Текст книги "Дневник мертвеца(СИ)"

Автор книги: Сергей Марьяшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Тяжело дыша, я смотрел на лежащие у моих ног еще теплые трупы. Дыры в теле старшего превратились в маленькие гейзеры, через которые его кровь, пузырясь, толчками вытекала наружу. Молодой тоже затих; кровь из шеи уже не била фонтаном, а лилась широким ручьем, создавая на полу стремительно увеличивающуюся лужу ярко алого цвета. В воздухе стоял тяжелый запах мясной лавки и пороха.

Фролова вырвало; Маша без чувств повалилась на пол. Бледный Слава с тревогой смотрел на меня, в его глазах был испуг. Я сообразил, что продолжаю держать оружие в том же положении, невольно целясь в него. Отбросив от себя автомат, как ядовитую змею, я бросился по лестнице вниз, наружу. Выбежав на крыльцо, я обессиленно повалился на землю и потерял сознание.

Очнулся я от боли. Слава сделал мне укол промедола, чтобы предотвратить травматический шок, а потом еще один ― от столбняка. Я слабо протестовал, полагая, что это уже не имеет значения, к тому же с момента укуса прошло слишком много времени; но он настоял на своем. Затем Слава заставил меня показать свои раны, я покорно подчинился ― мне было все равно; он обработал их, заклеил и перевязал, уделив особое внимание укусу на ноге.

Перевязывая, он рассказал, что вернулся домой буквально через десять минут после нашего ухода. Фролов сообщил ему, что произошло. Слава сразу заподозрил неладное, однако сделать ничего не мог ― он понятия не имел, куда я направился, ведомый своими палачами, и где меня искать. Он слышал взрывы моих гранат, но из-за большого расстояния и переменчивого лесного рельефа не мог определить источник звука; к тому же он не знал, имели ли эти взрывы отношение ко мне. Ему только и оставалось, что в тревоге ждать дальнейшего развития событий.

Неразлучная пара появилась спустя спустя несколько часов ― видимо, кроме моего убийства, у них в этот день были и другие дела. Я оказался прав насчет их плана перебить нас всех: они явно не ждали Славу так рано и растерялись, когда он вышел к ним и потребовал объяснить мое отсутствие. Ничего внятного они не сказали; возник скандал, который я и застал. Слава сказал, что даже если бы я не появился, он все равно заставил бы их заплатить за мое исчезновение ― так что судьба негодяев в любом случае была предрешена.

В двух фразах я рассказал о том, что со мной произошло. Потом мы молча сидели на крыльце и курили. Выкурив две сигареты подряд, я откинулся на спину и бессильно лежал, разглядывая замысловатые трещины на козырьке у входа.

Потом я сказал: "Кажется, я решил твою проблему". Откашлявшись, Слава хриплым голосом выдавил "спасибо" и спросил, что я собираюсь делать дальше. Вопрос застал меня врасплох; я совершено не думал об этом, потому что впереди у меня не было никакого "дальше".

И все же, чисто технически я пока оставался живым: мое сердце стучало и гнало кровь по сосудам, легкие дышали, а глаза видели окружающий мир; правда, я стал хуже слышать, но это пройдет ― так всегда бывало после стрельбы в закрытых помещениях. Я не знал, что мне теперь делать. Больше всего хотелось лечь на землю и тихо умереть, но это было невозможно. Если человек не скончался от укусов или других травм сразу, процесс превращения может оказаться весьма длительным; он занимает дни и даже недели.

Я видел, как в подобных ситуациях люди иногда кончали с собой. Признаюсь, такая мысль пришла мне в голову, но я отверг ее. Как я упоминал ранее, не являясь приверженцем христианской религии, я все же согласен с ней в том, что человек не имеет права распоряжаться своей жизнью, в какую бы ужасную ситуацию он не попал ― даже в ту, в которой я находился сейчас.

