Текст книги "Восхождение Морна. Том 10 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Я бросил рубаху на лавку и повернулся к Сизому. Тот торчал в паре шагов от меня и обеими руками стыдливо прикрывал низ живота, а взгляд держал строго кверху, буравя ночное небо с таким сосредоточенным видом, будто заметил звёзды впервые в жизни и теперь спешно пересчитывал все до единой. Картина была настолько красноречивой, что я с трудом сдержал ухмылку.

– Сизый, ты там живой? – поинтересовался я как можно невиннее. – Идём париться. Чего в сторонке встал?

– Я⁈ Да я не встал… то есть встал, но не просто так! – затараторил он, по-прежнему не глядя в мою сторону. – Я, э-э, баню не люблю, понял? Жарко там, душно, пар опять же. Перья от него секутся, потом линяю неделю. Не, лучше я тут постою, воздухом подышу, о жизни подумаю. Самое время, между прочим, а то всё дела да дела, поразмыслить некогда. Кто я, зачем я, куда вообще иду по этой жизни…

– Какие глубокие размышления… – согласился я, неторопливо складывая рубаху. – И главное, как вовремя они тебя настигли. Прямо как девчонки разделись, так сразу и потянуло на мысли о вечном.

– Это совпадение! – он подпрыгнул на месте, едва не забыв, чем заняты руки, и тут же спохватился. – Чистой воды совпадение! У меня… у меня график такой! Я всегда по вечерам думаю!

– А руками что прикрываешь?

– Так холодно же! – выпалил Сизый с отчаянием утопающего. – Зябко мне, ясно тебе⁈ Грею что грею, не пялься! И вообще, иди уже парься, нечего тут… надо мной… стоять и… это… анализировать!

Ох уж эти подростки с их размышлениями о вечном. Я мог бы, конечно, сжалиться и оставить беднягу в покое, но удержаться было выше моих сил.

– Ну не хочешь – как хочешь, – я примирительно поднял ладони. – Дело молодое, понимаю. Нас не будет где-то с полчаса, так что времени тебе хватит. На размышления о вечном и… сопутствующие процедуры. Только ты это, отойди подальше, что-ли. Куда-нибудь за угол, хорошо? Чтоб без свидетелей.

Несколько мгновений Сизый просто смотрел на меня, хлопая глазами, пока смысл сказанного медленно доходил до его птичьих мозгов. А когда дошёл, глаза его расширились до размеров чайных блюдец, перья встали дыбом, и от возмущения у него на пару секунд отказала речь.

– Я… ты… да как ты… братан, ты вообще… да я никогда…! – наконец прорвало его, правда, исключительно междометиями, потому что на связные слова возмущения уже не хватало.

– Тихо-тихо, чего ты разошёлся, – я успокаивающе выставил перед собой раскрытую ладонь. – Все мы тут мужики, всё понимаем, дело житейское. Стесняться нечего. Правда, Себастьян?

«Всецело поддерживаю,» – невозмутимо мурлыкнул кот у меня в голове. – «Лично я, к примеру, уже присмотрел себе очаровательную особу с роскошным трёхцветным окрасом. Вы наверняка заметили, как она строила мне глазки весь вечер».

Я порылся в памяти, перебирая всех кошек, что попадались на глаза за ужином, и вспомнил ровно одну трёхцветную. Ту самую, которая при виде Себастьяна выгнулась дугой и зашипела так, что едва шерсть не повылетала. Что ж, видимо, в богатой внутренней вселенной моего кота это считалось зелёным светом и недвусмысленным приглашением.

«И ты, конечно, сейчас побежишь к ней?» – уточнил я.

Себастьян мягко спрыгнул с лавки и повёл носом, оглядывая тёмный двор.

«Не сразу. Для начала я хотел бы пройтись по деревне и кое-что проверить. Что-то здесь не так, господин Морн. Какой-то запах витает, едва уловимый, но мне он совершенно не нравится. Так что пока вы отдыхаете, я бы прогулялся по округе и осмотрелся. Вы же не против?».

«Не против,» – отозвался я. – «Только будь осторожен. Мы тут в гостях, про местных не знаем ровным счётом ничего, так что не лезь на рожон и ничего не трогай. Учуешь что-то серьёзное – сразу разворачивайся и беги обратно, без геройства».

