтвердил старший, – наш идеолог Вуй хорошо знает, чем подзадорить молодых. Если он также толково решит проблему с надежностью кадров, конечно, не без нашей помощи, – здесь говоривший намеренно сделал ударение на каждом слове, – то его задача, в основном, будет решена. Между нами обязанности распределены. В Шанхае достаточно торговцев-иностранцев, на которых можно погреть руки. Но первым иностранцем должен стать проамериканский – прорусский монах. Слишком большие деньги за него дают, о главное – чистые, чтобы не использовать подвернувшийся шанс.

– Мудрый Сан, а учеников центральных школ как вы намереваетесь использовать? – это заговорил могучий Кин. – Ведь не исключены потери. Как в ущелье под Шао. – Мудрый Сан – приставку к имени дал ему как-то сам У Чинь, указывая на его вечные морщины на лбу несмотря на то, что ему особенно нечем было доказать свою мудрость: ни годами, ни делами, – привычно поморщился. Он не выносил, когда его перебивали в разгаре полемики. Приходилось терпеть. – Все шестеро – равны. Так решил совет. А Кин к тому же и самый сильный, видимо, во всем Шанхае. Он наставник центральной школы и вполне резонно печется о своих выкормышах. Это его гвардия.

– Ученики нашей школы всегда будут при нас. Путь, на который ступили мы, чреват разными неожиданностями. В зтом мире нельзя без верной опоры. У нас будут деньги, мы всегда сможем платить за преданность. Лучших будем привлекать для более ответственных поручений. Шестьсот человек центpa – большая сила. Нужны телефоны для связи с каждой школой. Нужно, чтобы и руководитель, и наставник, старший каждой секции, до конца были нашими людьми. Всех несговорчивых отошлем к Шао: монахи не подарок при встрече.

Тут вступил в разговор сидящий в углу.

– Мудрый Сан, есть на примете один торговец-иностранец. Его лавка и трактир на пути к пристани. Может, есть смысл первое дело начать с него. Несложно, меньше риска. Первый взнос очень взбодрит.

– Уважаемый Лао, там, где дело связано с грабежом, значит, связано и с полицией. Агент нам выгоден не только законными деньгами, но и установлением нужных контактов с властями. Понимаешь? Торгаш от нас никуда не уйдет. А русский сам вне закона. Вот нас шесть человек: пока совет не утвердит, никто не имеет права не самовольные акции. Завтра-послезавтра получим аванс на предстоящую операцию, и, уверен, ваши люди будут гораздо общительнее.

Помолчали. Потом, как по сигналу, встали, дружно поклонились друг другу и спешно разошлись в темноту сгустившихся сумерек.

Последним вышел Сан. Запер двери. У выхода на улицу его поджидали двое братьев. У обоих были короткие бамбуковые палки. Шли недолго. Скоро свернули в переулок и через три минуты вошли во двор старого отцовского дома. Новый крепкий забор опоясывал территорию семейства Сана, где теперь, после отца, старшим был он.

С братьями осторожно вошел в дом. После гибели главаря, Сен стал опасаться непредвиденного. Тот старик был крепок, опытен. Не раз со смертью тягался. Знал многое. Но вот… – сорвался. Не смог предвидеть коварства монахов. Хотя, кто знает, чей это ход. Камни могли оказаться не только из монастыря. Мало ли у У Чиня было врагов.

Эта мысль настороженным зверем засела в голове Сана, и он решил впредь не предпринимать рискованных мероприятий, ладить с законом, по возможности, осторожнее вести себя с другими, более заботиться о сохранности собственной души. «Силен тот, кто жив«– эту услышанную в среде даосов аксиому он принял основательно и до конца.

В большой комнате дома находилось пятеро братьев и двое незнакомцев.

– Вот два человека из столицы. Говорят, с деловым поручением, – показывая рукой на сидевших и одновременно кланяясь в знак уважения к прибывшим, сказал второй по старшинству брат.

У Сана сладостно затрепетало внутри, он блаженно поклонился гостям. Подал знак принести еще чаю. Приблизился.

Что желают уважаемые посетители от недалекого отпрыска отцовского корня, ждущие в такой поздний час и в злую темень?

Незнакомцы также поклонились и, с достоинством людей высокого положения, заговорили.

– У нас к вам, Мудрый Сан, отдельный разговор. Время темное, удобное. Но мы не хотели бы долго задерживаться.