Слава сказал, что для него ничего не изменилось и я могу остаться с ними в убежище. Однако мы оба знали, что это невозможно ― я буду представлять для них слишком большую опасность. Я видел, как он переживает из-за того, что случилось; конечно, он во всем винил себя ― если бы не его приглашение, я, наверное, был бы сейчас в порядке. Я, как мог, попытался успокоить его, хотя, если кто-то в тот момент и нуждался в утешении, так это я сам.

Я сказал, что намерен уйти и принять свою судьбу, какой бы она не оказалась. Слава, замявшись, спросил, куда именно я пойду. Испытывая неловкость, мой друг дал понять, что, если я пожелаю, он может найти меня "потом" и сделать для меня все, "что нужно". Я понял, что он имел в виду: когда я окончательно превращусь в зомби, он найдет и уничтожит мой ходячий труп, а потом похоронит меня по-человечески, как полагается. Признаюсь, о судьбе своего тела после смерти я думал меньше всего, но все же тепло поблагодарил его и заверил, что этот вопрос не стоит его хлопот ― пусть лучше он сосредоточится на выполнении задуманного им с Фроловым предприятия.

Я решил, что уйду сегодня же. Мы поужинали в последний раз ― все, кроме Маши. Валентин Иванович сказал, что после расстрела на ее глазах она боится меня и не хочет выходить. Он пытался объяснить ей, что произошло, но она сидела в своей комнате перепуганная и наотрез отказывалась выйти и попрощаться со мной. Мне было все равно. Мы ели в молчании, а напоследок выпили водки, хотя Слава предупредил меня о крайней нежелательности употребления ее после промедола. Рассудив, что терять мне нечего, я решил ни в чем себя не ограничивать.

Потом они помогли мне собраться. Мне приходилось видеть, как укушенных людей если не убивали сразу, то выбрасывали на улицу практически в чем мать родила, справедливо считая, что покойники ― даже потенциальные ― уже ни в чем не нуждаются. Их имущество делили между оставшимися. Меня же, напротив, собирали, как норвежского конунга в последнее путешествие в Валгаллу: мне предложили столько всего, что я с трудом сумел отказаться, убедив их, что такую гору вещей, пусть и полезных, мне не унести. У викингов были корабли-драккары, куда можно сложить барахло; я же располагал только двумя израненными руками.

В итоге я взял с собой лишь то, с чем пришел к ним месяц назад. Слава настоял, чтобы я взял медикаменты, хотя, на мой взгляд, это было последнее, в чем я в тот момент нуждался. Я согласился, не желая омрачать расставание ненужным спором. Он дал мне новый рюкзак взамен взорванного в подвале и положил туда, кроме прочего, несколько военных аптечек: помимо известного мне промедола, там были таблетки тарена ― им спасаются от последствий применения химического оружия ― и неизвестные мне препараты в инновационных упаковках. Потом мне щедро отсыпали патронов и гранат. Я взял еще чистую воду в большой фляге и сухой паек на несколько дней; и это все.

Втроем мы вышли на крыльцо: я, Слава и Валентин Иванович. Мы немного постояли в тишине. Близился вечер, затихли птицы; заходящее солнце окрасило окружающий пейзаж в нежно розовые тона. Мне стоило поторопиться, если я не хотел оказаться в пути после наступления темноты. Я снял с руки свои верные Casio и отдал Славе ― мне они больше не понадобятся. Фролову мне дать было нечего, поэтому мы просто обнялись по русскому обычаю. Я пожелал им удачи в исполнении их плана. Они не пожелали мне ничего.

Я спустился с крыльца и быстро пошел прочь, не оглядываясь. Двигаясь в направлении ближайшего от убежища небольшого городка, ― я сказал Славе, что намерен остановиться там, ― я шел до тех пор, пока дом, по моим расчетам, не скрылся у меня за спиной. Я обернулся ― так оно и было, здание полностью растворилось в лесу; мои друзья уже не могли меня видеть.

