Текст книги "Восхождение Морна. Том 10 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14
Дом Ермила

Толпа загудела, головы поворачивались, кто-то божился, что видел его ночью, уже после попойки, и на этом новости заканчивались. Кто-то махнул рукой: да отсыпается небось дома, набрался вчера знатно. Другой поддакнул: или в лес ушёл, на охоту, – он всегда так, как расстроится, так и уходит один, неделями потом не видно. Деревня и не думала волноваться. Мужик загулял, эка невидаль.

Вот только меня такие расклады совершенно не устраивали.

– Где бы он ни был, – сказал я Тихону, – его надо найти и во всём разобраться. И начать я хочу с его дома.

Старик прикусил губу и медленно кивнул.

– Правда ваша, господин. Только я вас сам провожу, хорошо? Иначе мои не поймут…

Договорить он не успел, так как за нашими спинами началось шевеление: пленные, которые всё утро сидели смирно, как школьники перед директором, сообразили, что дело оборачивается не так, как они планировали, и загудели.

– Тихон! – крикнул мужик с разбитой бровью. – Тихон, ты чего⁈ А мы⁈ Нас-то за что⁈

– Развяжи, Тихон! – подхватила баба рядом с ним. – Мы ж свои! Нас же силком тут держат!

Ряд загудел на тринадцать глоток, и все говорили только об одном: не губи, не виноватые, пощади. И только откуда-то с краю, перекрывая общий страх за собственную шкуру, прорезался одинокий голос, которого куда больше заботило другое:

– А мне скотину покормить надо!

Вот этого прям захотелось отпустить.

Общий вой тут же подхватили деревенские.

– Отпустите людей! – гаркнул кто-то из задних рядов.

– Хватит уже! Наигрались!

Толпа качнулась к забору, гвалт пошёл с двух сторон разом, и запахло вторым штурмом. Тихон поднял руку.

– Тихо!

Голос у старика оказался неожиданно сильным для его лет, и толпа осеклась.

– Тихо, я сказал. – Он обвёл взглядом сперва деревенских, потом пленников у забора, и обе стороны под этим взглядом присмирели. – Идёт разбирательство. Серьёзное. Люди набедокурили, спору нет, но никто с ними ничего худого не сделает, за это я вам ручаюсь. Поживут пока тут, под надзором, покуда во всём не разберёмся.

Он повернулся к своим и начал раздавать команды:

– Дарья, неси хлеба и воды, да побольше, накормить их надо. Фёкла, тащи тюфяки, что в амбаре свалены, и одеял, у кого лишние есть, – им в доме сидеть, а ночь была холодная, половина зуб на зуб не попадает. Степан, поможешь занести. И знахарку покличьте, Пелагею, – пусть ссадины поглядит, перевяжет, кому досталось. Ну?

Названные зашевелились и потянулись к дворам – кто за хлебом, кто к амбару за тюфяками. Остальные же продолжили стоять. Староста снова поднял руку:

– А вы чего встали? Всё! Расходитесь по домам!

Понадобилось ещё минут пять. Старику пришлось трижды повторить и лично развернуть одного особо упёртого мужика с рогатиной, но сорок вооружённых человек, ещё час назад лезших через забор, начали расползаться по улице. Ворчали, издалека грозили нам кулаками, оглядывались на связанный рядок у забора – своих так и не отбили, – но расходились.

Удобная штука авторитет. Мне на такой фокус понадобился бы час и сорванная глотка, и то без гарантии. Ему хватило голоса и поднятой руки.

Двое ночных беглецов к этому моменту уже растворились где-то в задних рядах. Брать их сейчас, на глазах у всей деревни, означало устроить второй штурм, поэтому я просто отметил, в какую сторону просочилась перевязанная рука Прошки, и отложил на потом. Деревня маленькая. Никуда не денутся.

Тихон тем временем подошёл к пленным, и остатки гвалта притихли сами собой.

– Сидите и ни о чём не беспокойтесь, – произнёс он негромко. – Вас накормят, напоят, раны залечат. А пока сидите и не позорьтесь.

Потом обернулся ко мне и добавил уже мягче:

– Десять минут, – попросил Тихон. – Людей своих успокою, накажу, чтоб никто сюда не совался и глупостей не наделал. И пойдём к Ермилу.