Сан также с подобающим нарастающнм достоинством сел напротив. Чашка чая полезно скрывала внутреннее волнение от глаз приезжих.

Некоторое время посидев для приличия с чаем, отпив тяжесть аромата и поблагодарив хозяев за столь удивительную силу чудодейственного напитка, старший гость продолжил разговор:

– Нам очень важно поговорить именно с вами, почтенный Сан. Беседа личного характера. Пусть ваши достойные братья не обижаются на нас. Все, что вы сочтете нужным, вы им перескажете.

Сметливые братья не стали препираться и покорно оставили комнату. Дальше незнакомец не стал медлить.

– Об обстоятельствах, которые привели нас к вам, думаю, вы имеете некоторое представление.

– Возможно, если мы думаем об одном и том же.

– Представьте, что все так и есть, – загадочно отрапортовал гость. – Совсем недавно в горах погиб ваш идейный наставник, ваш кормчий У Чинь. Все, что он рассказывал по поводу американского агента, монаха, исходило от нас. Вернее, от лиц, приближенных к правительственным кругам и имеющих определенное влияние на некоторые стороны внутренней политики. И вот теперь, в связи с гибелью старшины и выбором вас первым в совете, решено продолжать контакт центра с вашей группой лично через вас. Только вы будете представлять свое общество в отношениях с нами. Только!

Кровь от неожиданного успеха хлынула в голову Сана. Он зажмурился. Перевел дух. Глубоко вздохнул. Теперь ему многое стало понятным в действиях покойного председателя. И его энергичность, и настойчивость в создании школ, и последующее решение в уничтожении агента. Теперь у основания социальной лестницы стоял он, Сан Мудрый.

«И все же жизнь частью очень видящая штука.

Ясно теперь, какие деньги подсовывал У Чинь тем, на кого решил опереться в дальнейшем. Хорошо. Приближенный к лицам, стоящим недалеко от рулевых власти! Подумать только – из небытия в люди. Кто знал. Кто мог догадываться? Он, Сан. А там, дальше… Чем жизнь не шутит. Надо только твердо стоять. Так учат все наставники школ. Очень верное наставление.»

Далее Сану непривычно было думать столь высоко. Кружилась голова. Он плохо представлял, какая там может существовать жизнь. Но то, что там всегда светло, сытно, тепло, знал. И вот она приблизилась к нему: там, где-то на соседней улице. А братья? Нет, не зря столько лет бился он головой о двери судьбы. Не зря. Услышаны его молитвы. Найдена праведная суть в его бытии.

Гости пили чай и терпеливо посматривали в сумраке помещения на Сана. Они дали ему время, чтобы он пришел в себя. Несмотря на то, что Сан старался держать лицо, все же оно выдавало его. То еле сдерживаемые губы кривили в улыбке рот, то глаза бешеной радостью азартно блестели, то нос по-мальчишески начал шмыгать и сопеть.

– Вы должны сейчас выслушать нас внимательно. Так как к лицам, которых мы удостаиваем высоким доверием, – после этого слова Сан низко поклонился и принял горделивую осанку, подобающую его начинающему положению, – мы и в меру требовательны. Любой пост – прежде всего ответственность. За это мы спрашиваем, но и хорошо оплачиваем.

Сан еще раз низко согнулся, доказывая всем своим видом, что в нем не ошиблись. Незнакомец также мелодично, выдерживая наставительный тон снисходительного начальника, продолжал:

– Первое дело, которое предстояло У Чиню, дело русского. Его предстоит довершить вам. И вы понимаете, что в данном случае, если будут издержки и потери в людях, это не должно вас тревожить. За все вы получите долларами. В случае неувязок, которые могут возникнуть с некоторыми службами, мы подстрахуем. Должны быть также сделаны фотографии агента, если представится возможность, то и живого. Но в любом случае они должны быть сделаны. Крупным планом. Вот по этому адресу живет фотограф, – заботливый гость протянул Сану листок. – Будете брать его с собой. Он будет также для вас консультантом. В скором времени к вам пожалует майор Винь. Он даст инструкции подробней. Наши отношения не должны распространяться далее ваших братьев.

Тут визитер жестом ловкого кассира окунул руку в портфель и вынул одну за другой несколько пачек.

– Это аванс, мистер Сан, вам и вашей семье, чтобы вы могли заняться делом более состоятельным, чем вопросами материального обеспечения.