«За геройством – это вы к нашему пернатому другу,» – Себастьян стрельнул в Сизого насмешливым взглядом. – «Я же куда выше ценю осторожность и благоразумие».

И чёрная тень беззвучно скользнула за угол сруба, растворившись в темноте.

Сизый проводил кота недовольным взглядом, потоптался на месте, перевёл глаза на дверь бани, потом на тёмную гладь озера за спиной, и наконец принял решение.

– А пойду-ка я искупаюсь, – заявил он с таким видом, будто только что изобрёл нечто гениальное. – Холодненькая водичка, чистый воздух, никакого тебе жара. Самое то для здоровья. Вот это по-нашему, по-птичьи!

И, гордо вскинув клюв, зашлёпал к воде, всем своим видом показывая, что выбрал этот вариант не от безысходности, а исключительно по велению крепкого птичьего духа.

Я только хмыкнул ему вслед и потянул на себя дверь.

За ней оказался тесный предбанник: лавка вдоль стены, таз с запаренными вениками на полу, пара войлочных шапок на крючках. Сбросив остатки одежды и кинув её на лавку, я отодвинул вторую дверь, низкую и разбухшую от сырости, и шагнул в саму парную.

В лицо тут же ударило плотной горячей волной, такой, что первый вдох обжёг ноздри и тяжёлым комом осел в груди. Под низким потолком неподвижно плавал густой пар, в углу багрово тлела каменка, и сквозь белёсую дымку я не сразу разглядел девушек. Виктория устроилась на средней лавке, Мира – внизу, у самой двери, и обе уже разрумянились от жара, разморённые, расслабленные, растерявшие половину своей всегдашней колючести.

Я залез на верхнюю лавку, под самый потолок, где жара была самой сильной, растянулся на горячих досках и почувствовал, как вместе с потом из меня понемногу выходит вся накопившаяся за день усталость. Родовому огню эта парилка была нипочём, я и сам грелся изнутри не хуже здешней каменки, но греть себя самому – это одно, а вот так лежать, когда тепло лениво обволакивает со всех сторон, и можно наконец вообще ни о чём не думать, – совсем другое.

Думать, правда, всё равно не получалось, и виной тому была Виктория, устроившаяся прямо подо мной, на средней лавке.

И дело было даже не в том, как липли к её шее влажные пряди и сползала с разрумянившегося лица привычная надменная маска. Цепляло совсем другое. Передо мной сидела дочь самого могущественного человека в Империи, и эта особа как ни в чём не бывало парилась в крошечной деревенской бане, на покосившейся лавке. Честно говоря, я и предположить не мог, что так в принципе может быть.

Память почему-то услужливо подсунула Алису. Уж она бы обошла эту баню за километр, брезгливо подобрав подол, и ещё неделю морщилась бы при одном упоминании о том, что ей пришлось целую ночь провести в захудалой деревне.

А Виктория сидела насупленная, явно не в восторге, и нет-нет да косилась на Миру, рядом с роскошной статью которой любая почувствовала бы себя серой мышкой. Но не возмущалась, не требовала ни особого места, ни особого отношения – парилась наравне со всеми. И вот это, чёрт побери, подкупало куда сильнее любой красоты.

Я лежал, поглядывал на них из-под полуопущенных век и думал о своём. Потом повернулся, оглядел обеих и нарушил тишину:

– А по-настоящему вы хоть раз парились? С веничком?

Виктория молча покачала головой, а Мира прищурилась, и в глазах отчётливо мелькнуло что-то хищное.

– Я что-то об этом слышала, – медленно протянула она. – И только не говори, что ты собираешься сейчас отхлестать меня мокрым веником.

– Поверь мне, тебе понравится, – пообещал я и поднялся.

В прошлой жизни баня была у меня делом святым. Раз в неделю, по выходным, мы собирались своей компанией, парились, отводили душу, орали всякую чепуху в клубах пара, а потом выходили оттуда будто заново родившимися. Сейчас, по сути, всё повторялось – та же баня, те же веники, та же компания, только вместо бородатых приятелей рядом сидели две девушки, на которых смотреть было куда приятнее.