– Договорились.

Своих я собрал у крыльца, пока староста возился с деревенскими. Расклад в голове уже сложился, оставалось раздать роли, и одна из них кое-кому заранее не нравилась – это я видел по лицу Вики ещё до того, как открыл рот.

– Значит, так. Мы с Мирой идём к дому Ермила. Посмотрим, куда он мог деться, а заодно осмотрим вещи Настасьи. Сама она нам уже ничего не скажет, но может хоть там найдётся что-то полезное. Вика, Сизый – вы остаётесь здесь, следить за пленными и Себастьяном.

– Я с вами, – мгновенно выпалила Вика. – Артём, обыск дома подозреваемого – это буквально моя работа. Я дознаватель. Я знаю, куда смотреть, что искать и как отличить спрятанное от просто заваленного барахлом.

Аргумент был хороший, но только не в нашей ситуации.

– Да я и не спорю, что ты отличный профессионал, – сказал я. – Но согласись, след Мира прочитает лучше тебя, тут даже обсуждать нечего. Звериный нюх, глаза, слух – она учует то, что мы с тобой в упор не заметим. А нам сейчас главное – понять, куда делся Ермил.

Я раскрыл ладонь, и по ней пробежал знакомый жар.

– А вот это уже причина, по которой туда пойду именно я. Мы уже знаем, что мой родовой огонь расправляется с пеплом лучше другой магии. Так что если жрец, уходя, оставил у себя дома парочку сюрпризов на прощание, то встретить их лучше мне. К сожалению, твоя гравитация в этом бою не очень поможет.

– Ясно. – Вика прищурилась. – А я, значит, останусь нянькой для пленников.

– Не совсем… – Я кивнул в сторону забора, где вповалку сидели связанные деревенские. – Ты забываешь, что эти люди всё ещё опасны. Пока нас не будет, жрец вполне может снова дотянуться до них через жреческие татуировки и вернуть контроль. И если это случится, кто их удержит? Сизый?

– А что сразу Сизый⁈ – немедленно возмутился химера. – Обижаешь, братан. Я, между прочим, четырнадцать таких дохляков одной левой разложу и не вспотею!

– В том и проблема, что разложишь, – согласился я. – Но так как голой силой жреческую магию не возьмёшь, вариант у тебя будет только один – бить на поражение. А вот это нам сейчас совершенно не нужно.

Сизый прокрутил в голове мои доводы.

– Ну… если так, то да, – буркнул он, без прежнего запала.

– А вот Вика удержит их, никого не убивая, – продолжил я. – Применит гравитацию и припечатает всю компанию к земле до нашего возвращения.

Наследница открыла было рот, но я не дал перебить.

– И для тебя, Вик, у меня будет особое задание. Пока нас не будет, попробуй разговорить пленников. Они были послушниками бога Огня, а значит могут вспомнить что-нибудь подозрительное о событиях перед погашением храма. Ты дознаватель, в конце концов, так что поработай со свидетелями. У тебя для этого уйма времени.

Она молчала. Я почти видел, как внутри неё дознаватель, который рвётся на обыск, спорит с дознавателем, который понял, что я прав, – и второй потихоньку берёт верх.

– Ненавижу, когда ты так делаешь, – сказала она наконец.

– Как?

– Раскладываешь всё так логично, будто бывал в таких переделках уже десятки раз… – Она скрестила руки на груди. – Ладно, уговорил, остаюсь. Но только при одном условии: всё, что вы там найдёте, ты потом перескажешь мне в мельчайших деталях, а не в своём коронном стиле «дом как дом, ничего интересного, пошли дальше». Каждую мелочь, слышишь, даже такую, которая тебе самому покажется полной ерундой.

– Обязательно, – заверил я. – Распишу всё в лучшем виде. Но давай ночью, когда ты опять переберёшься ко мне под бок.

Для Сизого это было свежайшей новостью. Химера прикрыл клюв кончиком крыла, округлил глаза до размера чайных блюдец и беззвучно, одними губами, вывел долгое, изумлённое «оо-о-о», переводя взгляд с меня на Вику и обратно с таким видом, будто у него на глазах разворачивалась самая интересная история за последний месяц.

