Текст книги "Восхождение Морна. Том 10 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

– Двадцать пять годков, голубушка. Самый цвет. – Тихон вздохнул. – Что ж ты спрашиваешь такое?

– А то, – спокойно отозвалась она, – что обряд, способный погасить храмовый огонь, быстро не готовится. Тем более в одиночку. На такое уходят десятилетия кропотливой подготовки, да и то результат держался бы на честном слове. А Зоряне было всего двадцать пять, и выходит, что взяться за обряд ей пришлось бы едва ли не в пелёнках. Что-то здесь не сходится.

В разговоре повисла тишина. Похоже, Виктория когда-то подробно изучала проблемы погасших храмов и сейчас ухватилась за возможность докопаться до сути.

Тихон, однако, и бровью не повёл. Только посмотрел на Викторию долгим внимательным взглядом, и развёл руками всё с той же кроткой простотой:

– Так я ж, голубушка, в магии вашей ничего не смыслю. Я ж мужик простой, моё дело за порядком приглядеть да землю пахать. Как оно там с обрядами заведено, сколько чего готовится, мне неведомо. Что сам видел да что люди рассказывали, то тебе и передаю, без всякой хитрости. А сходится оно у вас или не сходится, тебе виднее, не мне.

Складно ответил, ничего не скажешь. И не подкопаешься.

Я переглянулся с Викторией, и мы, кажется, думали об одном и том же. Единственная свидетельница уже десять лет как в могиле, а всё, что она якобы видела, – тёмная фигура в балахоне. Лица она не разглядела. Если добавить сюда нестыковку с возрастом, доказательства выходили совсем уж хлипкими. В моём прежнем мире такие улики завернул бы любой адекватный следак. Если бы, конечно, его не замотивировали думать в нужную сторону.

Я хотел копнуть глубже, но тут во двор вошёл ещё один человек. Молодой парень, почти мальчишка, прошёл к столу и сел с краю, в стороне от всех и уставился на нас. Я его сразу узнал. Когда речь зашла о Зоряне, он один дёрнулся так, что его пришлось оттаскивать, пока остальные просто хмурились и отводили глаза. Парню эта тема явно резала по живому, и мне стало любопытно почему.

– А вот тот парень, что сверлит нас взглядом, – спросил я, кивнув в его сторону. – Он кто?

Тихон проследил за моим взглядом и тяжело вздохнул.

– А, это младший брат Зоряны. Митяй. Ему тогда годков девять было, как всё стряслось. Так с тех пор и не отошёл: всех сторонится, слова не вытянешь. А что кинулся, вы зла не держите. Он по сей день не верит, что сестра могла такое сотворить, вот и бросается на всякого, кто Зоряну недобрым словом помянет. Оно понятно, родная кровь.

Он помолчал и понизил голос, будто доверял мне семейную тайну:

– Да что брат. Мать вон, Аглая, и та не верит. Десять лет уж, как каждый божий день ходит к мёртвому храму. Прибирает там, порядок наводит, огонёк затепливает, в память о доченьке. Всё дочку отмолить надеется. А я ей, веришь ли, и сказать боюсь, что зря старается. Иные грехи, сынок, и за сто лет не отмолишь. По крайней мере, я так раньше думал.

– Погодите. – Я нахмурился. – Вы же сами сказали, что храм погас. Так что ей делать каждый день в пустых развалинах? Молиться там, где бога давно нет?

Ответила, неожиданно, Виктория.

– Бог там есть, – сказала она негромко. – Точнее, остаётся. Огонь погас, но место намоленное, а силу свою храм держит десятилетиями. Стены помнят. – Она перевела взгляд на старосту. – Мать ведь не просто прибирается. Она дочь отмаливает. Верит: если ходить туда день за днём, поддерживать огонь, то рано или поздно Бог Огня смилуется и простит Зоряне отступничество.

Тихон посмотрел на неё с тихим, скорбным уважением и закивал.

– Так, голубушка. Всё так. – Он вздохнул. – Только я-то, старый дурак, в это прощение давно верить перестал. Уж больно тяжёлый грех. А оно вон как обернулось.

Тем временем стол накрыли, и народ помаленьку расселся. Тихон поднялся, обвёл двор тёплым взглядом и поднял кружку.