– Доверься профессионалу, – добавил я и шагнул в предбанник.

Там, в ведре с водой, мокли два крепких дубовых веника. Я подхватил один, встряхнул, прошёлся пальцами по листу – лист держался плотно, не сыпался. Хлестнул пару раз по ноге, проверяя, не дерёт ли. Веник был что надо. Прихватил второй, вернулся в парную и кивнул на полок:

– Кто первый? Ложись на живот.

Виктория глянула на Миру, Мира на Викторию – и, к моему удивлению, дочь Императора сдалась первой. Перевернулась на живот, придерживая на себе простыню, и затихла, явно не зная, чего ждать. Я без лишних церемоний откинул края простыни в стороны, и Виктория тут же дёрнулась и вскинула на меня глаза, не ожидала такой наглости.

– Спокойно, – сказал я. – Лежи и наслаждайся.

Она недоверчиво хмыкнула, но всё же отвернулась обратно к стене, и спина её чуть напряглась, словно она готовилась к чему угодно, только не к приятному.

Я плеснул на каменку ковш воды, и печь тут же зашипела, ухнула, выдохнула вверх волну сухого жара, прижавшую к доскам, – вот теперь это была настоящая баня. Подняв веник, я погонял им над спиной, нагоняя горячий воздух и давая коже привыкнуть, и только потом коснулся – мягко, в самый верх лопаток, откуда повёл вниз, вдоль позвоночника, не хлеща, а будто приглаживая.

– Дыши, – сказал я. – И не зажимайся, целее будешь.

Прошёлся ещё раз, увереннее, набирая ритм. Веник пошёл туда-сюда, поднимая жар и опуская его на распаренную спину; листья липли к коже, отлетали, в воздухе встал густой дубовый дух. Виктория сначала держалась, как на плацу, а потом что-то в ней отпустило: плечи разом опали, дыхание сделалось ровным и глубоким, и с губ сорвался тихий, явно непрошеный выдох.

– Вот так, – хмыкнул я. – А ты боялась. А теперь брысь в холодную воду.

Викторию долго упрашивать не пришлось. Она подскочила, начисто забыв про простыню, и пулей метнулась к двери – только и успел я напоследок отвесить ей веником лёгкий шлепок по сочной заднице.

– Я тебе это припомню! – донеслось уже из темноты.

– Жду с нетерпением, – крикнул я вслед и повернулся к Мире.

Эта в подсказках не нуждалась. Поднялась, сама стянула простыню – легко, без всякого стеснения, – аккуратно расстелила её на полке и улеглась на живот, уложив хвост вдоль тела.

Парить её было одно удовольствие. Она понимала, что к чему, с первого касания, и уже на втором заходе тихо, утробно заурчала – будто внутри у неё завёлся маленький мотор. Веник ходил туда-сюда, поднимал жар и опускал его на смуглую спину, а она только жмурилась и урчала всё громче, как большая довольная кошка.

А потом я зацепил веником у самого основания хвоста, и довольное урчание мигом сменилось злым шипением. Мира выгнулась, прижалась к полке грудью и вздёрнула таз. Поза вышла бы откровенно соблазнительной, если бы не оскаленная морда и взгляд через плечо, от которого без всяких слов становилось ясно, что ещё один такой заход будет стоить мне руки.

– Поня-ятно, – протянул я. – Здесь не парим.

Жар к этому времени стоял уже такой, что хватало с лихвой, и, когда я наконец отложил веник, мы оба были красные, разморённые и едва живые от навалившейся истомы. Сидеть в этом пекле дольше не было никаких сил.

– А теперь, – выдохнул я, – самое интересное. На выход!

Я толкнул разбухшую от пара дверь и, как был, выскочил наружу, прямо в чёрную ночь. Холод набросился сразу, со всех сторон, жадно вцепился в распаренную кожу и на секунду перехватил дыхание. Под босыми ногами хрустнула прихваченная первым морозцем трава, в лицо дохнуло стылой озёрной сыростью, а впереди, всего в нескольких шагах, ровной чёрной гладью лежало озеро, и в нём дрожали редкие звёзды, выступившие в прорехах между туч.

Раздумывать на таком холоде было себе дороже, так что я, не тратя времени на философию, с разбегу влетел в воду.