Секунду она непонимающе моргала, а потом до неё дошло, и щёки стремительно залило краской.

– Я…! Я…! Да никогда…!!!

– Кто знает, кто знает. – Я задумчиво глянул на затянутое тучами небо. – Погода нынче шалит. Ночью, может, опять гроза будет…

Я развернулся и пошёл к дому, спиной чувствуя, каким взглядом меня буравят между лопаток. За спиной раздалось тихое, полное яда шипение:

– Мо-о-орн!

Я усмехнулся, но оборачиваться не стал. За последние дни я поймал себя на том, что злить наследницу престола нравится мне всё больше, и уже почти записал это в законные дорожные развлечения: путь неблизкий, а других поводов улыбнуться подворачивалось немного.

С этой мыслью я и поднялся в дом, прикрыв за собой дверь и отрезав утренний двор с его шумом.

Внутри было тихо. Себастьян спал на лежанке у печи, там же, где мы оставили его вечером. Забинтованный бок поднимался и опускался ровно, лапа в лубке торчала в сторону с той царственной небрежностью, с которой этот кот делал вообще всё, включая восстановление после ранения. Я присел рядом и аккуратно прикоснулся к внутренней связи.

Ответа не было. По нити текло только сонное тепло, будто кот не ранение вчера получил, а объелся сметаны и завалился дрыхнуть. Ну да этот пройдоха и на смертном одре нашёл бы способ выглядеть так, будто делает одолжение. Так что я и без слов понял, что всё идёт как надо, а лучшее, чем я могу помочь, это дать бойцу спокойно отсыпаться и не лезть под лапу.

– Спи, боец, – сказал я вслух и почесал его за ухом.

Ухо дёрнулось. Даже в глубоком сне этот кот следил, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Тихон появился ровно через обещанные десять минут. Собранный, посвежевший, борода расчёсана волосок к волоску, как будто он нарочно прихорошился для совместной работы. Для розыска убийцы, прямо скажем, перебор. Но я решил не обращать на это внимание, и мы втроём двинулись через деревню.

Улица после утреннего столпотворения будто вымерла. Народ рассосался по дворам, но спиной я всё равно ловил внимательные взгляды из щелей заборов, как у старушек на лавочке, мимо которых идёшь в подъезд. Тихон спокойно вышагивал впереди, кивал кому-то невидимому за досками, здоровался с пустотой, и после каждого его кивка взгляды слегка оттаивали. С таким провожатым проблемы с местными нам точно не грозят.

Дом Ермила стоял на другом краю деревни, ближе к храму огня. Дальше шла берёзовая роща, а за ней уже темнела стена настоящего леса. Это был крепкий охотничий дом, без всяких резных петухов на наличниках и прочих узоров, забор ровный, двор выметен. Всё под рукой и ничего лишнего.

Дверь оказалась не заперта, просто прикрыта на щеколду.

– У нас не запираются, – пояснил Тихон, перехватив мой взгляд. – Все свои как никак.

Внутри было сумрачно и до неприличия чисто. Я готовился увидеть берлогу угрюмого одиночки: немытая посуда, паутина по углам, застоявшийся запах тоски. А попал в место, где порядок наводили годами и явно для себя одного, потому что гостей тут ждали примерно… никогда.

Инструмент на стене висел по ранжиру, от большого к малому, как гантели в хорошем зале, где хозяин не терпит, когда двадцатку суют на полку для пятёрки. Пол идеально помыт. Посуда на полке стояла ровной шеренгой, кружка к кружке, ни одна не выбивается из строя. У окна лежала начатая резьба: деревянный гребень, тонкая работа, узор из язычков пламени доведён до середины.

Гребень был женский.

Я повертел его в руках, провёл пальцем по недорезанному пламени и положил обратно, точно на то же место. Любопытно, для кого угрюмый мужик по вечерам вырезает женский гребень с огненным узором…

Мира бесшумно прошла вглубь дома и откинула занавеску в дальнем углу, за которой обнаружился аккуратно застеленный топчан.

– Тут жила женщина, – сказала она, оглядев угол. – Гребень, тряпьё сложено по-женски, постель заправлена. Но… её как будто давно здесь не было.

Вот и первое подтверждение причастности Ермила. Он действительно укрывал у себя послушницу бога Пепла.