– Ну, гости дорогие. Видать, сама судьба вас к нам привела, аккурат на такое дело. Десять лет душа Зорянина по лесу маялась, неприкаянная, а тут вы, и весточку от неё принесли. – В голосе дрогнуло что-то почти отеческое. – Стало быть, услышал её бог. Сжалился. Раз отпустил матери словечко передать, значит, простил напоследок, дал грехи искупить. А я ведь, грешным делом, уж и надежду потерял. Выходит, зря. На то он и бог, чтоб миловать даже тех, на ком все давно крест поставили.

В дальнем конце стола резко скрипнула лавка. Митяй вскинул голову, и на бледном лице открыто проступила злость, такая, что я понял: ещё секунда, и парень вскочит и наговорит лишнего. Но Тихон только повернул к нему седую голову и обронил мягко, без капли нажима:

– Тихо, Митяюшка. Сядь. Не порти людям праздник.

Парень дёрнулся, будто его придержали за плечо, опустил глаза и сел.

Тихон же как ни в чём не бывало договорил:

– А я вот что удумал. Раз такое дело, раз простил её бог, схожу-ка я завтра поутру к храму сам. Затеплю огонёк за упокой Зоряниной души, помяну по-человечески. Давно пора. – Он поднял кружку выше. – Ну, за то, чтоб душенька её наконец упокоилась. И за гостей, что ей в том пособили.

Выпили. Брага оказалась крепкой и пахучей, в голову ударила мягко, по-доброму, тёплой волной разошлась по телу, и стало как-то спокойнее, что ли. После раскисшей дороги, холодного леса и стылой землянки тело само радовалось теплу, еде и крыше над головой, и тревога на время отступила, придавленная сытой ленью.

Хозяином Тихон оказался на редкость щедрым: кружки у нас не пустовали ни единой минуты, и стоило кому-нибудь сделать пару глотков и поставить кружку обратно на стол, как тут же подскакивала расторопная баба с пузатым кувшином и подливала до самых краёв.

Сизый, окончательно махнув крылом на все приличия, самозабвенно уничтожал всё, до чего только мог дотянуться, и время от времени довольно курлыкал с набитым ртом, кося по сторонам сытым осоловелым глазом.

Мужики тем временем разговорились между собой, и за столом потёк обычный неспешный разговор о деревенских делах, какой заводят за кружкой в любом уголке мира, что в этом, что в моём прежнем.

Один с досадой сетовал на нынешний урожай, который вышел совсем не таким щедрым, как им всем рисовалось ещё по весне. Другой, морща лоб, озабоченно прикидывал вслух, хватит ли заготовленных дров, чтобы протянуть всю зиму, если она снова выдастся такой же долгой и лютой, как в прошлый раз. Третий, уже изрядно захмелевший и оттого красный и довольный, хвастался на весь стол, что его поле в этом году дало зерна куда больше соседского, и всё норовил поймать чужой взгляд, чтобы лишний раз поделиться своей нехитрой гордостью.

В какой-то момент кто-то на дальнем конце стола затянул было протяжную песню. Её нестройно, вразнобой подхватили ещё несколько голосов, дотянули до середины, запутались в словах, махнули рукой и со смехом бросили. Но пока пели, было в этом что-то хорошее, тёплое, настоящее, и даже у меня на душе на минуту полегчало.

Я пил со всеми, но осторожно, по одному глотку, ровно настолько, чтобы сойти за своего и никого не насторожить излишней трезвостью, и при этом ни единой каплей больше. Ел за обе щёки, поддакивал в нужных местах, улыбался чужим шуткам, а сам нет-нет да и поглядывал украдкой то на молчащего в своём углу Митяя, то на радушного седого хозяина во главе стола.

Время неторопливо шло, огонь в плошках понемногу выгорал и оплывал, за маленьким окошком давно стояла глухая чернота, голоса вокруг делались всё громче, развязнее и бестолковее, как оно всегда и бывает, когда выпивка понемногу берёт над людьми верх. И чем дольше тянулся этот сытый, тёплый, разморённый вечер, тем сильнее грызло ощущение, что что-то пойдёт не так.

