Текст книги "Она назначает жертву"

Автор книги: Сергей Майоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 8

Мысль о том, что квартира друга может представлять для него опасность, пришла в голову Варравина только через час после прибытия в нее. Войдя, он разделся, принял душ и там же, в ванной, тщательно осмотрел свою голову. Не появилась ли за минувшие сутки предательская темная пленка, свидетельствующая о том, что волосы у Романа Алексеевича, он же Николай Федорович, не седые, а черные.

Брить их нужно будет потом. Когда закончится дело. С каким удовольствием он войдет в душ, намылит голову и сдерет с нее эту дурацкую светлую щетину!

Пройдет неделя, другая, и на совершенно лысой голове начнут появляться первые всходы – маленькие тычинки, имеющие цвет родных волос, темные, густые. Минует еще месяц, и они превратятся в спортивную стрижку, ныне весьма модную, почитаемую среди молодежи. Если ему удастся водить за нос ментов около полугода, то любой, кто видел его в этот день в прокуратуре, не узнает ни его внешнего облика, ни внутреннего.

Но сейчас нужно поддерживать идиотский имидж всеми возможными средствами. А измениться – это просто. Нужно стать самим собой, вот и все. Варравин потеряет этот придурковатый блеск в глазах, перестанет морщить лоб и громко разговаривать. Он сроду так не изъяснялся. Превратиться в самого себя гораздо легче, чем в придурка, помешанного на идее о государственном переустройстве.

Еще там, на вокзале, когда мял в руке билет, он сознался себе, что здорово струсил. Но как быть с Мартыновым? Кто накажет сынка Ляписова-старшего и увидит страх в глазах этого папаши? Получается, что председатель суда может всеми возможными средствами защитить своего сына. А вот Варравин не в состоянии сохранить если не жизнь сестры, то хотя бы ее честь. Несправедливо это, ребята.

А вот вам и формальная логика, обещающая сбить с толку прокуратуру и полицию. Следующий поход за справедливостью возглавит именно седой человек с придурковатым взглядом, чтобы потом ни у кого не осталось ни тени сомнения в том, что и первые три трупа – его рук дело. Они искали одного подозреваемого. Через месяц или две недели – как бог карты разложит – у них появится второй. С отличными от первого приметами, с иными манерами.

Он был в их руках. Они познакомились с ним и теперь знают до мелочей, как он выглядит и разговаривает.

Старые приметы забудутся за ненужностью. Все смирятся с тем, что они им привиделись. Будут новые, неоспоримые. Мартынов ответит за подлость, Ляписов-старший увидит перед собой возмездие и ужаснется, его сын, подонок и алкоголик, поймет, что расправа неминуема. Только тогда Зинчук превратится в Варравина.

А Коле-Зине ничего не угрожает. Он тянет трал в Дэвисовом проливе. Любой канадец, выходящий с ним в море, подтвердит, что на момент странных убийств в Старооскольске их старый фрэнд Ник Зинчук был с ними, то есть имел железное алиби.

Вот тогда сотрудники старооскольской прокуратуры действительно одуреют. Кого же теперь искать?!

Вот к чему стремился Варравин. Точно такой же вопрос, только с улыбкой на лице, они задавали тогда, когда была убита сестра. Все возвращается на круги своя.

Ему очень хотелось посмотреть им в глаза, когда они будут спрашивать себя по-настоящему, белея лицами, теряясь в догадках и холодея сердцем. А та минута на вокзале – это нервы. Варравин никогда не убивал людей. Вот от чего слабость. Но больше ее уже не будет.

«Что, никого нет дома? – подумал Лисин, не услышав шагов за дверью. – Николай Федорович, наверное, пошел искать причины несовершенства государственного устройства России. Знать бы, где они и Зинчук, который их ищет. Страну мы тогда все равно не усовершенствовали бы, но преступник был бы найден».

– Будем ждать? – спросил Сидельников, возвращая в кобуру пистолет.

– Ждать, конечно, можно, – согласился Юштин. – Но было бы глупо просидеть в засаде сутки. Может, Зинчук сейчас в туалете или спит, а потому и не открывает дверь?