Тихон стоял посреди комнаты и медленно поворачивался вокруг оси, обшаривая взглядом стены, и чем дольше смотрел, тем сильнее вытягивалось лицо, будто из него потихоньку выпускали воздух.

– Погодите-ка, – пробормотал он. – Погодите…

– Что?

– Образок где? – Старик подошёл к полке у окна и ткнул пальцем в пустое место, где на некрашеном дереве темнело пятно от давно стоявшей вещи. – Тут образок стоял, медный, пламя в круге. Дедовский ещё. Ермил его пуще всего берёг, я сколько раз видел, зайдёшь, а он тряпочкой его протирает.

Дальше Тихон пошёл по дому, перебирая вещь за вещью, и почти сразу начал называть, чего недостаёт. Из сундука пропал зимний кожух, куда-то делся дорожный мешок с приметной латкой во весь бок, а на крюке у двери, по словам старосты, годами висел охотничий нож с красивой рукоятью, и вот теперь его тоже не было.

– И серьги, – глухо добавил Тихон, стоя над раскрытым сундуком. – Тут короб был малый, берестяной, а в нём серьги серебряные, от матери остались. Он их для невесты берёг.

Старик тяжело опустился на лавку и посмотрел на меня снизу вверх. Губы дрожали.

– Ушёл. – хрипло проговорил он. – Взял, что сердцу дорого и ушёл… Господин, да что ж это деется? Это что же выходит, он…

Слова «жрец пепла» у него в горле не поместились. Тихон только сокрушённо склонил голову, будто само это сочетание могло накликать беду, произнеси он его вслух под этой крышей.

Я ещё раз обвёл взглядом дом, дособирая картинку до конца. Выходило, что всё это время жрец жил в деревне под маской нелюдимого одиночки, к которому не заходят без крайней нужды и рядом с которым не вертятся лишние свидетели. Красиво, ничего не скажешь.

Собрался он спокойно, без суеты, ничего не швырнул впопыхах, всё уложил с толком и оставил дом в том виде, будто вышел на часок и скоро вернётся.

Я на своём веку насмотрелся, как съезжают люди, которых их гонит настоящий страх: после них остаётся разгром и половина добра под ногами. Тут же царил холодный, продуманный порядок. Так собирается не тот, у кого душа в пятках. Так собирается тот, кто давно держал мешок наготове у двери и просто дождался повода его подхватить.

Смотреть в доме было больше не на что, поэтому я вышел во двор, кивком позвав Миру за собой.

Двор рассказывал ровно ту же историю. Поленница аккуратно сложена, топор загнан в колоду по самый обух, под навесом у стены висели силки, рядом стояла пара вычищенных и смазанных капканов. Хозяин берёг своё хозяйство и уходить насовсем точно не собирался. Во всяком случае, до того момента, когда на его горизонте нарисовалась наша компания.

Я прошёлся вдоль забора, приглядываясь к земле. У калитки грязь была разворочена, кто-то тут явно топтался, и не раз. Только вот кто, когда и куда потом делся, земля рассказывать отказывалась: ночной дождь размесил всё в кашу, и на месте отпечатков стояли теперь мутные лужицы. Следы вроде и есть, а читать в них нечего. Будто кто-то плеснул на улику воды из ведра, а сверху ещё и притоптал для верности.

– Ну что, есть след? – спросил я Миру.

Она сидела на корточках у той же калитки и разглядывала грязь дольше и внимательнее меня.

– Наследили тут прилично, только дождь всё смыл, – она поднялась и кивнула в сторону леса. – По двору не разберу, куда он ушёл. Могу сходить к храму, посмотреть, что там. Если он и правда служит Пеплу, то мог направиться в ту сторону. Двор дождь вылизал подчистую, а в лесу под кронами земля посуше, там след ещё мог уцелеть.

Разумно. Лес и правда стоял густой, кроны сомкнулись так плотно, что дождю до земли ещё пробиться надо. Да и храм из этой истории не выкинешь. Если Ермил держал послушников на коротком поводке через храм Огня, то мотался туда часто, считай, ходил как на работу. А раз ходил регулярно, то и следов вокруг храма должен был натоптать побольше, чем где-либо ещё, дождь не дождь. Разведать дорогу туда стоило по-любому.