А испортил всё Ермил. Весь вечер он только мрачнел и пил крепче остальных, так что кончилось это предсказуемо. И на очередном упоминании о Зоряне его наконец-то прорвало.

– Послушница, тоже мне, – пробормотал он хрипло, ни к кому не обращаясь, и в его голосе клокотала такая застарелая, перегоревшая злость, что за столом разом притихли. – Тварь она была, а не послушница. Гордячка проклятая. Ходила, нос задирала, ни на кого не смотрела, святошу из себя строила…

Кто-то из мужиков примирительно тронул его за плечо, негромко, по-свойски проворчал, мол, будет тебе, Ермил, помянули и хватит, не ко времени. Сосед подвинул ему кружку, кто-то заговорил на другую тему. Ермила пытались мягко увести в сторону, не дать разойтись, как привычно осаживают своего же подвыпившего друга, за которым такое, видно, водилось не впервой. Но его уже несло.

– Чего «хватит»? – он стряхнул чужую руку с плеча. – Я правду говорю. Ходила как святая, а кончила-то как? У холодного алтаря, в грязи. Поделом ей. Святоше нашей.

– Замолчи…

Митяй сидел прямо напротив него, через стол. Его пальцы медленно сжались в кулаки, а тяжёлый и неподвижный взгляд застыл на Ермиле.

– А то что? – Ермил грузно повернулся к нему всем телом, и в осоловелых глазах сверкнул нехороший блеск. – Что ты мне сделаешь, щенок? Сестрица твоя…

Договорить он не успел. Митяй взвился, опрокинув лавку, метнулся через весь стол и вцепился Ермилу в глотку. Тот лишь качнулся от наскока, перехватил парня за грудки и отшвырнул от себя, как котёнка. Митяй отлетел, спиной впечатался в стену, но тут же оттолкнулся и кинулся снова, вслепую, отчаянно, целя кулаками в лицо.

И тут стало видно, что Ермил очень неплохой боец. Двигался он экономно, без замаха и суеты, как человек, за плечами у которого не одна драка.

Стоило Митяю налететь, как один скупой шаг в сторону увёл помощника старосты с линии удара, и кулаки парня ушли в пустоту, а в следующий миг короткий тычок под рёбра согнул его пополам. Тяжёлая ладонь легла Митяю на загривок, и не успел тот опомниться, как уже лежал лицом в столе, придавленный так, что было не шевельнуться.

Ермилу хватило пары секунд, чтобы показать: в драке против него парню ловить нечего.

Дальше тянуть я не стал. Одним движением перемахнул через лавку, в два шага оказался прямо за спиной у Ермила и опустил ладонь ему на предплечье, которым он вдавливал затылок Митяя в столешницу.

– Завязывай, – сказал я ровно, спокойно, почти дружелюбно. – По-хорошему прошу.

Охотник не шелохнулся. Помолчал секунду, другую, а потом медленно, словно нехотя, повернул ко мне тяжёлую голову. В осоловелых от браги глазах не было ни капли испуга, одно только тупое пьяное упрямство и злость человека, которому помешали прямо в процессе развлечения.

Он только набычился, не подумав отпускать парня, и всем видом спрашивал, кто я, собственно, такой, чтобы раздавать ему тут указания. Вместо ответа я чуть сжал пальцы, спокойно навалившись сверху всем весом, пока не нащупал нерв над локтем и не придавил его как следует.

Надо отдать Ермилу должное, мужиком он оказался крепким и держался до последнего: не охнул, не дёрнулся, только желваки заходили под кожей. Вот только долго делать вид, что всё в порядке, у него всё равно не вышло, потому что я видел, как взгляд у него плывёт, как лоб покрывается испариной, а губы понемногу белеют.

– Успокойся, – проговорил я негромко, так, чтобы слышал только он, и глядя ему при этом прямо в глаза. – Это драка сейчас никому не нужна.

Ещё пару секунд он смотрел на меня в упор, тупо и упрямо, словно прикидывал, выдержит ли, если продолжит сопротивление. А потом будто что-то в нём щёлкнуло: понял, видно, что приезжий мальчишка не из тех, кого возьмёшь напором, и что упираться себе дороже. Он медленно разжал тяжёлую ладонь, выпустил наконец помятого Митяя и подался назад, отваливаясь от стола.