Тогда я резко изменил направление и пошел в другую сторону ― туда, где, как я помнил еще с советских времен, располагался маленький поселок у железнодорожной станции, состоящий всего из нескольких домов. В мирное время я как-то бывал там, навещая местный продуктовый магазинчик. Путь к нему требовал большего времени, но я надеялся успеть. Я предпринял этот последний в своей жизни обман, чтобы избавить Славу от неприятного бремени моих похорон ― как я понял, он все же решил отдать мне последние почести и увековечить мою память, несмотря на мое категорическое несогласие.

Я пришел на место, когда солнце почти село. Взглянув по привычке на запястье, чтобы узнать, сколько времени занял путь, я вспомнил, что часов у меня больше нет. Возможности тщательно обследовать поселок не оставалось, нужно было как можно скорее отыскать убежище на эту ночь. С фонарем и автоматом наизготовку я вошел в подъезд ближайшей кирпичной девятиэтажки. Я поднимался вверх этаж за этажом, пробуя открывать двери во все попадавшиеся на пути квартиры. На четвертом этаже одна из дверей оказалась незапертой. Я вошел в квартиру и быстро осмотрел ее: двухкомнатная, давно покинутая. В ней не было никого, только старая мебель и брошенные вещи, покрытые толстым слоем пыли.

Я действовал рефлекторно, как привык за многие месяцы: прикладом разбил зеркало в прихожей и положил крупные осколки снаружи перед дверью, чтобы услышать хруст стекла, если кто-то подойдет к ней. Один большой кусок я оставил ― мне хотелось иметь возможность увидеть свое лицо, если возникнет такое желание.

Закрыв дверь на щеколду, но не удовлетворившись этим, я соорудил перед ней баррикаду из мебели. Потом зашел в комнату, рухнул на кровать и крепко уснул; сегодняшний бесконечно длинный и бесконечно ужасный день закончился.

XIII.

Я проспал, наверное, целые сутки ― без часов на руке время превратилась в абстракцию, не имеющую к моей личной реальности никакого отношения. Мне снились кошмары: я убегал от кого-то, в меня стреляли, я тонул, прятался под машиной и она, вдруг опустившись, раздавливала меня ― в общем, погибал многообразными способами и никак не мог выбраться наружу, в мир бодрствования. Когда я с трудом разлепил глаза, в комнате царил полумрак. С трудом поднявшись ― все тело болело ― я подошел к окну, отодвинул пыльную штору и выглянул во двор. Судя по предзакатному свету солнца, уже вторая половина дня ― вот только какого? Я чувствовал себя так плохо, что не удивился бы, узнав, что мой сон длился целых два или даже три дня. Я ощущал попеременно то озноб, настолько сильный, что приходилось набрасывать на себя все одеяла, что я нашел в квартире, и лежать под ними, стуча зубами, то жар ― и тогда я сбрасывал с себя все и лежал в одном белье, истекая потом. Временами я впадал в блаженное полубессознательное состояние, когда удавалось забыться и уснуть.

Затрудняюсь сказать, сколько времени прошло, пока меня болтало в липком тумане, на границе между полных кошмарами безумных снов и горячечным бредом бодрствования. Но однажды утром я почувствовал , что мне стало лучше. Согласно субъективному ощущению, со дня моего прихода в эту квартиру прошло дня два-три, не больше ― вот только подтвердить это ощущение было нечем. Я даже пожалел о том, что отдал Славе свои часы. Порывшись в шкафах и тумбочках моего случайного убежища, я нашел электронный будильник. Он не работал, в нем не было батарейки.

Рана почти перестала чесаться ― вначале, в первые часы после укуса, я испытывал такой сильный зуд, что с трудом подавлял нестерпимое желание сорвать повязку и раздирать рану до тех пор, пока проклятая чесотка не прекратится. Я все же сдержался, хотя это и стоило мне немалых усилий, поскольку понимал, что забинтовать ногу обратно так же хорошо, как это сделал Слава, не сумею.