На крыльце Тихон долго возился со щеколдой, прикрывая дверь так бережно, будто хозяин вот-вот вернётся и спросит с него за беспорядок. Привычка оказалась сильнее логики. Умом старик уже понимал, что Ермил не вернётся, а руки всё равно наводили порядок.

– Тут мы, пожалуй, закончили, – сказал я ему. – Сейчас пойду к матери Зоряны, у меня для неё весточка. И перед отъездом хочу заглянуть в храм, посмотреть своими глазами.

– К Аглае? – Старик повернулся медленно, и на лице проступило осторожное стариковское недоумение. – Дело ваше, господин, только… десять лет она никого на порог не пускает. Живёт как в тени, с той самой ночи. Митяй да коза, вот и весь её мир. – Он покачал головой. – А в храм… смелый вы человек. Наши туда десять лет ни ногой, место дурное. Провожатого не дам, не пойдёт никто, но дорогу опишу, там не заплутаете. От околицы берите к лесу, на старую тропу, она одна, не собьётесь. Дойдёте до расщеплённой сосны, а от неё влево и вверх по склону, всё время в гору, пока не выйдете на прогалину. Там храм и увидите, он на самой вершине стоит. Версты три, не больше.

Он вздохнул и поправил пояс.

– А я к людям пойду, господин. День сегодня тяжёлый, народ пуганый. Пригляжу, чтоб глупостей не наделали.

Я повернулся к Мире.

– Прогуляйся до храма, разведай обстановку. Только внутрь пока не суйся, хорошо? Мы не знаем как именно отреагирует храм на появление других людей. Да и про ловушки, опять же, забывать не стоит.

Она молча скользнула к лесу и растворилась среди берёз, будто её тут и не стояло. Тихон зашагал обратно к центру деревни, а я так и остался у калитки Ермила, и что-то в этой аккуратной картинке не давало мне покоя.

Всё сходилось слишком гладко, и вот это меня и цепляло. Ермил хоть убей не вязался у меня с образом тёмного жреца. Но каждый факт по отдельности буквально тыкал меня носом: вот он, твой злодей, бери да закрывай дело. А чутьё вот упрямо талдычило, что меня где-то водят за нос.

И чем дольше я это обдумывал, тем настойчивее мысль сворачивала к одному человеку. К женщине, которая уже десять лет замаливает грехи своей дочери и ради этого ходит туда, куда остальная деревня боится ступить. Если Аглая и правда каждый день бывает у храма, то за это время могла столкнуться с Ермилом не раз и не два. А мать, которую терзает вина, вполне может заметить что-то незначительное, на что обычный человек не обратит никакого внимания.

Да. Аглая, сама того не подозревая, вполне могла хранить у себя пару ответов на мои вопросы. Поэтому я поправил пояс и зашагал к дальнему краю деревни.

Глава 15
Письмо Зоряны

Дом Аглаи стоял на отшибе, на самом краю деревни. Он врос в землю почти по окна, завалился набок, и забор вокруг него давно покосился и держался, похоже, на одной силе воли. Во дворе я не увидел ничего живого, кроме козы на привязи, и та прошлась по мне равнодушным взглядом охранника в супермаркете.

Пока я шёл к калитке, деревня за спиной как-то сама собой стихла, и было слышно только ветер в сухом бурьяне у забора.

У ворот я притормозил. На верхней доске, прямо на уровне глаз, кто-то вывел красной краской знак. Я узнал его сразу: оберег бога Огня. В Сечи такие рисовали над входом, чтобы пламя хранило дом и тех, кто под живёт под его крышей. Краску положили недавно и щедро, свежая лежала поверх старой, а старую кто-то соскоблил почти до голого дерева. И, судя по всему, не один раз: доска под знаком была исцарапана вдоль и поперёк, будто одно и то же место счищали месяц за месяцем.

И тут до меня начало доходить. Оберег над воротами не подновляют по десять раз от нечего делать. Кто-то в этом доме упорно рисует знак бога Огня, а кто-то снаружи так же упорно приходит и его стирает. Немой спор через ворота, который тянется уже не первый месяц, вроде склоки в комментариях, где двое годами строчат друг другу, а договориться так и не получается.