Сан благодарственно и с низким лакейским поклоном принял пачки и положил возле себя.

– Если вы, – продолжал внушающим голосом пришелец, поглаживая тонкими пальцами саквояж, – будете верно и толково служить, то не исключено, что сможете стать заметной фигурой в городе. Перед вами раздвинутся более широкие просторы горизонта, не говоря уже о том, что ни вы, ни ваша семья в нужде не будут. Чем лучше вы уясните сказанное мной, тем выше сможете расположиться и крепче стоять на скользких ступеньках жизненного успеха.

Сан еще ниже, чем прежде, поклонился и дрожащими губами произнес:

– Слова ваши будут для меня перстом, указующим путь и цель на этой земле.

Гость удовлетворенно хмыкнул:

– Вы далеко не глупый человек, мистер Сан. Хватка у вас деловая, внушающая доверие. Думаю, мы с вами сработаемся.

После этих слов двое встали. Сноровисто вскочил и Сан, продолжая угодливо кланяться. Пришельцы коротко кивнули и быстро исчезли за воротами двора, где невдалеке их поджидал автомобиль.

Когда Сан вернулся в дом, в комнате уже сидели братья и с интересом ощупывали непривычные для них пачки дензнаков. Вид их недвусмысленно показывал, что они с нетерпением готовы выслушать итоги аудиенции с неизвестными.

Сану трудно было сдерживать свою радость и гордость за себя. Еще бы.

– Теперь мы живем, – только и смог сказать он. Сел у стены, блаженно зажмурился. – Гибель У Чиня открыла дорогу мне. Шлагбаум поднят. Надо смело ступать дальше. Все теперь зависит от нас. Будем сметливы: эти пачки, – он бережно погладил банкноты, – увеличатся в количестве для каждого на нас. Не за горами, время, когда мы сможем купить хороший дом где-нибудь в центре города. Сейчас я устал. Все так неожиданно и счастливо. Мне надо привыкнуть, многое осмыслить. Хочу только напомнить: никто не должен знать, что мы кровные братья. Тогда, со временем, сможем взять под контроль большинство школ города. Слушайтесь меня. План выработан. Фан будет при мне. Совет к нему привыкнет как к телохранителю и советнику. Он будет всех знать в лицо, – Сан повернулся к брату. – Присматривайся к ним. Запоминай все недоброе. Мне некогда следить за ними. Мысли мои будут заняты руководством и проталкиванием идей эмиссаров из Пекина. В настоящее время мы обладаем очень внушительной силой. А позже, если не отвернется фортуна, сможем стать одной из сильнейших общин в городе. В родную кровь я верю больше. Детей своих зачисляйте в секции. Со временем руководство заменим. Лица со стороны скорее склонны к измене. Нужен дом: большой, каменный. Оттуда начнем вершить большие дела. Вот с этих купюр, – он ласково похлопал по пачкам, – начнется наше влияние и могущество.

Сан лежал на циновке. Возбуждение дня, роившиеся в голове, многочисленные приятные мысли не давали покоя. Сердце неровно колотилось от избытка чувств. Он иногда вздрагивал. Открывал глаза, садился, осматривался. В этой же комнате спали еще три брата. Другие четверо были женаты и спали во внутренних помещениях с семьями. Есть рядом еще один домик, но он настолько плох, что не каждый осмелится остаться там на ночь.

Мысль о том, что у Сана скоро будет своя большая кровать, разливала по телу ощущение полноты и значимости. Сонно туманило голову надвигающимся величием. Он ворочался, садился, думал о том дне, когда сможет целый мешок, напичканный долларами и юанями, бросить на пол и сказать с полным чувством достоинства и что теперь ни от кого не зависит и сам будет вершить то, что задумает. И пусть кто-то скажет, что Мудрый Сан так же убог и беззащитен. У него есть люди. Будет чем наказать зарвавшихся. Даже жену найдет себе толковую, которая не будет смущаться, как жены его братьев, тем, что бедны и на жизнь приходится зарабатывать изнурительным трудом и сплошной экономией во всем.

Нет, не зря столько лет ездил он по разным странам. Не впустую тратились отчаянные сбережения братьев и отца с матерью. Не впустую. Сегодняшние деньги с лихвой покрыли те расходы. Дом купят.

Крепкий. Много комнат будет в нем. Каждому брату тоже по дому.