Вспомнив о препаратах, которые он заставил меня взять, я вскрыл аптечку и сделал себе укол промедола. Получилось не слишком удачно, я колол себя впервые в жизни; но хуже, по крайнем мере, сразу, не стало. Абсолютно не веря в действенность промедола против зомби-вируса, я следовал, скорее, психологическому суеверию: если у меня есть лекарства, особенно такие, которые нужно принимать по часам ― значит, нужно их принимать. Это вносило в жизнь элемент упорядоченности.

При том, до укуса я уже давно, много лет назад, перестал принимать любые лекарства, и это никак не отразилось на частоте или тяжести случавшихся у меня болезней. Скорее, я стал болеть реже и легче, чем обычно; исчезли осложнения, всегда ставившие врачей в тупик своей неизлечимостью. Вопреки устоявшемуся мнению, прекративший принимать лекарства человек не умирает от первой же простуды, а живет точно также, как и всегда. Привычка не зависеть от лекарств оказалась очень полезной после начала эпидемии. Конечно, я иногда заходил в аптеки, чтобы взять там, например, витамины (абсолютно бесполезные, как выяснилось) или пластыри (полезная вещь), но спустя год сроки годности многих лекарств подходили к концу, а добыть новые было уже негде.

Я давно считал, что все без исключения лекарства, даже официально признанные крайне полезными, действуют исключительно благодаря самовнушению пациентов. Успех крайне прибыльной фармакологической индустрии представлялся мне целиком построенным на своего рода вуду-эффекте: человеку дают препарат, относительно которого создано глубокое и неистребимое убеждение в том, что он реально помогает. Он принимает его ― и выздоравливает, исключительно благодаря вере в то, что препарат принесет ему облегчение.

Я даже видел сайт в Интернете ― когда еще существовал Интернет ― где остроумно обыграли эту идею. Сайт содержал текст с кратким обзором человеческих суеверий, связанных с болезнями и лечением. Обзор включал историю медицины, описание шаманских практик, народного целительства, гипноза и многое другое.

Именно история медицины, от древней до современной, подействовала на меня отрезвляюще: читая, я понимал, что самые прогрессивные методы лечения сегодняшего дня в будущем обязательно будут отвергнуты как ошибочные и даже варварские, как это уже случалось множество раз. Вот только вряд ли случится снова, ведь медицины-то больше нет ― она исчезла вместе со всеми атрибутами цивилизации, хотя должна была спасти человечество, быстро создав эффективную вакцину. По-моему, по телевизору говорили, что вакцину создали ― должно быть, не хватило времени убедить население в том, что она действует.

В конце текста делался вывод, что прием лекарств представляет собой ни что иное, как ритуал, в эффективность которого пациент глубоко верит ― и не более того. Там же приводились списки побочных действий популярных современных препаратов. Создатели сайта предлагали пользователям не покупать лекарств, направив сэкономленные деньги на поддержку их проекта. Взамен они обещали провести виртуальный ритуал, служащий выздоровлению и не оказывающий побочных действий на печень, почки или что-то еще ― в отличие от традиционных препаратов.

Помню, идея показалась мне забавной. На сайте была страница отзывов. Рискнувшие прибегнуть к ритуалу взамен лекарств могли проголосовать; на выбор предлагались лишь два варианта: "помогло" и "не помогло". К моим удивлению и радости, перевес тех, кому "помогло", был огромным. Думаю, авторы сайта хорошо заработали на своей идее ― хотя сейчас их, конечно, уже нет в живых.

Вскоре после укола мне все-таки стало хуже, и это подтвердило мое мнение о вредности лекарств ― хотя кто-нибудь мог бы сказать, что виноват не промедол, а инфекция, пожиравшая меня изнутри. Но никого нет, никто и ничего мне уже не скажет; я лежал в комнате один. Слабость, охватившая меня, была столь сильна, что я не мог пошевелиться. Все, что мне оставалось ― это лежать на кровати и смотреть в потолок. Я лежал, прокручивая в голове события проклятого дня, когда меня укусили.