Сидельников провел лукавым взглядом по лицу Лисина.

Тот все понял и приказал:

– Делаем так. Гасилов – на улицу, будешь страховать на свежем воздухе. Посидишь у соседнего подъезда на лавочке. Сидельников – наверх, Юштин – на четвертый этаж. Я беседую с соседями.

Гасилов спустился и хлопнул входной дверью. После этого Сидельников не пошел наверх, а Юштин не спустился этажом ниже. Все происходило далеко не в лучших традициях советского и российского сыска и следствия.

Сидельников вынул из кармана любопытный предмет, похожий на пилочку для ногтей и на медицинский инструмент, и стал производить действия, которые осуществляет грамотный домушник, желающий проникнуть в закрома зажиточного буржуя.

Первый замок открылся легко, словно это был крючок, поддетый куском проволоки. Ригель щелкнул и отошел в сторону.

– Влево попробуй, – шепотом советовал Юштин Сидельникову, видя, что с верхним запором у того возникли очевидные затруднения.

– Запомни раз и навсегда, капитан! – Сидельников покряхтел на манер Лисина, и язычок английского замка щелкнул. – Все – ты слышишь?! – абсолютно все замки открываются только вправо. Прежде этот умник работал по линии угонов автотранспорта, – объяснил он следователю, пряча походный набор в карман.

– А ты раньше по какой линии работал? – Лисин улыбнулся.

– Да так…

– Я спросил, – напомнил Лисин, заходя в квартиру.

– Квартирные кражи. Пять лет.

Гром грянул неожиданно, как ему и положено. Страшный грохот разорвал тишину квартиры, вылетел в открытую дверь и наполнил подъезд. От косяка отщепилась щепа, хрястнула и вылетела наружу.

Лисин успел отшатнуться. Если бы в него угодила пуля, он вылетел бы в коридор точно так же, как и половинка облицовочной дверной планки. Калибр оружия, судя по всему, был большой. Его мощь явно превышала отечественные образцы.

Вторая пуля разбила электросчетчик, вышибла в коридор голубой искрящийся сноп величиной с огромный детский шар и разметала по всей прихожей пластмассовые и металлические ошметки.

Укрыться было негде, поэтому два сотрудника МУРа и Лисин отскочили от двери. Третий выстрел был бы точен, если бы в проеме кто-нибудь стоял. Пуля ударила в дверь напротив и выбила из дерматиновой обшивки пыльное облако.

За ней раздался грохот. Там явно кто-то упал. Вот вам плоды русского любопытства. Наши граждане обожают бежать туда, где стреляют, и смотреть на происходящее. Уверенность в том, что их-то пуля точно не коснется, иногда заставляет таких людей отправляться в больницу или в морг.

– Зинчук, сукин сын! Это ты, что ли?! – прокричал Сидельников, наблюдая за тем, как Лисин, пользуясь секундным затишьем, проскочил в прихожую и нырнул в кухню.

Ответом капитану был очередной выстрел. Огромный кусок штукатурки, совсем недавно нежно вмазанный в стену рукой строителя, отвалился и оголил скелет перегородки, сделанной из перекрещенных реек.

– Не знаю, Зинчук ли там, но перед нами отъявленный сукин сын. Это точно! – прорычал Юштин, трижды вмазав пули в глубину нескончаемого коридора дома точечной застройки. Странно, но именно этот не слишком интеллектуальный поступок капитана МУРа заставил замолчать грозное оружие.

– Дом окружен, дурак! – прокричал Сидельников. – Выбрасывай ствол в коридор и выходи. Я все прощу!

В квартире зависла тишина. Высокие договаривающиеся стороны молчали. По полу, на котором не в очень удобных позах залегла следственная группа, странно потянуло холодком.

– Он открыл балкон или окно, – сказал Лисин, прикидывая, какой ущерб может причинить стрелку прыжок с пятого этажа.