Дальше логика услужливо подсказала возможную причину происходящего.

Дом принадлежит Аглае, матери Зоряны, а саму Зоряну тут уже десять лет считают предательницей бога Огня. Мать рисует над воротами его оберег, то ли за себя, то ли за дочь, а кто-то из деревни приходит и счищает его. И, похоже, дело тут не в злости на саму старуху. По их вере семье предательницы этот знак попросту не положен, вот они его и убирают. Она красит снова, они снова стирают, и конца этому не видно.

Наверняка это делает кто-то из бывших послушников.

Я тронул знак пальцем. Краска сухая, но свежая, недели две от силы. Значит, круг ещё не замкнулся, и рано или поздно кто-нибудь опять придёт с ножом и всё начнётся по новой.

На стук никто не ответил. Я подождал, прислушался. За дверью было тихо, будто в доме сто лет никто не жил.

Коза во дворе меланхолично жевала траву и смотрела на меня пустыми глазами. От скуки я прошёлся по ней Оценкой. Коза. Просто коза. Равнодушие сто процентов, страх и интерес по нулям. Хоть у кого-то тут в жизни всё было просто.

Я постучал ещё раз, погромче. И снова ничего. Ну ладно, похоже придётся зайти вечером.

Я уже развернулся уходить, и вот тут за дверью зашаркало. Медленно, нехотя, будто хозяйка сто раз пожалела, что вообще поднялась с кровати.

– Кто? – голос из-за двери был сухой и колючий.

– Меня зовут Артём Морн. Я к вам, Аглая. Насчёт Зоряны.

Зря сказал. Голос за дверью мгновенно затвердел.

– Опять, – выдохнула она с усталой злостью. – Из Жаровска прислали? Опять Гордей отправил заставить старуху за дочку покаяться? Так вот, не дождётесь. Не виновата она! Идите с богом, добрый человек, и дорогу сюда забудьте.

Щеколда громыхнула обратно, и разговор кончился, толком не начавшись.

Зато встал на место кусок, который до этого болтался без опоры. Вот кто, значит, счищает оберег. Послушники, да ещё такие ретивые, что за десять лет не остыли, а некоторые, судя по всему, специально тащатся сюда из других областей, чтобы потребовать у слепой старухи покаяния за грех, которого она не совершала. У местных божков, оказывается, тоже бывают фанаты выездных матчей.

Я мог просто уйти. Умный человек так бы и поступил: развернулся, дал бы старухе немного поостыть и зашёл бы попозже, когда решился бы вопрос с тёмным жрецом. Только вот у меня было слишком много вопросов, ответы на которые могла дать мне только Аглая.

Потому я решил пойти с козырей.

– Я видел Зоряну, – сказал я в закрытую дверь. – В лесу. И говорил с ней.

Тишина.

Я стоял, слушал собственное дыхание и понимал, что, кажется, переборщил. Ну молодец, Артёмка. Заявился к матери и с порога сообщил, что беседовал с её дочерью, которую десять лет как похоронили. Отличное начало разговора, ничего не скажешь.

За дверью было тихо, никакой реакции, и я уже развернулся уходить, когда щеколда за спиной снова звякнула и дверь приоткрылась. В щель протиснулось лицо маленькой сухой старухи. Белый платок сполз на бровь, глаза затянуты белёсой мутью, и смотрела она чуть мимо меня, куда-то на свет.

– Ну, заходи, раз пришёл, – проговорила она и отступила в темноту сеней. – Нечего на пороге торчать.

Ни слёз, ни крика. Минуту назад она через дверь гнала меня, как приблудную собаку, а теперь пускала в дом так спокойно, будто я заглянул одолжить соли. Интересно…

Внутри было тесно и небогато. Одна комната, низкий потолок, под который я едва не задевал макушкой, и единственное окошко, пропускавшее ровно столько света, чтобы гость не переломал ноги о мебель. Мебели, впрочем, было немного: стол, пара лавок, да кровать в углу. Зато всё стояло по местам, вычищенное и прибранное так, будто в этот порядок хозяйка вложила всё, что у неё ещё оставалось. Пахло внутри сухими травами и остывшей печью.

Аглая усадила меня за стол.

– Чаю будешь? – спросила она, уже возясь у печи.