Как ни странно, думал я не о себе. Мои мысли занимали враги, обрекшие меня на мучительную, нечеловеческую смерть. Точнее, даже не они сами, а то, что я убил их. Именно факт убийства, а не что-то иное, был темой моих размышлений. Как я уже писал, до этого мне никогда не приходилось убивать людей ― зомби не в счет. Мне всегда казалось, что человек, совершивший убийство, переходит в другое качество. Не знаю, смогу ли я это правильно выразить. В нас, людях, ― как, впрочем, и в большинство других видов, особенно хищных, ― природой встроен психический механизм, не позволяющий убивать себе подобных. Может, тут дело в биологии; а может, этот механизм имеет своим источником более высокую инстанцию, не знаю. Если что-то не дает нам убивать себя, как в моем случае, оно же может не позволить нам убивать других.

Когда этот механизм по разным причинам ломается, как ломаются из-за воспитания и давления общества многие инстинктивные структуры, человек становится способен лишить жизни себе подобного. Он превращается в кого-то другого ― отличного от того, кем он был бы, не соверши он убийства. И другим его делает не сам факт убийства, как нарушение табу или религиозных заповедей, ― в своих рассуждениях на эту тему я был далек от морали, ― а то, что в нем разрушен механизм запрета на убийство. Он может никого за свою жизнь и не убить, но внутренняя способность и готовность сделать это служит признаком того, что он ― другой. Не хуже и не лучше прочих людей, разница лишь в том, что некая часть его психики повреждена. Он человек с психическим дефектом, бракованный. И это тоже не хорошо и не плохо, потому что психически здоровых было мало до пандемии, а сейчас их и вовсе нет. Но он ― другой. У него, условно говоря, не такой дефект, как у большинства людей; и это его от них отличает. Я думал, что подобный человек должен иметь совершенно особенный взгляд на мир, свою внутреннюю извращенную реальность, позволяющую ему отбирать чужие жизни и оставаться в согласии с самим собой. Такой субъект казался мне чем-то вроде марсианина, чью внутреннюю логику и чувства обычному человеку никогда не постичь.

До эпидемии я никогда не задумывался, к какому типу людей с этой точки зрения я отношусь ― меня занимали совершенно другие заботы и подобная мысль даже не могла прийти мне в голову. После же, будучи свидетелем страшных вещей, я стал часто размышлять об этом. Судьба хранила меня, за весь прошедший год мне не пришлось убить ни одного человека (нескольких мародеров я все же ранил, но они, полагаю, выжили). Я льстил себе, относя себя к неспособным убивать. И вот в одночасье я превращаюсь в убийцу ― в дефектного и противоестественного человека, согласно моим собственным представлениям. Конечно, я убил, не планируя преступление заранее, холодно и рассчетливо; налицо состояние аффекта; да и первый выстрел произошел нечаянно ― это был несчастный случай; а старшего я убил, защищаясь, иначе он выхватил бы пистолет и застрелил меня на месте. Но факт произошедшего не отменить ― на моих руках, метафорически и буквально, была кровь двух человек.

И что же я после этого чувствую? Ничего! Ни сожаления, ни раскаяния, ни даже радости от осуществленного возмездия. Вообще ничего! Ранив зайца, я переживал сильнее. Быть может и вправду, убийство зомби ― бывших людей и в каком-то смысле тоже гуманоидов ― притупляет со временем все чувства. Когда часто и помногу стреляешь по человеческим фигурам, силуэтам, формам, оболочкам, пустым сосудам ― как их не назови ― у них так же, как у живых людей, льется кровь, повреждаются внутренние органы и разрушается организм. Они даже умирают по-настоящему, если поврежден головной мозг, или что там у них вместо него. Наверное, к этому просто привыкаешь, и перейти потом от стрельбы в зомби к стрельбе по живым людям становится очень легко. Мог ли я из-за этого очерстветь настолько, что незаметно для себя пересек незримую черту, отделяющую нормальных людей от убийц? Или я все же нормальный, а произошедшее ― не более, чем трагическая случайность? Вот и гадай после этого, к какому типу себя отнести.