Озеро обожгло почище любого кипятка. Тысяча ледяных игл разом вошла в тело и выбила из лёгких весь воздух, и на один долгий, оглушительный миг не осталось вообще ничего – ни деревни, ни старосты, только обжигающий холод да бешено колотящееся сердце.

А когда вынырнул, отфыркиваясь и горланя что-то невнятное в чёрное небо, внутри уже всё пело. Кровь неслась по жилам как сумасшедшая, а в голове сделалось так ясно и звонко, будто её старательно промыли изнутри. Вот ради этого всё и затевалось.

Накупавшись и нагревшись по новой, мы сунулись было за добавкой, но банька к тому времени уже выдохлась. Ну и ладно. Плюнули и перебрались в гостевой дом, где уже всё было готово к ночлегу.

В печи ровно дышали присыпанные пеплом угли, а на выскобленном добела столе ждал большой пузатый чайник, обмотанный полотенцем, чтобы подольше держал тепло. Рядом стояла глиняная плошка с тёмным тягучим мёдом и лежала целая гора сушек на длинной бечёвке. Кто-то из деревенских всё это приготовил заранее и тихо ушёл, не потревожив гостей. За такую молчаливую заботу я был ему искренне благодарен, хоть и не знал, кого именно благодарить.

Мы расселись вокруг стола, разморённые, чистые, переодетые в длинные холщовые рубахи, которые выдали хозяева, и какое-то время просто молчали, отогреваясь и приходя в себя. Виктория обхватила горячую кружку обеими ладонями, грея озябшие после озера пальцы. Мира мелкими глотками тянула пахучий травяной отвар. А Сизый, кое-как обсохший и оттого взъерошенный вдвое против обычного, сосредоточенно хрустел сушками и макал каждую в мёд с таким серьёзным видом, будто решал важнейшую государственную задачу.

Чай и в самом деле оказался непростой, заваренный на каких-то местных травах, душистый и чуть терпкий, а мёд к нему шёл такой густой и тёмный, что ложка в нём едва не стояла торчком. Я размешал ложечку мёда в кружке, отхлебнул обжигающего сладкого отвара, пахнущего летним лугом, закусил хрусткой сушкой и неожиданно поймал себя на том, что вот именно сейчас, в эту самую минуту, мне впервые за много дней по-настоящему хорошо. И именно поэтому расслабляться было нельзя ни в коем случае.

Я неторопливо обвёл взглядом своих, убедился, что в доме мы и вправду одни и за тонкими стенами не слышно ничьих шагов, и негромко заговорил:

– Пока мы тут одни, давайте-ка начистоту. История с этой деревней куда более скверная, чем кажется на первый взгляд.

Виктория тут же отставила кружку и подобралась, активировав режим дознавателя. Мира едва повела ухом, не отрываясь от своего отвара, но я и без того знал, что теперь она ловит каждое моё слово, а уж Сизый и вовсе перестал хрустеть и замер с недогрызенной сушкой в руке.

– Начнём с девчонки, – сказал я. – Что вообще думаете о Зоряне?

– Странная она, – сразу отозвалась Виктория, поморщившись. – Смотрит сквозь тебя, говорит загадками, как будто знает больше, чем показывает. Мне такие не нравятся. – Она помолчала и нехотя добавила: – Но вот история с поклонением богу Пепла и последующим тушением храма – очень мутная. Концы с концами не сходятся.

Мира на это ничего не сказала, только чуть прикрыла глаза, давая понять, что слушает. Зато в разговор включился Сизый:

– Да Зоряна вообще нормальная, хоть и призрак! – выпалил он, едва не уронив сушку. – Вы на местных-то посмотрите! Морды у них у всех такие, будто каждый второй кого-то в погребе прикопал! Мутные они все – я нутром чую!

– Твоё нутро чует в основном еду, – заметил я.

– И людей! – оскорблённо уточнил Сизый.

Я усмехнулся и продолжил:

– Митяй, младший брат Зоряны, кое-что мне рассказал. Он клянётся, что в ту самую ночь, когда погас храм, видел Ермилу, уходившего в его сторону.

– Помощника старосты? – Виктория недоверчиво прищурилась. – То есть мальчишка считает его жрецом Пепла? Может, ему показалось?