Я тут же убрал руку с его предплечья.

Ермил молча сгрёб со стола свою кружку, запрокинул голову и осушил её одним долгим, жадным глотком, так что по небритому горлу заходил кадык, а после со стуком впечатал пустую посудину обратно в доски. Обвёл нас всех мутным тяжёлым взглядом, задержал его на мне чуть дольше прочего, словно затёсывая в память, и, не проронив больше ни единого слова, развернулся и пошёл прочь со двора.

Шёл он тяжело, косолапо, чуть пошатываясь, и по дороге задел плечом одного из мужиков, да так, что тот отлетел в сторону и едва не упал. А у самой калитки его прорвало в последний раз: он от души саданул кулаком по бревенчатой стене сарая, так что глухо ухнуло дерево и где-то в темноте заполошилась потревоженная птица. И только после этого сгинул в ночи, скрываясь за калиткой.

Митяй рванулся следом, и я едва успел поймать его за плечо и притянуть назад.

– Пусти! – сипло выдохнул он, дёргаясь всем телом в сторону калитки. – Пусти, я ему сейчас…

Но я держал крепко и не дал ему вырываться.

Тем временем за столом висела тяжёлая, неловкая тишина. Мужики переглядывались, не зная, куда девать глаза, хозяин хмурился. Надо было разрядить обстановку, пока вечер окончательно не скис, и я обвёл двор широкой добродушной усмешкой.

– А я уж было решил, что у вас тут совсем скучно живут, – сказал я в пространство и поднял кружку. – Это ж какой деревенский праздник без хорошей драки? Считай, и не гуляли. Ну, за гостеприимство.

Секунду стояла тишина, а потом кто-то из мужиков не сдержался и хрюкнул, за ним прыснул второй, и вот уже весь стол гоготал, облегчённо и от души, радуясь поводу спустить пар. Кто-то хлопнул ладонью по доскам, кто-то потянулся за кружкой, разговор сам собой пополз дальше, и про недавнюю стычку все как будто забыли.

Под этот смех я и увёл Митяя. Приобнял за плечи, по-свойски, словно просто отвожу перебравшего парня проветриться, и повёл прочь от стола, в дальний угол двора, к поленнице, где было потемнее и потише, подальше от чужих ушей.

Там он наконец перестал вырываться, обмяк, привалился спиной к сложенным дровам. В тусклом свете выползавшей из-за туч луны видно было, как по его осунувшемуся лицу катятся злые, бессильные слёзы, а он сердито, по-детски размазывает их кулаком.

– Ненавижу его, – выдавил он, не глядя на меня. – Ненавижу…

– За дело хоть? – Я привалился к поленнице рядом. – Мужик, конечно, тот ещё индюк. Но паршивый характер – это ещё не преступление. Мало ли на свете злобных козлов, которые бросаются на всех подряд. Если на каждого реагировать, никаких нервов не хватит.

– Да при чём тут характер! – Митяй вскинулся, и в голосе у него зазвенело что-то отчаянное. – Не в том дело. Не в том. – Он сглотнул, оглянулся на освещённый двор, понизил голос почти до шёпота и выпалил то, ради чего, видно, и рвался: – Это он. Понимаешь? Ермила и есть тот самый жрец Пепла, который убил мою сестру!

Глава 7
Перед бурей

Вот это поворот.

Я ещё раз прокрутил в голове Ермила, попробовал примерить на него роль жреца тёмного бога, и эти два образа никак не сходились.

Мрачный – это да, тут без вопросов. Взрывной – тоже, я только что в этом убедился, когда он голыми руками чуть не свернул парню шею. И характер дрянной, с таким человеком общаться – никакого удовольствия. Вот только какой из него, к чёрту, жрец?

Был у меня в прошлой жизни ученик. После того как завязал со спортом, он пошёл работать в отдел по борьбе с экстремизмом и за пару лет нагляделся там сектантов всех мастей: от безобидных чудаков, которые ждали конца света по расписанию, до совсем уж мутных типов, что резали по подвалам всякую живность во славу очередного тёмного божка.