От размышлений о погибших уголовниках ― теперь я практически уверен, что они были госпитальерами ― я незаметно перешел к себе: своей судьбе и тому, что мне теперь делать. Я не мог выбросить из головы слова младшего о том, что они привяжут меня к дереву и будут наблюдать, как я превращаюсь в зомби, медленно и необратимо. Я все время думал об этом ― не о дереве, конечно, а о неизбежном превращении. Вопрос, который волновал меня, был таков: каким образом намерен я встретить свою смерть?

Я твердо решил не обрывать свое существование принудительно, хотя все возможности для этого были. Я мог застрелиться из пистолета, взорвать себя гранатой или отравиться ― Слава любезно положил мне в рюкзак таблетки, передозировка которых при смешении с другими таблетками (их он тоже положил) приводит к гарантированной и безболезненной смерти во сне. Однако по причине, изложенной ранее, я не собирался ничем из этого воспользоваться. Разве что в самом конце ― когда страдания, моральные и физические, достигнут пределов моей способности выносить их.

Бессильно лежа в кровати, я размышлял над заслонившим весь мир вопросом. В какой-то момент я отвлекся, а потом мысли, по своему обыкновению, потекли собственными причудливыми путями. Затем они исчезли и я впал в медитативное состояние, вызванное медленным ритмом моего дыхания. Я провел в нем, должно быть, немало времени, потому что, вспомнив себя вновь, обнаружил, что солнце село и снаружи стало совсем темно. А очнулся я от мысли, явившейся внезапно откуда-то из глубин моего подсознания; и эта мысль была ответом на мучивший меня вопрос.

Я понял, что есть способ встретить свою смерть так, чтобы до конца остаться человеком ― настолько, насколько это будет возможным. И способ этот крайне прост: я должен проследить и задокументировать, если сумею, те изменения, что произойдут во мне по мере того, как дьявольский вирус сначала медленно убьет меня, а потом превратит в бессмысленно бродящее по земле мертвое чудовище.

В таком исходе было нечто даже не героическое, но, скорее, осмысленное. Делая записи, я смог бы не только принести пользу другим людям, если они найдут их ― но и продлил бы, возможно, тем самым свое существование в качестве живого разумного человека. Может быть, совершая пусть нехитрые, но все же интеллектуальные усилия, я сумею хоть немного отсрочить свою гибель как индивидуума и мыслящего существа. Я читал когда-то, что люди, занимавшиеся до старости интеллектуальным трудом, гораздо дольше сохраняли ясность мысли и те качества, которые делают нас личностями, чем их сверстники, смирившиеся с судьбой и автоматически вставшие на путь физической и умственной деградации. Возможно, аналогия не вполне корректна в силу различий между природами разрушительных сил, действующих на меня и на обычного старика, но я очень надеялся, что она сработает.

Чем больше я над этим думал, тем яснее видел, что такой способ умереть для меня ― идеальный. В нем было достоинство; а это последнее, что могло иметь для меня хоть какое-то значение. Все остальное в своей жизни я безвозвратно потерял.

Был еще один довод в его пользу. Совсем недавно я с увлечением вел дневник, погубленный впоследствии моими врагами. Мне было бы легко возобновить занятие, само по себе приятное и отвлекающее от страха и неизбежных физических страданий. Никто не знает, что испытывает превращающийся в зомби человек; принято считать, что он страшно мучается, прежде всего от физической боли. Я боялся того, что меня ждет, а работа над дневником могла бы занять меня и отчасти сгладить предстоящие страдания.