По его прикидкам выходило, что максимальный. Здешний дворник оказался работягой, не в пример тому, который ухаживал за территорией, прилегающей к прокуратуре. Асфальт и газоны были очищены от снега, ближайший сугроб находился на расстоянии не менее десяти метров. Лисин это заметил, когда они подъезжали к высотке, огибая ее. Сейчас он был уверен в том, что стрелок, сколь бы ловким он ни был, вряд ли повторит легендарный олимпийский прыжок Боба Бимона, совершенный в далеком шестьдесят восьмом году.

Сидельников решился; выставил перед собой «глок», пересек коридор и юркнул в спальню. Его место тут же занял Юштин.

Выдержав паузу, Сидельников влетел в зал, и лицо его побелело от напряжения. Выстрела не последовало, и Юштин уже спокойно подошел к проему двери.

– Два капитана! – сыронизировал Лисин, входя и рассматривая комнату.

Путь его пролегал к распахнутой балконной двери. По пути он прихватил стул и с размаху врезал им в окно, прилегающее к балконной двери. Если кто-то решил глупо пошутить и замереть там с базукой в руке, то этот звук заставил бы его подскочить. Но стул ввалился на балкон и глухо застучал ножками по бетонному полу.

Важняк бросился к перилам, высунул голову и тут же отскочил на исходную. Таков старый проверенный способ изучить обстановку вокруг и сорвать нервы тому, кого ты преследуешь. Словно в подтверждение этой теории, выстрела в упор не последовало.

Зато следователь краем глаза заметил странную картину, заставившую его уже спокойно перегнуться через перила и закричать:

– Зинчук, вы меня начинаете отчаянно раздражать!

Николай Федорович Зинчук – теперь Лисин мог заявить об этом уже с полной уверенностью – спускался по водосточной трубе, как охотник за кокосами с пальмы.

– Где Гасилов? – не поворачиваясь, спросил Лисин у Сидельникова, будучи уверенным в том, что вопрос излишен.

По его мнению, Гасилов сейчас должен был встречать Зинчука на том месте, где труба выгибается в сторону, словно кончик слоновьего хобота.

– Я здесь.

Этот голос заставил Лисина похолодеть. С несвойственным ему проворством он развернулся на сто восемьдесят градусов и увидел прокурора отдела по надзору за соблюдением федерального законодательства. Тот стоял, розовея щеками, заполненными адреналином. Телом и душой он всецело принадлежал Лисину.

В конце коридора слышался яростный топот – это мчался на улицу Юштин. Ботинки Сидельникова свой лихорадочный марш уже отстучали. Он увидел Гасилова первым и немедленно помчался на улицу.

– Ты что здесь? – Лисин пожевал губами и почувствовал, как откуда-то снизу – дай бог не из мочевого пузыря! – к его голове подступала горячая лава. – Я где велел тебе находиться?!

– Так это… стреляли.

– В Палестине постоянно пальба идет. Ты почему туда не отправляешься?!

– Я помочь хотел, – залившись свекольным цветом, пробормотал Гасилов.

В его жизни было аж два потрясения, связанных со стрельбой и погоней. Первый раз это случилось, когда он вышел из коридора и попал под пулю «прокурорского палача», второй – сейчас. Спеша наверх после первого же выстрела, он хотел искупить слабость духа. Она подмяла сотрудника прокуратуры в тот момент, когда в его глаза уставился дульный срез «ТТ».

Сейчас его душу залило невероятно гадкое чувство. Он понял, что снова оказался бесполезен.

– Ладно, забыли. Ты же не струсил, верно?

Гасилову хотелось лечь и умереть.

– Знаю, не струсил. Просто ошибся. – Важняк потрепал молодого человека за плечо и подтолкнул его к выходу. – Будем надеяться, что звание кандидата в мастера спорта по легкой атлетике Юштин получил не случайно.

Бегал он и вправду хорошо, но при этом не смог догнать Зинчука. Когда муровцы выбежали на улицу и обогнули дом, ни на трубе, ни рядом с ней того уже не было. Юштин помчался в сторону остановки общественного транспорта, но уже через минуту кое-что понял. Если бы Зинчук рванул в этом направлении, то он его уже давно не только увидел, но и догнал бы. Сидельников, припустивший в обратную сторону, тоже вернулся ни с чем.