– Да, спасибо.

Она поставила передо мной кружку, а свою обхватила обеими ладонями, но пить не стала. Постояла молча, будто собиралась с чем-то внутри.

– Теперь говори, – велела она. – Всё говори, как было. И не юли. Я слепая, зато брехню за версту чую.

Ну я и рассказал. Коротко, без прикрас. Про засаду в лесу, из которой нас вывела незнакомая девушка. Про землянку, где она попросила передать весточку для своей матери, с которой у неё были сложные отношения. Сказал и о том, что мы приняли её за живую, а про смерть узнали уже здесь, в деревне.

Аглая слушала молча. Не перебивала, не ахала и не пыталась со мной спорить. Только пальцы на кружке слегка подрагивали.

– А теперь скажи… – проговорила она, и голос у неё впервые дрогнул. – Раз ты её видел, то можешь описать её внешность. Какой она была?

Я прикрыл глаза и мысленно вернулся в ту землянку.

– Молодая совсем, лет двадцати пяти на вид, хотя лицо такое, что можно дать и шестнадцать, и все сорок. Светлые волосы, одна прядь падала на висок. Невысокая… худая… – я ещё немного подумал, – вроде бы всё. Мы не так долго общались, если честно.

Её руки дрогнули, кружка выскользнула из пальцев и глухо стукнула о стол. Чай плеснул на пол, но Аглая этого будто и не заметила. Она осела на колени прямо там, где стояла, закрыла лицо ладонями, и по всему её телу прошла дрожь.

– Доченька, – голос у неё сломался пополам. – Роднулечка моя…

Я подхватил её под локоть. Весила она не больше воробья, одни кости да платок, так что я без труда поднял её, довёл до кровати в углу и усадил, а потом поправил сползшую с плеч шаль.

– Да как же так, сынок? – Старуха вцепилась мне в рукав. – Десять лет как Зорянушки уже нет, а ты её живой увидел. Как такое возможно?

Я и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос. Почему мы оказались именно на той дороге, почему неупокоенный дух живёт в обычной землянке и насколько во всем это замешан бог Огня. Только вот ответов у меня не было. Только предположения, одно из которых вчера вечером озвучил Тихон.

– Ваш староста предположил, что это был неупокоенный дух Зоряны. Что бог Огня всё-таки простил девушку и, перед тем, как забрать к себе, позволил передать последнюю весточку родным. Ну а нас, получается, использовали как посланников.

Аглая закивала, часто-часто, цепляясь за эти слова, как за верёвку.

– Тихон, да… суждениям Тихона можно верить. Он один нас не бросил. – Она вытерла лицо краем шали. – Десять лет, сынок. Вся деревня отвернулась, а он всё приходил и приходил. И хлеба принесёт, и Митяю по хозяйству подскажет, и со мной, старой, посидит. Всё повторял: не верю, Аглая, чтоб твоя Зоряна на такое пошла. – Она горько усмехнулась. – А может, и верил на самом деле. Просто жалел нас с Митяем, да врал по доброте. Только на той доброте мы двое и выжили.

Я кивал. Было приятно думать, что в этой деревне нашёлся хотя бы один порядочный человек.

– Ты сказал, весть, – Аглая подняла на меня слепые глаза. – Какую весть? Что просила передать Зорянушка?

– Она просила кое-что найти, – сказал я. – И просила передать вот так, дословно: «Загляни во вторую печурку справа. В ту, где я варежки сушила. Ты вспомнишь».

Аглая замерла на полувздохе, будто с разбегу налетела в темноте на стену, которой минуту назад тут не было.

– Печурка… – выдохнула она, и по лицу сразу стало видно, что тут, в комнате, от неё осталась одна оболочка, а сама она провалилась куда-то на тридцать лет назад, к мокрым варежкам на тёплых кирпичах.

Она сидела так с минуту, неподвижно, слепые глаза смотрели сквозь меня.

А потом её будто толкнули в спину. Старуха, которую я только что нёс на руках, как воробья, поднялась с кровати куда прытче, чем я от неё ждал, и, придерживаясь за стену, почти побежала к печи. Там опустилась на корточки и сунула руку в нужную нишу по локоть.