Обдумав эту идею со всех сторон, я решил, что так и поступлю. Прочие варианты по сравнению с этим выглядели менее цельными, за исключением, пожалуй, самоубийства. Но к нему я всегда смогу прибегнуть, если положение мое станет совершенно невыносимым.

Я уже не раз замечал, что лучшие решения волнующих нас проблем приходят, когда ум молчит. Рациональный разум не способен дать ответ так точно, как это делает интуция, имеющая источником самые глубокие слои нашего подсознания. Жаль, в прошлом я прислушивался к ней нечасто. То, что последнее в моей жизни решение принято в полном согласии с ее безмолвной мудростью, служит мне теперь некоторым утешением.

XIV.

Приняв решение, я немного повеселел и пришел в настолько хорошее расположение духа, что нашел в себе силы поесть. Для осуществления моего плана нужны были две простые вещи: тетрадь и ручка. Этого добра было полно в славином убежище, но там меня занимали другие проблемы, так что теперь придется тратить время на их поиск.

Решив вести дневник, я стал остро ощущать, что единственное, чем я располагаю, мой главный и последний ресурс ― это время. Собственно, так было всегда на протяжении всей моей жизни; самое ценное, что есть у любого человека ― это его время. Но люди обычно не понимают этого и тратят жизнь на чепуху. Я сам поступал подобным образом много лет. И только теперь, когда от смерти меня отделяют несколько дней, или, быть может, недель, я понял эту очевидную истину. Слишком поздно; по-хорошему, ее должны были вбивать детям в головы еще в детских садах.

Перерыв квартиру, в которой ночевал, вверх дном, я не нашел ничего подходящего. В стенке обнаружилось закрытое бюро, в нем лежал ноутбук. Не питая особых надежд, я открыл его и несколько раз нажал кнопку включения. Ничего не произошло, батарея безнадежно разряжена. Более бесполезную вещь, чем ноутбук, сейчас трудно даже вообразить.

Пришлось разобрать баррикаду у двери и выйти в подъезд. Я прошел несколько этажей вверх, найдя пару квартир с незапертыми дверями. Их уже грабили, причем не раз; и все же мне повезло. В одной из них я обнаружил большой блокнот с закругленными краями и ленточкой-закладкой, в другой ― несколько шариковых ручек и фломастеров в ящике письменного стола. Я попробовал расписать их; за год все высохли, кроме одного паркера. Там же я нашел карандаши и лезвие для заточки. Их я тоже взял с собой, на случай, если паркер выйдет из строя. Так странно: раньше с подобным вниманием я относился лишь к оружию; а теперь выбираю письменные принадлежности так, словно от них зависит моя жизнь. Еще я надеялся найти работающие часы, но с этим мне не повезло.

Уже выходя из комнаты, я заметил на полке предмет, привлекший мое внимание. Это была небольшая бронзовая статуэтка на подставке из зеленого камня, изображавшая ангела. Не знаю, почему я остановился возле нее. Может быть, тусклый луч света, проникший сквозь грязное окно, как-то по особому осветил ее. Я смотрел на нее в неподвижности и молчании. И вдруг, словно получив внезапный удар изнутри, вспомнил: я видел ее раньше! Я уже стоял здесь, в этой квартире, в той же самой позе; и точно также смотрел на нее. Это был сон, который приснился мне много лет назад, задолго до эпидемии ― так давно, что я начисто забыл его; но сейчас вид этой статуэтки зацепил что-то в моей памяти и вытянул наружу целый ворох воспоминаний.

Я вспомнил сон целиком, со всем подробностями, словно видел его только вчера: это был жуткий кошмар о том, как наш мир пал жертвой неизвестной болезни, превращавшей людей в одержимых убийством чудовищ! Причем меня тоже заразили и я стал одним из них! Получается, это был сон-предсказание о грядущей катастрофе ― но тогда я этого еще не знал; а потом забыл его так надежно, что не вспомнил даже после начала эпидемии.