Он приблизился к водосточной трубе, сыгравшей роль лестницы для беглеца, потрогал ее и изрек:

– На совесть делали. Я вот, помнится, по такой же в Москве, на Сафоновской улице на третий этаж лез, так обломилась, сволочь. Молдавские гастарбайтеры, наверное, лепили.

Сказано это было с уважением. Капитан еще раз похлопал по трубе, отошел в сторону, потом вдруг развернулся, сделал два шага обратно и изо всей силы врезал ногой по металлическому хоботу. По трубе взметнулось эхо, на уровне второго этажа послышался хруст. Несколько колен жестяного цилиндра вылетели друг из друга и осыпались к ногам муровца.

– Тебе где было приказано стоять, прокурор?!

Гасилов промолчал.

Николай Зинчук, теперь уже совершенно очевидный подозреваемый по делу об убийстве сотрудников прокуратуры, исчез.

К дому, вереща сиреной, приближался полицейский «уазик». Следом за ним, торопясь и безмолвно поблескивая сиреной, катились «Жигули». Наверное, в целях экономии начальником ГУВД отдан приказ выезжать по звонкам граждан на двух машинах – одна звучит, вторая светит.

Лисин понял, что «Волга» стоит боком и полицейские, выбежавшие из машин, не видят ее номеров. Он вытянул из кармана пиджака удостоверение и устало положил руку с ним, распахнутым, на приоткрытое стекло дверцы. Следователь уже убедился в том, что в Старооскольске происходили странные события. Кто даст гарантию того, что эти шестеро в бронежилетах не расстреляют из автоматов «Волгу» с четырьмя пассажирами раньше, чем те заговорят о корпоративной этике?

– А стрелок из него не очень, – констатировал Юштин, устраиваясь на заднем сиденье как на лавке. – Для человека, прошедшего Афганистан.

– Да, – ядовито заметил Сидельников, наблюдая за перемещениями полицейских от дома к подъезду. – Сейчас только это и может доставлять всем нам глубокое удовлетворение.

– Он не хотел нас убивать.

Взгляды всех членов следственной группы устремились к следователю. Он крепко сжимал в зубах сигарету, и данное обстоятельство наталкивало его подчиненных на мысль о том, что эти слова им послышались.

– Он стрелял мимо нас, – повторил Лисин, и теперь членам группы стало ясно, что сверхъестественные силы в события не вмешивались. – Тебя, Игорь, Зинчук мог убить дважды с расстояния в пять метров. Один раз он мог легко прикончить меня, и еще один раз – Юштина. Этот человек не желал нам смерти, и только по этой причине мы живы. Не знаю, кто заходил в гости в старооскольскую прокуратуру и сознательно определял цели, да только Зинчук стреляет действительно выборочно. По какой-то непонятной системе, известной одному лишь ему. – Следователь оглядел напряженные лица спутников и добавил: – Пока это единственный факт, который связывает «прокурорского палача» с Зинчуком.

В прокуратуре, куда они вернулись, царило подозрительное затишье. Горбунов сидел у себя в кабинете, и по всему чувствовалось, что он был оставлен за старшего. Мартынов отсутствовал, и никто не знал, куда он уехал. На третьем этаже, как и на двух остальных, шла привычная работа. Было похоже на то, что о недавнем происшествии все уже забыли.

Но это только на первый взгляд. Поднимаясь в кабинет прокурора, любителя сотрудничества со СМИ на платной основе, Лисин ловил на себе быстрые, скользящие, словно облизывающие выстрелы глаз. Сотрудники этого ведомства, уже не уверенные в своей защищенности, словно спрашивали: когда же? Ты на кого работаешь?

Лисин не встретил ни одного человека, который показал бы ему взглядом на свой кабинет – пойдем, дескать, поговорим. Чай, мол, у меня не очень, но я под него расскажу весьма любопытную историю. Лисин шел, смотрел в лица встречных и понимал, что такой словоохотливый тип ему не подвернется. То ли не время, то ли люди не те.

