Текст книги "Золотые эполеты, пули из свинца"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Браконьера звали Грицко Круком, по национальности он был русином – есть такой невеликий славянский народ, живущий в Восточных Карпатах и Галиции. Изъяснялся он на жутковатом суржике, малопонятной смеси диалектов, в которой присутствовали русский, малоросский, польский и даже, кажется, румынский языки.

Австрийцев и немцев Гриц, как и все русины, на дух не переносил, а к русским относился с величайшим пиететом, как к посланцам Божьим и будущим освободителям. Правда, на Ибрагима и прочих горцев он косился с опаской: никак те на русских не походили. То ли дело паны офицеры!

– Звиняйте, ласкавы шановны панове, шо втик, – мял он свой невообразимый головной убор, – спужался!

Фортуна улыбнулась поручику Голицыну: Крук оказался жителем окраины того самого Збаража, на станции которого, по данным аэроразведки, находился бронепоезд. Мало того, расспросив словоохотливого русина, очень желавшего помочь русским офицерам, выяснилось, что час тому назад он видел бронепоезд своими глазами.

– Вин посейчас тамотка! – уверял Гриц.

Русин сам вызвался показать место, где лес подходит почти вплотную к железнодорожному полотну. Голицын его предложение с благодарностью принял.

Оказавшись на месте, поручик обратил внимание Гумилева и Щербинина на рельсы, по которым пойдет бронепоезд, если ему предстоит двигаться в сторону линии фронта. Рельсы были уложены в две колеи, а невдалеке над ними возвышался мост-виадук узкоколейки, в мирное время обслуживавшей вывоз древесины с лесозаготовок.

– Есть план, – коротко сказал Голицын, кивком головы указав в сторону моста.

– Кажется, я догадываюсь, князь, какой именно, – довольным тоном отозвался Гумилев.

Щербинин промолчал. Он разговорчивостью не отличался.

14

Верстах в пяти ниже по течению от места ночной переправы отряда пластунов через Стырь двое австрийских артиллеристов-ездовых мыли в небольшой заводи своих першеронов, а заодно купались сами: жара установилась с самого утра.

Картина была мирная, прямо идиллическая, точно нет никакой войны. Тяжелые, блестящие от воды туши довольно фыркающих тяжеловозов, кусты зеленеющего тальника на берегу, щетина камыша, с которой то и дело снимались громадные бирюзовые стрекозы. Плеск речной воды, брызги, драгоценными камнями вспыхивающие в солнечных лучах, смех довольных ездовых.

Вдруг один из австрийцев заорал, точно на рака под водой наступив. Напарник бросился к нему и тоже не смог удержать испуганного вскрика: под самой поверхностью спокойной воды, лицом вверх, плыл утопленник.

Ездовые было рванулись на берег, но тут же оба остановились, пересиливая страх и отвращение. Так бы, конечно, плыви труп дальше, но… Но оба заметили, что на утопленнике была надета австрийская офицерская форма!

Труп вытащили на берег и тут же заметили торчащий в горле мертвого поручика кинжал. Ого! Это не шутки! Один из ездовых остался охранять страшную находку, другой поскакал в свою часть, благо располагалась гаубичная батарея недалеко.

Не прошло и получаса, как на берегу показались австрийские военные жандармы. Старший из них аккуратно извлек кинжал из горла утопленника, внимательно осмотрел его, пожал плечами и коротко скомандовал что-то.

Связь в австрийской армии была налажена весьма неплохо, поэтому еще через полчаса о том, что в реке Стырь обнаружен труп австрийского поручика с кинжалом в горле, стало известно в штабе галицийской группировки в Лемберге. Военные жандармы сработали оперативно, по аппарату беспроволочного телеграфа в Лемберг ушло детальное описание кинжала и надписи на бронзовой пластинке, по буквам.

Франц Конрад фон Гетцендорф, пребывавший в этот момент в Лемберге, вызвал к себе начальников разведывательного и оперативного отделов штаба и двух младших офицеров, экспертов, хорошо знающих русский язык. «Подарочек», принесенный речным течением, сильно обеспокоил его: если бы несчастный поручик погиб от пули, осколка, наконец, попросту утонул, ничего особенного в этом не было, на то она и война, передний край! Но кинжал? Да еще с явно русской надписью золотой гравировкой?.. Это наводило на крайне неприятные мысли.

– Что означает эта надпись? – раздраженно спросил Франц Конрад фон Гетцендорф. – И что вы можете сказать об этом оружии?

– Отличный кинжал, – отозвался один из экспертов. – Такие обычно носят уроженцы российского Кавказа. Лезгины, осетины, черкесы, аварцы. Кинжал сделан недавно, вероятно, на заказ: он точно копирует особенности традиционного оружия горцев. Дорогая вещь! Вот, посмотрите, герр Гетцендорф, здесь клинок характерно сходится на конус, а на переходе к рукоятке…

– Оставьте детали! – раздраженно перебил эксперта начальник австрийского Генерального штаба. – Главное мне понятно. Что с надписью?