Сейчас он вновь ожил в моей памяти. Сон был очень длинным; в нем я провел несколько месяцев в мире, пораженном вирусом зомби и даже сам побывал им. Не буду пересказывать его весь ― он слишком большой. Приведу лишь основные моменты: это зло принесено к нам из параллельного мира ужасным дьяволом; я смог запечатать проход между мирами, склеив из кусков магическую статуэтку ― бронзового ангела на зеленой малахитовой подставке. Это была ненадежная преграда, но, пока я сжимаю ее в руках, наш мир остается в безопасности. Я побывал зомби и понял, что если при жизни человек обладал волей и интеллектом, то он не станет бессмысленным тупым мертвецом, а с большой вероятностью превратится в весьма смышленного зомби, обладающего мотивацией и собственными интересами, посвященными главным образом спасению близких.

Потрясенный этим невероятным, почти мистическим совпадением, я решил взять статуэтку с собой. Она и сейчас стоит на прикроватной тумбочке в спальне, где я пишу эти строки. Иногда я в задумчивости смотрю на нее, будучи не в силах разгадать загадку, которую она таит в себе ― вещь, существующая одновременно в двух мирах, мире яви и мире сновидений.

Мне хотелось остаться в квартире с письменным столом, где я обнаружил ангела. К сожалению, на двери не было внутренней щеколды, а ключа от нее я не нашел. Пришлось спускаться вниз, к месту моих ночевок. Эта нехитрая операция при моей нынешней слабости заняла уйму времени, оставив меня почти без сил. Придя «домой», ― очевидно, эта квартира теперь станет моим последним домом, ― я рухнул в постель и провалился в сон.

Наутро следующего дня ― а может, второго или третьего, кто теперь знает? ― я открыл глаза с рассветом и пением птиц. В голове еще мелькали туманные обрывки бредовых сновидений, но я заставил себя поесть, сделал укол и принял какие-то таблетки, заботливо положенные Славой. Позже я стал считать, что напрасно делал это ― возможно, действие промедола и других препаратов, а также их сочетаниий могло исказить мои ощущения, которые я старался добросовестно описывать. Но в тот момент я просто не подумал об этом. Мне было плохо и я пытался помочь себе всеми средствами, какими располагал, хотя и не слишком верил в их действенность.

После "лечения" я вновь почувствовал себя хуже, поэтому смог начать дневник только к вечеру. Соорудив на кровати нечто вроде кресла из диванных подушек, я устроился в нем и принялся за работу. Чтобы было удобнее писать, я подложил под блокнот пластиковый поднос, найденный на кухне. Первые несколько страниц блокнота были исписаны предыдущим владельцем. Напоминания о делах, звонках и список вещей к предстоящему отпуску казались полной бессмыслицей, не имеющей никакого отношения к реальности окружающего меня мира. Без сожаления я вырвал исписанные листы и кинул на пол. На странице, ставшей теперь первой, нетвердой рукой я вывел: "Дневник Игоря Берника". Затем я перевернул ее, задумался ненадолго и начал писать; усеивая страницы мелкими строчками, я излагал дневнику свою жизнь за прошедший год.

По причинам, упомянутым ранее, мне хотелось вначале восстановить хотя бы в самых общих моментах мой первый ― уничтоженный ― дневник. По большому счету, почти все события, произошедшие со мной, не являются особенными и поэтому не имеют большого значения. Пожалуй, самыми важными были лишь две вещи, и их я узнал от Славы: новые формы, которые приобрела общественная жизнь после эпидемии; и доказанный факт существования иммунитета к вирусу. И все же я посвятил не один и не два, а много дней описанию и других событий, а также своих впечатлений и размышлений. Неизвестный читатель этих строк может быть удивлен тем, что я тратил на них драгоценное время оставшейся мне жизни.