– Ты готов информировать группу? – Вопрос следователя был адресован капитану МУРа, уже усаживающемуся на привычное место и придвигающему к себе стопку папок с делами.

– Да. Только не помню, на чем остановился. Труба водосточная, мразь, покоя не дает.

Гасилов, уже готовый вступить в перепалку с опером, смело посмотрел ему в лицо, но так и не увидел взгляда, бросающего вызов.

– Ты закончил тем, как Варравин, брат Лилии Чеховской, сходил в ГУВД, где ему пообещали рассмотреть дело в течение следующих двух месяцев. Но я все забываю спросить, ты эти материалы просмотрел до конца?

– Я не сканер, – признался капитан. – На столе аж восемь папок. Вы сутки общались с господами Мартыновым и Тульским. За это время мне удалось просмотреть одну из них.

– И какие выводы?

– Делать их – ваша стихия. Я обязан доложить суть.

– Справедливо, – заметил Лисин, морщась, как от зубной боли.

Он не любил таких заявлений, однако хорошо помнил, какую задачу ставил Сидельникову. Она звучала именно так: прочесть и доложить.

«Это ему труба покоя не дает. Точнее сказать, Гасилов с трубой».

– Еще один вопрос, Игорь. Откуда такие подробности? Ты что, додумываешь за авторов этих трудов? – Лисин кивнул на папки.

– Никаких фантазий, – запротестовал Сидельников. – Варравин оказался парнем душевным. Он записывал все, что видел и слышал. Дословно. Лучший образчик свидетеля.

– Ну, тогда начинай.

– После своего первого визита в полицию…

От своего первого визита в полицию Варравин отходил душой и телом неделю. Он не смог выждать положенный срок и снова направился к следователю.

Каково же было его удивление, когда тот же человек, сидящий в том же самом кабинете за тем же самым столом, сообщил ему, что расследование не принесло желанных результатов. Дело приостановлено, убийца не установлен. Следователь выразил соболезнование брату погибшей женщины.

Тогда Варравин поступил иначе. За день до бессмысленного похода к следователю он сидел в комнате, наматывал на вилку спагетти и краем глаза смотрел телевизор, где транслировались общероссийские новости.

Во весь экран демонстрировалось сосредоточенное лицо Генпрокурора страны. Варравин оставил в покое кетчуп, взял пульт и включил звук на максимум.

«Часто мы сталкиваемся со случаями латентной преступности, – говорил Генеральный прокурор. – Они остаются безнаказанными по простой причине. Сотрудники правоохранительных органов не желают заниматься данной категорией преступлений».

Генеральный прокурор выдержал паузу, поправил очки и посмотрел куда-то в зал. Наверное, он точно знал, где сидит сотрудник правоохранительных органов, не желающий заниматься раскрытием упомянутых преступлений.

«Граждане сообщают о фактах правонарушений и преступлений, а лица, призванные их защищать, отправляют заявления в стол. Безнаказанность криминально настроенных элементов нашего общества порождает недоверие добросовестных граждан. За прошлый год из числа ранее совершенных раскрыто…»

Варравин не стал слушать дальше. Он отодвинул ногой стул со снедью, выключил звук и решил, что в полицию все-таки сходить нужно. Ответ прыщавого следователя с пушком над верхней губой был ему известен заранее, но посетить этот кабинет с кислым запахом табака и слежавшихся бумаг необходимо. Чтобы сказать в лицо, открыто и честно…

– Вы занимаетесь укрывательством, не желаете ссориться с властью и вести следствие по откровенно резонансным делам. Я буду жаловаться на вас в прокуратуру.

– Пошел вон, – ничуть не расстроившись, бросил следователь и захлопнул дверь перед носом Варравина.

С довольной улыбкой Роман Алексеевич двинулся по коридору к выходу.

– Я забыл сказать, – произнес ему в спину следователь, появившийся в дверях. – Можете жаловаться. Это ваше право. Напоследок хотите совет?