Как-то за пивом я спросил его, как с виду опознать человека, который сколачивает вокруг себя секту. В голове у меня уже сидела готовая картинка: безумец с горящими глазами и пеной у рта. А он только посмеялся.

Безумец, говорит, поорёт про конец света на площади, соберёт вокруг себя десяток таких же чокнутых, и кончится всё либо обычной дракой, либо больничной палатой для буйных.

Настоящий вожак другой. Тихий, обаятельный, из тех, кто посмотрит тебе прямо в глаза, скажет пару правильных слов, и через пять минут ты будешь в полной уверенности, что он единственный человек, который тебя по-настоящему понимает.

А дальше всё идёт по накатанной. Сперва он окружит тебя заботой и вниманием, потом незаметно подкинет мыслишку, что весь остальной мир тебя в грош не ставит и только он понимает тебя по-настоящему.

Потом по ниточке, по волоску отрезает тебя от родни, от друзей, от всех, кто способен сказать поперёк хоть слово, и делает это так мягко и осторожно, что ты сам ничего не замечаешь. А в один прекрасный день вдруг обнаруживаешь, что увяз в секте по самые уши.

И вот тогда, когда деваться уже некуда, он показывает настоящее лицо.

Так вот, под это описание Ермила не подходил совершенно. Грубый, как обух топора, и всё, что у него внутри, тут же без утайки лезло наружу и читалось на лице. Так что заговаривать зубы и заглядывать в глаза он умел примерно так же, как медведь – танцевать вальс.

Хотя, с другой стороны, кто я такой, чтобы судить с наскока? Этого Ермила я видел от силы час, да и то по большей части со спины, когда тот тихо напивался со своими друзьями. А Митяй прожил с ним бок о бок всю жизнь, в одной деревне, и явно не от хорошей жизни ткнул пальцем именно в него.

Так что прежде чем списывать его догадку в утиль, стоило бы разобраться, на чём она вообще держится.

Я промолчал, не перебивая, и парень, словно прорвав в себе какую-то плотину, зачастил дальше:

– В ту ночь, когда храм погас и пропала Зоряна, я своими глазами видел, как Ермила уходил в лес, по направлению к храму. А наутро всё и открылось, ну я и кинулся к людям, кричу: Ермила там был, Ермила ночью к храму ходил! А мне никто и не поверил. Он же охотник, ему по лесу шастать что днём, что ночью дело привычное, вот он и отбрехался, будто зверя всю ночь выслеживал. Ему тогда поверили. А он с того самого дня нас с матерью и взялся изводить, проходу не давал, будто мы ему чем насолили.

Парень сглотнул, перевёл дух и поднял на меня глаза.

– Это он жрец Пепла, понимаешь ты или нет? Он, и больше некому! Не сестра, она же светлая была, чистая, она в своего Бога Огня всей душой верила. А этот, злой, он там был в ту ночь, он храм и погасил, он Зоряну и сгубил. А его все покрывают, потому что при старосте правая рука, потому что охотник, потому что мужик уважаемый. Один я правду знаю. Один на всю деревню!

Я внимательно слушал и пытался сложить в голове всё, что выложил передо мной парень. И получалось, если честно, негусто, потому что всё его обвинение держалось исключительно на личной неприязни да на том, что в ту ночь Митяй заметил охотника в лесу. Причём заметил даже не у самого храма, а просто бредущим в ту сторону, что при всём желании ничего не доказывало.

Понятно, почему тогда поверили Ермилу, а не девятилетнему пацану, который только что лишился сестры и вдобавок услышал, что та якобы спуталась с тёмным богом. На месте деревенских так поступил бы любой: с одной стороны взрослый уважаемый мужик, с другой обезумевший от горя мальчишка. Тут и выбирать не из чего.

Но при первой же возможности надо будет спросить Тихона, проверяли ли они тогда охотника всерьёз или отмахнулись и забыли. Впрочем, это позже. Сейчас передо мной стояла задача поважнее: успокоить парня, потому что внутри у него бурлил такой котёл, что он запросто мог наломать дров.