– Нет, – я покачал головой. – По крайней мере, в эмоциях у пацана не было ни капли сомнения.

– Ну, видел и видел, – пожала плечами Виктория. – Мало ли куда мужик пошёл ночью. Может, охотился. Тёмный жрец из него такой же, как из Сизого орёл.

– Э! – оскорблённо вскинулся Сизый.

Я молча поднял ладонь, не дав ему развить мысль, и он, набрав было воздуха, обиженно сдулся и захрустел сушкой.

– Может, и охотился, – продолжил я. – Мы ведь не знаем, что он там делал. Знаем только, что в ту самую ночь его понесло именно в сторону храма. Странно все это…

Виктория задумчиво остужала отвар, не перебивая.

– И вот ещё что, – продолжил я. – За день до того, как храм погас, местный жрец вдруг засобирался в дорогу. Якобы в соседний храм, на подмогу для какого-то там ритуала. Да ещё и забрал с собой всех послушников, оставив здесь одну Зоряну.

– Как удобно… – медленно проговорила Виктория.

– Очень удобно. – Я отпил из кружки. – А когда храм погас, жрец всё-таки вернулся. Вот только разбираться, что стряслось с его храмом и его людьми, особо не стал. Походил, поглядел, развёл руками и уже через пару дней уехал насовсем.

Мира, до этого молча тянувшая свой отвар, наконец подала голос.

– Я слышала, что жрецы одного бога могут легко переходить под руку другого… – глухо проговорила она, не поднимая глаз от кружки. – Но, если честно, впервые с таким сталкиваюсь.

– Слушайте, а я вот чего не пойму, – Сизый отложил сушку и нахмурился, что случалось с ним нечасто. – Чего они к нам такие добрые? Кормят, поят, баньку истопили, в дом пустили, да ещё и денег не просят. И это с абсолютно чужих людей! Да и девчонка эта, Зоряна, на злодейку точно не похожа. – Он почесал затылок. – Да и вообще, послушники-то эти куда подевались? Их же из местных набирают, из деревни, всегда так было. Храм погас – значит, по домам разошлись, к себе. А о них сегодня почему-то ни слуху ни духу.

В доме повисла тишина.

Мы с Викторией медленно переглянулись, и по её лицу я понял, что она подумала ровно о том же, о чём и я.

Сизый, сам того не заметив, ткнул пальцем в ту самую дыру, мимо которой мы оба преспокойно прошли. После той ночи послушникам не было смысла оставаться при погасшем храме, и они, как и положено, должны были разойтись по домам, в родную деревню. Вот только за сегодняшним столом ни один из них так и не объявился, а если кто и был, то почему-то предпочёл промолчать и ничего не говорить про Зоряну.

– А ведь птица дело говорит, – проговорила Виктория, и в голосе её прозвучало нечто среднее между удивлением и уважением.

– Я всегда дело говорю, – гордо сообщил Сизый. – Просто вы не всегда слушаете.

– Вот за это и зацепимся, – сказал я, пропустив его реплику мимо ушей. – Завтра попробуем разыскать бывших послушников и заодно порасспросим подробнее про Зоряну и самого жреца. А на сегодня, пожалуй, хватит. Голова уже не варит, а на свежую соображается всяко лучше.

Возражать никто не стал. Долгий вечер, баня, ледяное озеро и чай с мёдом сделали своё дело: всех клонило в сон, и даже неугомонный Сизый клевал носом над опустевшей плошкой, время от времени вздрагивая и удивлённо озираясь, словно не понимая, где находится.

Кроватей в доме оказалось всего две, и тут думать было особо не над чем.

– Лежанки ваши, – кивнул я девушкам. – А мы с этим пернатым где-нибудь приткнёмся. Не впервой.

Мира приняла это как должное, молча, по-кошачьи. А вот с Викторией вышло иначе. Она вдруг замешкалась, опустила взгляд и принялась накручивать на палец влажную ещё прядь волос – жест до того девчоночий и несвойственный обычно собранной дочери Императора, что я невольно задержал на ней взгляд.