Варравин заметил, что в обращении следователя отсутствует привычная презрительная нотка, подумал и вернулся к двери кабинета.

– Настоятельно советую вам прекратить проявлять такую настойчивость. Проку не будет, а неприятностей наживете.

– Вы трус.

Следователь вздохнул, покачал головой:

– Теперь точно вижу – наживете. – Он закрыл дверь.

Следователь трус. Варравин знал это, отправляясь с готовым письмом к прокурору города. Он изложил все так, как было и есть. Рассказал о предсмертных показаниях сестры, о низости сотрудников ГУВД, притормозивших расследование в страхе перед чином председателя суда, и о собственных наблюдениях.

Но это письмо не для почты. Оно слишком серьезное, чтобы доверять конверт синему металлическому ящику. Поэтому в холле заведения прокуратуры Варравин осмотрелся и подошел к стенду с указанием дней и часов приема граждан городским прокурором Мартыновым А. С.

Выяснилось, что к тому можно было попасть по четвергам, с 10.00 до 13.00. Варравин точно знал, что нынче среда.

Он приблизился к тетке, которая сидела за перегородкой из матового стекла, и спросил, едва доставая до верхнего среза окошка:

– Будьте любезны, как зовут прокурора?..

– Их тут море, – был ответ. – Какого именно?

– Городского, Мартынова.

– Андрей Сергеевич, – ответила тетка и тут же занялась делом – кто-то позвонил ей по телефону.

Дождавшись четверга, Роман Алексеевич просмотрел текст письма, которое всю ночь редактировал, вносил новое, разумное, удалял написанное наспех. С чистовиком, увеличившимся на два листа, он отправился по известному адресу. У крыльца серого дома с белыми колоннами Варравин отряхнул брюки, вынул из сумки губку для обуви и отполировал туфли. Полицейские, стоявшие на входе, осмотрели его сумку и убедились в том, что в ней нет ничего, кроме письма в полиэтиленовой пленке и этой самой губки.

С дрожью в душе, надеждой в сердце и уверенностью в чистоте собственных помыслов Варравин дождался своей очереди и вошел в просторную приемную, пахнущую полиролью. За столом сидела женщина лет тридцати, весьма приятной наружности. Варравин даже подмигнул ей и тут же устыдился своей пошлости. В этот момент, когда справедливость должна была восторжествовать, он плохо себя контролировал. Все люди, работающие в этом здании, казались ему непорочно зачатыми.

Прокурор выглядел человеком степенным, понимающим цели, поставленные перед ним. В полном соответствии с присягой, данной им, он был готов вести непримиримую борьбу со всеми проявлениями нарушения закона, кем бы они ни совершались. До победного конца!.. Так написано в клятве. Варравин перед визитом купил брошюру, посвященную закону о прокуратуре.

Вместе с этим прокурор выглядел несколько уставшим, и понять его было нетрудно. Полтора часа общения с гражданами – это вам не шутка.

Но он был приветлив и вежлив. Вежливым Мартынов остался, а вот насчет приветливости вышла штука. Она куда-то делась, когда Андрей Сергеевич, государственный советник юстиции, дочитал письмо.

– М-да, – сказал он и посмотрел на Варравина так, словно тот принес явку с повинной. – И чего же вы в конечном итоге хотите от прокуратуры города?

– Я в конечном итоге хочу справедливости, – заявил Варравин. – Чтобы прокуратура поступила… – Он хотел сказать «по совести», но тут же вспомнил, что ни в одной из пятидесяти четырех статей закона о российской прокуратуре, изученных им этой ночью, не встретил такого слова. – По закону. Полиция ничего делать не хочет.

– Ну-ну, не преувеличивайте, – возразил прокурор. – Хорошо, – вдруг сказал он, прикрепил к письму белый чистый бумажный квадратик. – Мы разберемся. У вас все?

– Пожалуй.

– Тогда всего хорошего. Удачи. Спасибо за сигнал.

Теперь все будет по-другому. Брат убитой женщины был в этом уверен.