Поэтому я взял его за худое плечо, поймал взгляд и негромко произнёс:

– Послушай меня. Я верю, что ты и вправду видел той ночью Ермила. – Парень вскинулся, словно не поверил собственным ушам, но я слегка придавил ладонью, не давая ему снова сорваться в крик. – Но сейчас тебе нужно успокоиться и взять себя в руки. Ступай-ка домой, дождись мать, но про нас пока не говори – не стоит тревожить её раньше времени. Мы тут спокойно всё разузнаем, а потом сами к вам заглянем и обо всём потолкуем. Договорились?

Парень смотрел на меня недоверчиво, исподлобья, но в глазах у него впервые за весь вечер мелькнуло что-то живое. До этого там стояли только злость и глухая тоска, а теперь сквозь них проступила слабая, почти задавленная тень надежды.

Он молча кивнул, и от этого кивка мне сделалось как-то… гадко, что-ли.

Ведь пацан искренне решил, будто наконец отыскался человек, который ему поверил и готов помочь, а на деле я всего лишь не хотел, чтобы он сделал что-то необдуманное. Просто другого способа увести его со двора и удержать дома у меня сейчас не было, поэтому пришлось немного обнадёжить парня.

Митяй ещё немного потоптался на месте, зыркнул на меня в последний раз, словно проверял, не передумаю ли я, и растворился в темноте между домами.

А я постоял ещё с минуту, остывая и приводя мысли в порядок, и только потом вернулся обратно к столу.

Тем временем над деревней совсем стемнело. Двор тонул в густых синих сумерках, и только огоньки фонарей и жаркие отблески из приоткрытой двери выхватывали из темноты лоснящиеся, разморённые лица. Застолье вовсю продолжалось, и моего короткого отсутствия, кажется, никто не заметил. Кроме, разве что, Тихона.

Староста проводил меня внимательным взглядом, в котором на одно короткое мгновение не осталось ни капли давешнего тепла, а потом снова, как ни в чём не бывало, расплылся в радушной улыбке.

Я опустился обратно на своё место за столом, выждал пару секунд и заговорил, будто между делом:

– Тихон, а ведь матери Зоряны до сих пор нет. Может, послать за ней кого-нибудь?

Тихон неспешно огладил бороду, словно прикидывая, что ответить.

– А вот этого, мил человек, я делать не стану, – он развёл руками. – В лес на ночь глядя у нас суются всего двое: Аглая да Ермила. Только охотник наш сейчас злой, как сто чертей, ты сам всё видел, такого посылать без толку, он сейчас и родную мать пошлёт куда подальше. А прочие нипочём в темноту не сунутся, особенно после того, как ты нам про неупокоенную душу Зоряны рассказал. Народ у нас тёмный, суеверный, их теперь до самого утра из домов не выковыряешь.

Он чуть склонился ко мне через стол и сказал уже более расслабленно:

– Да ты не тревожься попусту. Аглая всегда заполночь возвращается, годами так ходит. Ничего с ней не сделается, дорогу она знает лучше всякого. Так что скоро дома будет, живая и здоровая, вот увидишь.

Тихон хлопнул ладонями по коленям, разом отметая всю эту тему как решённую.

– А вы пока располагайтесь, отдыхайте. Ночевать определим в пустой дом на отшибе, у самой воды. Держим его как раз для таких гостей, чтобы заезжему человеку было где выспаться. Там и озеро под боком, и банька своя при доме. Я уже велел и затопить, и на стол накрыть. Банька у нас знатная, не пожалеете.

Четыре дня в седле берут своё. Тело ныло от долгой дороги, одежда задубела от пыли и пота, и принюхиваться к самому себе мне совсем не хотелось, чтобы лишний раз не расстраиваться. Так что горячая вода и нормальный сон были сейчас не роскошью, а насущной необходимостью.

Но усталость я бы ещё потерпел, это ничего. По-настоящему мне просто нужна была свободная и тихая минутка, чтобы сложить все пазлы, которые я собрал за вечер и хорошенько всё обдумать.

Так что я глянул на Викторию, на Миру, на осоловевшего от сытости Сизого и согласился.

Двор тут же пришёл в то же ладное, отработанное движение, что и в начале вечера, когда из пустоты собрался накрытый стол. Женщины ловко составляли в стопки опустевшие миски, мужики растаскивали лавки, кто-то уже волок к колодцу гору посуды, и застолье на глазах рассыпалось, а народ потихоньку расходился по избам, на ходу зевая и переговариваясь вполголоса.