– Если хочешь, – тихо проговорила она, не поднимая глаз, – то можешь…

Что именно я могу, я так и не узнал. Потому что в этот самый момент в голове у меня резко, без всякого предупреждения, дёрнулось чужое чувство – острое, колючее, совершенно не похожее на ленивое присутствие Себастьяна, к которому я успел привыкнуть. Я качнул головой в сторону, не дав Виктории договорить.

– Тихо!

Виктория вспыхнула, разом подобралась, и от смущённой девчонки, накручивавшей прядь на палец, не осталось и следа.

– Знаешь что? – процедила она, и щёки у неё пошли красными пятнами. – Да пошёл ты, коз…

– Да помолчи ты секунду, – отмахнулся я и весь ушёл внутрь, нащупывая колючую нить чужой тревоги. Что-то в этом моём движении заставило Викторию всё-таки замолчать и проглотить остаток злой фразы, хоть и далось ей это явно нелегко.

«Себастьян?» – позвал я мысленно.

Ответ пришёл сразу, без обычной паузы.

«Господин Морн!» – От привычной ехидной растяжечки в его голосе не осталось и следа. – «Поднимайтесь, немедленно. И будите остальных!».

«Что стряслось? Ты цел?»

«Послушники Бога Пепла». – Кот выговорил это коротко и зло, явно срываясь на бег. – «Их много! И они идут!!!».

Глава 8
Пришло время размяться

Я отставил кружку.

– ' Ты где сам? В безопасности?'

– «Обижаете…» – В мысленном голосе прорезалась та ленивая усмешка, которую он умудрялся передавать даже без единого мускула на морде. – «Бегу практически рядом с ними. Для этих людей я обычный деревенский кот, вышедший по своим кошачьим надобностям. Один даже нагнулся и почесал меня за ухом. Я милостиво позволил. Доверие толпы, господин Морн, обходится удивительно дёшево, когда ты пушистый.»

Себастьян ещё не договорил, а я уже стоял у окна и отгибал край занавески – аккуратно, без резких движений, чтобы не спалиться перед теми, кто, возможно, уже следил за нашим домом.

От деревни к нам ползла цепочка факелов, штук пятнадцать-двадцать, и в их рваном дымном свете я разглядел толпу, которая двигалась прямо на нас – не растянутой гурьбой, как ходят пьяные или зеваки на пожар, а плотной кучей, локоть к локтю, так, будто держаться друг за друга было единственным, что не давало этим людям развернуться и разбрестись по домам.

Любопытная деталь. Я отпустил занавеску.

– У нас гости, – бросил я через плечо, не оборачиваясь. – Собирайтесь. Судя по темпу, минут пять есть, может, чуть больше.

Мира бесшумно поднялась со своего места, и глаза её сузились до двух янтарных щелей, в которых не осталось ничего от разморенной ужином и баней химеры – лишь один холодный расчёт.

Сизый же, который секунду назад с упоением доедал сушки, будто от этого зависела судьба Империи, выскочил из-за стола так резко, что едва не отправил всю посуду в короткий, но запоминающийся полёт.

– Что? Кто? Где⁈ – затараторил голубь, и в голосе паника мешалась пополам с самым натуральным, ничем не прикрытым предвкушением. – Братан, нападение⁈ Я готов! Я, вообще-то, давно готов, я ещё за ужином внутренне готовился, пока доедал третью порцию кабанятины, я всегда готов, я вот прямо щас готов, спроси у меня – готов! Ты только цель покажи, кого бить-то будем⁈

Перья на загривке встали дыбом, глаза горели, и весь он подобрался и подрагивал, как перетянутая тетива, которую вот-вот сорвёт с зацепа. Многовато огня для гостей, о которых мы пока не знаем ровным счётом ничего.

– Не торопись, – сказал я, не повышая голоса. – Никого пока бить не будем. Мы не знаем, ни кто они, ни чего хотят, а ты уже готов кидаться на первого встречного. Так что остынь, хорошо, и без отмашки вперёд не лезь.

Сизый набрал воздуху, явно собираясь возразить, но напоролся на мой взгляд и с усилием выдохнул обратно, что в его исполнении было почти подвигом.