Сан много видел, много читал. Много узнал. Такой благодатной почвы сколотить банду, как в Великом городе, мало где сыщешь. Не в счет, что Шанхай кишит бандами и уголовниками, как навоз червями в теплую погоду. Это и есть тот планктон, который растит крупную рыбу. Огромнейший город, раскинувшийся на десятки миль во все стороны, вместит в себя всех. Но со временем, – думал в бредовом блаженстве Сан, глубже уходя в сонное забытье, – это крупная рыба должна сожрать всю мелкую. У него есть силы. В городе должны остаться только сильнейшие. Им и делить сферы влияния. Хорошо звучит… – Cан неслышно посмеивался. – В перспективе он намерен в руки властей сдать всю мелюзгу, всю уголовщину. Станет не менее могущественным, чем «Коза Ностра» в Америке или «Ямагути Гуми» в Японии. Ближе будет к недоступным южным «Триадам».

Те, конечно, страшны своими ритуалами, заполненными сплошным мистицизмом, гипнотизирующим страхом, местью до седьмого колена, быстродействием приговора. Ужасные люди. Но если безбоязненно разобраться, то, в сущности, они ничто. Они малочисленны. Он, Сан, ставит дело на деловую основу.

Долго еще ворочался Сан на жесткой и в течение вечера ставшей очень неудобной циновке. Возбужденные мысли не уходили прочь. Он то с детским ликованием души восхищался собой, то также по-ребячески жалел себя, то вдруг сжимался в бессилии и боялся за все. что может произойти плохого в будущем.

Однако ему нравились эпитеты, которыми стали за удачную энергичную деятельность дополнять его собственное имя. Но только он знал, что его стоило называть Сан Настойчивый, Сан Упорный, Нехнычущий, Несдающийся. Он, ведь, как те миллиарды китайцев, родился и жил на орошенной кровью, потом и слезами земле. Он – крестьянин, пахарь. Деды, отцы, братья – все работали в кровавом поте лица своего, как загнанные, каторжные. А что они видели в своей жизни? Вот оно, коварство бытия. Вот она, людская суть. За благородный, но тяжелый труд в награду оставалась ползучая нищета, вечный мрак, унижающее презренное отчаяние. И это на протяжении всего существования его рода никогда не покидало их. Все века. Страшно подумать. Неужели так можно? Тысячелетиями гнуться, коробиться, страдать, умирать от нескончаемой работы только для того, чтобы тот, кто неправедной сутью выплыл из липкого омута, наслаждался всеми благами, которые дают закабаленные, униженные своей сутью вечные работяги-крестьяне. Они знали только одно солнце – которое над головой, одну радость – добрый урожай, одно счастье – протянуть не голодно до следующего урожая, одну цель – вырастить детей. И так все века. Для чего? Для кого? Не спокойнее ли вовсе не появляться на свет, чем потом полвечности мыкаться неприкаянным по этой неуютной жизни. И все не для себя – для кого-то. А тот готов шкуру с тебя содрать, лишь бы смиренно и молча работал далее, не подавал голоса истинной правды.

От этих тяжелых дум у Caнa мучительно заныло сердце. Да и как иначе. Все, кого он знал, жили также, как он, его семья. А то и хуже. Разница такова, что в какой-то семье на циновку больше. Если кто-то приобретал подержанный велосипед – уже богач. Вот и вся обидная статистика количественного сравнения имущественного ценза. И жизни жалко, и жить дальше так просто страшно. Вот прилегающие районы и окраины величайшего города. Улица, где в непогоду можно потерять не только тапочки, но и заскорузлые подошвы собственных пяток.

Короче, все эти вместе взятое, да сгусток образования, которое Сан умудрился урвать у жизни, подняло его голову на ту высоту, с которой он сумел увидеть жизнь не так далеко от себя, в совсем ином ракурсе. Сверкающие солнечным великолепием здания, широкие улыбки, веселые глаза, перетасовывающиеся из рук в руки хрустящие купюры. Жар виденного, свои критические раздумья приподняли его над боязнью неизвестного, и он решил стать таким же независимым, как те, кто небрежным словом отправляет автомобиль в гараж или своих детей в круиз по белу свету. Вот такая жизнь стоит того, чтобы жить, – с выстраданным ожесточением решил Сан. – Другая стоит лишь сожаления о проведенных зря под солнцем и луной сутках.

Семейный совет согласился с неопровержимыми доводами старшего сына. Дал ему добро и те сбережения, над которыми так слезно тряслись руки добрейшей матушки.