Сам староста поднялся, кряхтя и упираясь ладонями в колени, и поманил нас за собой широким хозяйским жестом.

– Пойдёмте, гости дорогие, провожу. Дом для вас на другом конце деревни, тут недалеко.

Я встал следом, и вместе со мной из-за стола выбрались Виктория с Мирой. Сизый завозился было, прикидывая, не выгоднее ли остаться там, где ещё не всё убрали, но быстро сообразил, что без меня его всё равно скоро прогонят. Так что он тяжело вздохнул, нехотя оторвался от еды и побрёл за нами, бросая через плечо тоскливые взгляды на так и не доеденные блюда.

Тихон вёл нас через всю деревню, узкой тропкой между тёмных, вросших в землю домов. Под ногами поскрипывала прихваченная морозцем земля, кое-где в окошках ещё горел слабый жёлтый огонёк, и над деревней стояла плотная тишина, какая бывает только в глухом захолустье.

Где-то на дальнем конце ещё догуливали припозднившиеся, оттуда долетали обрывки песни и пьяные радостные выкрики, лениво лаяли потревоженные собаки, но всё это звучало глухо и далеко, будто за толстой стеной.

– Дом, в котором заночуете, у нас особый, гостевой, – рассказывал Тихон на ходу, не оборачиваясь. – Деревня его сообща держит. Прежде-то к нам нет-нет да заглядывали: купцы, наёмники, мало ли кого дорога занесёт. Нынче, понятно, реже, но дом стоит, прибранный и протопленный.

Дом и вправду стоял на отшибе, у самого края деревни, чуть в стороне от остальных. Крепкий приземистый сруб, тёмные окна, низкое крыльцо в две ступени. Тихон толкнул дверь, и нас обдало тёплым нутром жилья: пахло протопленной печью и сухими травами.

Мы прошли внутрь, и я бегло огляделся, отмечая, что к нашему приходу тут и впрямь подготовились. Печь дышала ровным теплом, стол был протёрт, у стены стояли застеленные лавки, а в углу темнел таз с водой. Мы скинули с плеч поклажу, составили оружие к стене, и от одной мысли, что можно наконец стянуть с себя пропылённую дорожную одежду, по телу прошла тёплая, ленивая волна.

Баня нашлась тут же, в нескольких шагах за домом. Чёрный приземистый сруб едва угадывался на фоне такого же чёрного озера. Из всех щелей под крышей уже сочился наружу пар, а от нагретого дерева крепко тянуло берёзовым листом.

Мужик, который топил баню, выглянул на наши голоса, вытер ладони о штаны и доложил старосте, что каменка дошла и можно заходить.

– Вот и ладно. – Тихон огладил бороду и повернулся к нам. – Только не серчайте, банька у нас маленькая и протоплена несильно, надолго тепла не хватит. Так что идите все разом. Вместе зайдёте – все и помоетесь. А станете ходить по одному, так пока дойдёт черёд до последнего, баня уже остынет. Заново топить не стану, дров заготовлено мало, а зима ожидается долгой и холодной.

Мужики потянулись прочь от сруба, и староста двинулся за ними, бросив через плечо, что зайдёт за нами утром. Я кивнул ему вслед, а потом спохватился и окликнул:

– Тихон, последнее. Дом матери Зоряны где?

Старик обернулся, на мгновение задумался и махнул рукой куда-то в темноту.

– Да рядом тут. Пройдёшь пару домов обратно, у колодца возьмёшь влево, и третий дом справа – твой. С воротами, на которых огонь намалёван. Не промахнёшься, в общем. – С этими словами он растворился в темноте вслед за мужиками, и скоро ни шагов его, ни голосов уже не было слышно.

Мы остались одни возле тёплого, дышащего паром сруба. Я ещё раз, теперь уже про себя, повторил дорогу до нашего дома, чтобы потом не плутать в темноте, и перевёл взгляд на баню.

И вот тут возникала загвоздка. Растопили её на один заход, а нас четверо, причём одна – дочь Императора, а вторая свирепая убийца с неизвестным запасом стеснительности. Кто их, химер, разберёт: вдруг они по-тихому устраняют всех, кто их хоть раз смутил.