Впрочем, ему всё равно надо было куда-то девать нахлынувшую энергию, поэтому голубь тут же сгрёб с лавки свою биту, и принялся её осматривать с дотошностью ювелира, оценивающего краденое колье. Провёл когтем по шипам, проверяя, все ли на месте, качнул биту в руках, ловя баланс, а под конец пару раз рубанул воздух, примеряясь, будто уже прикидывал, чью голову она приласкает первой.

– А кто там вообще идёт? – Виктория рванула завязки одной из походных сумок и вытряхнула прямо на пол свою тёмную боевую одежду.

– По словам Себастьяна, послушники бога Пепла.

– Культисты? – Мира на середине фразы уже поймала клинок, соскользнувший с рукояти ей в ладонь. – Как здесь всё запущено…

– Не думаю, что они опасны, – я пожал плечами. – Но держите ухо востро, такие могут преподнести пару сюрпризов.

Виктория тем временем стянула через голову ночную рубаху одним движением, не заботясь о том, кто и что успеет разглядеть, – просто отшвырнула её на лавку и на пару секунд осталась стоять как есть, пока тянулась за штанами. Грудь при этом качнулась так, что мысль о культистах на мгновение потеряла всякую актуальность, и я, как человек в целом воспитанный, честно велел себе смотреть в окно.

Вот же провокаторша. Ведь знает, что делает…

Сизый среагировал куда решительнее: голубь мгновенно развернулся к стене всем корпусом, задрал клюв к потолку и с преувеличенным усердием засвистел какую-то кабацкую мелодию, всем своим видом изображая существо, которое оказалось здесь совершенно случайно и вообще ничего не видело.

Виктория на эти телодвижения не обратила ни малейшего внимания – уже через секунду натянула штаны, а следом взялась за куртку.

– Значит, наши подозрения не так уж и беспочвенны, – сказала она, продевая руки в рукава и застёгивая куртку сверху вниз. – Прекрасно. Хоть разомнусь перед сном.

Три браслета один за другим щёлкнули на запястье, пара кулонов легла на шею, а под конец она достала из сумки четыре мелких тёмных камешка, подбросила их разок на ладони, взвешивая, и рассовала по карманам куртки.

Мира к тому времени затягивала на бёдрах ремень с метательными ножами, вгоняя клинок за клинком в петли, а её острые уши уже ловили за окном то, что остальным пока было недоступно.

Я поправил на поясе меч, привычно проверяя, легко ли он выходит из ножен, и оглядел нашу пёструю компанию, едва удержавшись от смешка. Трое из нас выходили навстречу гостям ровно в том виде, в каком нас застали, то есть босиком и полураздетые, так что со стороны мы напоминали не грозный боевой отряд, а бродячую цирковую труппу, которую подняли посреди ночи и погнали на сцену, не дав даже натянуть штаны.

И только Виктория стояла во всеоружии, будто готовилась к по-настоящему серьёзному сражению.

– Выходим.

На крыльцо я вышел первым, остальные потянулись следом. Ночной воздух ударил в лицо прохладой и гарью – где-то за домами уже чадили те самые факелы, хотя саму толпу пока скрывали дома.

Из темноты вынырнула серая тень и в три бесшумных прыжка взлетела на перила рядом со мной. Себастьян. Шерсть гладкая, поза расслабленная, и только кончик хвоста ходил из стороны в сторону, выдавая, что кот всё же немного нервничает.

– «Не хочу вас расстраивать, господин Морн, но большинство из тех, кто к нам направляется, – маги. И, судя по всему, не самые слабые.»

Маги. Я прокрутил в голове весь вечер, но не вспомнил ни одной магической татуировки на руках у местных. Обычный деревенский народ, ничего необычного.

– «Ты уверен? Откуда столько магов в богом забытой дыре?»

– «Да в том-то и дело.» – Себастьян повернул ко мне морду. – «Жреческая магия совсем другого рода. Ей татуировка ни к чему, оттого таких и распознать почти невозможно, пока они сами себя не покажут.»

– «Превосходно. А раньше предупредить было нельзя?»

Кот чуть прищурился, склонил голову набок и ответил с иронией в голосе:

– «Ну… если честно, я по наивности полагал, что вы всё же посещали школу и худо-бедно знакомы с теорией магических разновидностей.»