Я подошёл и присел рядом. В глубине её пальцы уже нашли, что искали: два задних кирпича лежали без раствора и чуть подавались, стоило поддеть. Аглая тянула их на себя сухими пальцами, срывая ногти, но силы не хватало. Я осторожно отвёл её руки и вынул кирпичи сам, один за другим. За ними открылся проём поглубже, в самую толщу печи.

Там стоял небольшой деревянный сундучок, потемневший от времени, размером с две ладони. Я достал его и вложил старухе в руки. Аглая прижала находку к груди, как прижимают младенца, и только потом, дрожа, откинула крышку.

Внутри было немного вещей. Только горстка потускневших серебряных монет, простенькое колечко и нитка стеклянных бус, из тех, что девчонки носят по праздникам. А поверх всего лежали сложенные вчетверо листки, исписанные ровным аккуратным почерком.

Она провела по листкам ладонью, будто могла прочесть их кожей, и по лицу опять покатились слёзы, тихие, без единого звука.

– Письмо… – произнесла она подрагивающим голосом. – Скажи мне, сынок. Скажи, что это её письмо.

Я знал это лицо. В прошлой жизни у меня было такое же, когда после смерти отца в руки попал его старый телефон с дурацкими видео, которые он снимал «на память внукам». Внуков он не дождался, а я потом пересматривал эту ерунду до дыр. Так что чувства Аглаи, гладящую бумагу, которую она даже прочесть не может, я понимал без перевода.

– Прочти… – сказала Аглая и опустилась на лавку напротив. – Прочти, пожалуйста…

Я развернул листы и быстро пробежался по первым строчкам:

'Мама.

С огнём в храме уже который месяц творится что-то неладное. Он слабеет. Ты знаешь, я чувствую это, как ты чувствуешь, когда у Митяя жар, ещё до того, как лоб потрогаешь. Пламя в алтаре тает, по капельке, по чуть-чуть, и оно тревожится, как живое. Оно боится, мама. Я не знала раньше, что огонь умеет бояться.

А по утрам я стала находить на алтаре золу. Холодную. Зола как зола с виду, только она не пахнет дымом. Совсем ничем не пахнет. Так не бывает, мама. Наша зола пахнет теплом даже остывшая, а эта как снег… или смерть… да. Именно так себе я смерть и представляю'.

Я поднял глаза. Аглая сидела очень прямо, губы шевелились беззвучно, будто она читала письмо вместе со мной.

– Дальше, – прохрипела она.

Я продолжил.

'Я сперва на себя думала, да на других послушников. Что служим нерадиво, что где-то недоглядели, что молимся без души. Чистила алтарь до блеска, дров молельных подкладывала, ночей не спала. А всё без толку. Огонь будто занемог и никак не выправится. И вот что меня пугает пуще всего: сдаётся мне, что кто-то помогает ему угасать. Кто-то, кому мы верим. Свой, близкий.

Чужой в храм не войдёт, ты это знаешь. Огонь чужого к алтарю не подпустит, он и меня-то целый год привыкал подпускать. Стало быть, свой. Из наших, из тех, кого пламя знает и помнит. Оттого мне и страшно по-настоящему: перебираю в уме лица, все с малолетства родные, и не пойму, на кого думать.

А коли не пойму, так и сказать никому нельзя. Обмолвишься не тому человеку, и всё, конец. Потому и молчу, мама. Даже тебе не сказала, прости меня за это. Стану сама ночами караулить. Ходит ведь кто-то к алтарю, покуда мы не видим…'

Аглая уже не вытирала слёз. Просто сидела и давала им течь, а руки бессильно лежали на коленях.

– Бедненькая моя… – голос у неё сорвался. – Носила такой камень на душе и словом ни с кем перемолвиться не могла… Читай дальше, сынок. Читай.

Я перевернул последний лист.

'А ещё, мама, вот что. С недавних пор мне мнится, будто за мной приглядывают. Пойду ли к колодцу, вернусь ли из храма затемно, всё чую спиной чужой взгляд. Может, и чудится с усталости да со страху, а может, и нет. Оттого и написала это письмо, покуда рука твёрдая: коли не станет меня, пусть хоть слово моё останется, и попадёт оно в те руки, каким я верю. А верю я, мама, одному человеку на всём белом свете. Ермилу.