Ну его нафиг, короче.

– Идите вдвоём, – сказал я, кивнув на дверь. – А я в озере ополоснусь.

Мира фыркнула, и в её глазах мелькнуло что-то откровенно насмешливое. Она неторопливо повела плечами, потянула завязки, и сарафан скользнул вниз, собравшись у её ног мягкой грудой.

– А что такое, Морн? – она стояла передо мной в полный рост, нисколько не смущаясь. – Стесняешься?

Обнажённой гепарда держалась с той же ленивой звериной уверенностью, что и в одежде, будто собственная нагота её ничуть не трогала. Что ж, мне эта уверенность была только на руку: я прошёлся по ней неспешным мужским взглядом, без смущения и без спешки.

Насколько я знал, Мире было уже за сорок, но выглядела она от силы на двадцать. Годы над химерами просто не имели той власти, что над людьми, и в самом расцвете Мира оставалась гибкой и литой хищницей без единого лишнего грамма. Жёлтые отблески из приоткрытой двери стекали по смуглой коже, как по звериной шкуре, выхватывали высокую крепкую грудь, обводили поджарый живот и круто очерченное бедро, тянулись вниз по длинной сильной ноге. В каждом изгибе дремала мягкая хищная мощь кошки, что свернулась клубком, но в любой миг готова распрямиться в прыжке.

И это по-настоящему цепляло. Передо мной стояла не просто красивая женщина, а зверь в женском теле, и такая смесь била по нервам крепче любой обычной наготы.

Мира видела, какое впечатление производит, и это её откровенно забавляло. В уголках губ держалась всё та же ленивая кошачья усмешка. Она неспешным текучим шагом подошла к бане, сняла с гвоздя простыню, перекинула через плечо так, что та почти ничего не прикрыла, и скрылась за низкой дверью, оставив меня переваривать увиденное.

Виктория проводила гепарду долгим взглядом, и в ней явно закипало знакомое упрямство. Похоже, её задела та лёгкость, с какой Мира избавилась от одежды, спокойно и без малейшей запинки, будто раздеться при постороннем мужчине было для неё не сложнее, чем снять перчатки. Ни вызова, ни бравады, просто полное безразличие к тому, смотрят на неё или нет.

Вот это безразличие и зацепило Викторию сильнее всего. Спасовать там, где какая-то химера и бровью не повела, тем самым признавая, что простая зверюшка оказалась смелее и свободнее, для гонора дочери Императора было попросту немыслимо.

– Похоже, тут только ты один и стесняешься, – бросила она мне, уже берясь за завязки платья.

Платье поддалось не сразу, и Виктория провозилась с завязками чуть дольше, чем собиралась, но лицо при этом держала каменное, глядя строго мимо меня, в одну точку на тёмной стене. Гонор не позволял ей ни поморщиться, ни поторопиться, и оттого вся её невозмутимость отдавала чем-то наигранным, как у актрисы, которая забыла текст, но упрямо доигрывает сцену.

Тело у Виктории оказалось полной противоположностью Мириному: там, где гепарда брала смуглой кошачьей хищностью, дочь Императора светилась в полумраке прохладным фарфором, из того дорогого сорта, что держат за стеклом и достают по большим праздникам. Высокая упругая грудь, тонкая талия, мягкая линия бёдер.

И весь этот аристократический мрамор разом дал трещину, стоило мне задержать взгляд чуть дольше: щёки Виктории заметно вспыхнули, и предательский румянец выдал, чего ей стоило всё это представление.

– Вроде аристократ, а манер никаких, – резко бросила она, сдёргивая с гвоздя простыню. – Мог бы и не пялиться так откровенно.

– Мог бы, – кивнул я. – Но зачем?

Виктория фыркнула, набросила простыню на плечи и, не сбившись с горделивой осанки, скрылась за дверью следом за Мирой. Створка стукнула, отрезав меня от тепла, пара и вида, ради которого стоило бы задержаться подольше.

– Банька, озеро, две голые красавицы, – хмыкнул я, стягивая через голову пропылённую рубаху. – А ведь этот поход начинает мне нравиться.