Вот же зараза. Как же вовремя пришлись бы сейчас воспоминания прежнего Артёма, услужливо подсунувшие нужную страницу из учебника. Но нет, память покойного хозяина тела на такие мелочи была на редкость скупа, и всё приходилось выучивать заново, порой попадая в такие вот неловкие ситуации.

Впрочем, причин для волнения всё равно не было. За спиной у меня стояла боевая химера-убийца, в крови дремал родовой огонь, а рядом застёгивала последний ремень обладательница редчайшего дара гравитации. Что нам сделает горстка деревенских фанатиков с вилами?

Ответ на этот вопрос как раз выходил из проулка.

Толпа вытекла между домами двумя рукавами и растеклась широким полукругом перед крыльцом, аккуратно отрезав нас от деревни.

Я насчитал человек двадцать, и зрелище скорее озадачивало, чем пугало. Это был разномастный сброд, вооружённый чем попало: у кого вилы, у кого топор на длинной рукояти, у кого просто увесистая дубина или кол, наспех выломанный из ближайшего плетня и ещё торчащий щепками на срезе.

Так в глухом захолустье и сколачивают ополчение на скорую руку, когда из леса повадился таскать овец медведь-шатун. Такое ощущение, что они не драться шли, а чисто припугнуть. Взять на понт, как говорили в моём прошлом мире.

Вот только я точно знал, что под видом перепуганных крестьян с вилами к нам приближалась толпа магов, да ещё и служителей Бога Пепла. И оттого весь их маскарад смотрелся тем страннее.

Они ведь прекрасно знали, кто мы такие, – я сам, разыгрывая легенду, представился главой артели, что гоняет химер во Вьюжный на заработки. То есть в их глазах мы были бандой наёмников, каких на этих трактах пруд пруди: публикой тёртой, битой и привычной защищать свои интересы силой. Поэтому выходить против такой с вилами да кольями – затея, мягко говоря, странная.

Так на что был расчёт? Прикинуться безобидным сбродом, подойти вплотную и с двух шагов ударить магией? Или чем там обычно бьют послушники Пепла. Дешёвый маскарад, да и только.

Разгадка, впрочем, нашлась быстро.

Я повёл взглядом по первому ряду, быстро оценивая одного за другим.

Долговязый с топором. Дар зачаточный, почти пустой, а в эмоциях – не ярость, а самая обыкновенная растерянность пополам со страхом.

Дальше. Мужик рядом, что вцепился в вилы. То же самое. Ни искры настоящего боевого дара, ни решимости, одна только ненависть, и та как будто чужая. Похоже, он и сам подсознательно не понимал, за что именно нас ненавидит.

Следом шли тётка с колом и парень с перекошенным лицом. Ещё один, ещё. Я перебирал их одного за другим, и с каждой новой информацией картинка складывалась всё отчётливее, пока не сложилась окончательно и не перевернула всё, что я успел себе навоображать, пока разглядывал факелы из окна.

Ни ледяной фанатичной воли, ни горящих глаз сектантов, готовых по одному слову идти за тёмным богом хоть в огонь, хоть в воду, хоть в соседнее измерение. Ничего из того джентльменского набора, что я себе уже нарисовал.

Передо мной стояла толпа перепуганных, растерянных людей, которые и сами толком не понимали, что они тут делают и зачем сюда притащились посреди ночи. Их злость была чужой, будто кто-то аккуратно вложил её им в головы. А собственного запала хватало разве что на то, чтобы стоять плотной кучей и не разбегаться.

И, что самое интересное, среди них не было ни одного знакомого лица. Странно.

Вперёд выступил долговязый детина с факелом в одной руке и топором в другой. Руки у него подрагивали, и пламя дёргалось в такт этой дрожи, будто само нервничало вместе с хозяином. Он набрал в грудь побольше воздуху и заголосил, срываясь на петуха уже на второй фразе:

– Зря вы… это… сюда! Зря пришли, вот! Не надо было вам… в общем, оно вам не надо, чего вы полезли-то? Зоряна… она это… виновата она, сама! А вы…

Он внезапно завис, словно забыл заученный текст.

– А мы? – подсказал я участливо, когда пауза затянулась.

– А вы уходите! – обрадовался он подсказке. – Пока… это… пока целые!