– Она гласит: «Фельдфебелю Ибрагиму Юсташеву от генерала Каледина. За примерную доблесть и неустрашимость», – сказал второй эксперт. – Видимо, это наградное оружие.

Конечно же, Франц Конрад фон Гетцендорф прекрасно знал, что генерал Каледин командует 8-й ударной армией Юго-Западного фронта.

– Осмелюсь доложить, господин генерал, – продолжил эксперт, – что стилизация кинжала под старинные кавказские образцы и… э-э… имя вкупе с фамилией того, кто был награжден… Юс-та-шев. Ибрагим – да, такое имя часто встречается на Северном Кавказе. Я полагаю, что этот фельдфебель – из горцев.

– Я тоже так полагаю, – пробурчал в густые усы начальник разведотдела. – И мне это очень не нравится. Заметьте, господа: труп совсем свежий, по данным жандармерии, он пробыл в воде не более трех-четырех часов.

– Можете идти, – отправил экспертов фон Гетцендорф. Он понимал причину тревоги главного разведчика фронта.

– Горцы служат у русских, главным образом, в отрядах пластунов. Это диверсанты, – сказал толстый одышливый начальник оперативного отдела, дождавшись, когда за младшими офицерами закрылась дверь. – Мы от них натерпелись, взять хотя бы недавний взрыв склада боеприпасов. Совершенные дикари, варвары! И если сейчас отряд этих головорезов проник на нашу территорию, в оперативные тылы…

Он не стал договаривать фразу, только головой покачал сокрушенно.

– Скорее всего так оно и есть, – подал реплику начальник разведывательного отдела. – Тогда становится понятным внешне бессмысленный ночной артналет через речку Стырь.

– Вы хотите сказать, что это являлось акцией отвлечения? – нахмурился фон Гетцендорф.

– Да. Под прикрытием артналета, во время завязавшейся артиллерийской дуэли, которая, кстати, просто не могла иметь сколько-нибудь разумного тактического обоснования, русские переправили на наш берег пластунов-диверсантов. Боюсь, что теперь их отряд движется в глубь наших тылов. Вот только с какой целью?

– Мало ли? Уж конечно, не с целью одарить нас букетами роз. Еще что-нибудь взорвать. Разгромить один из наших полевых аэродромов. Перерезать рокадную железнодорожную ветку. Разрушить узлы связи. Освободить своих военнопленных. Захватить в плен или убить кого-нибудь из наших старших офицеров, – недовольным тоном произнес фон Гетцендорф. Про себя он подумал, что русские могли каким-то чудом прознать о готовящейся Рудольфом Хейзингером акции и теперь решили принять контрмеры. Конечно, делать столь далеко идущие выводы на основании всего-то одного трупа с кинжалом в горле и бессмысленного артналета русских минувшей ночью – не совсем корректно. Но сейчас, полагал фон Гетцендорф, тот случай, когда лучше пересолить, чем недосолить.

– В любом случае группу диверсантов следует возможно быстрее обнаружить и уничтожить, – резюмировал начальник австрийского Генерального штаба.

Еще через полчаса об отряде русских пластунов-диверсантов были оповещены все отделения военной жандармерии на территории Галиции. Для поимки пластунов был отправлен специальный отряд: рота австрийцев под командованием капитана. Одновременно во все военные службы Восточного (или Русского) фронта была разослана шифрограмма с приказом незамедлительно сообщать обо всем подозрительном и усилить бдительность. Удвоить караулы, поставить новые секреты…

15

На Лемберг опускались нежные сиреневые сумерки. Солнце уже зашло, но закатное сиянье еще окрашивало западную сторону горизонта желто-багровым светом. Казалось, там, над Карпатами, никак не может погаснуть горн огромной небесной кузницы. В мягком вечернем воздухе сильнее запахли цветы розовой маньчжурской акации и жасмина.

Парадный подъезд лембергского театра был ярко освещен, по сторонам крыльца, ведущего к дверям подъезда, сидели гривастые каменные львы с глупыми и добродушными мордами – символ города.

Фридрих Венцлов не ошибся: сегодня в театре был аншлаг, желающих послушать и посмотреть «Волшебную флейту» Моцарта в исполнении знаменитой венской труппы оказалось более чем достаточно. К театру то и дело подъезжали экипажи, по лестнице поднимались дамы в вечерних платьях, сопровождаемые мужчинами в строгих гражданских костюмах и мундирах. Среди мужчин было много австрийских офицеров.

«Опель Кадет» подполковника с денщиком Венцлова за рулем тоже остановился недалеко от театрального подъезда. Бледный Фриц галантно подал руку Магде фон Дроттнингхольм, они под одобрительными взглядами каменных львов поднялись по лестнице и вошли в фойе.

Там было уже многолюдно, сегодня в театре собрался весь бомонд Лемберга: приезд знаменитой Венской оперы – событие в светской жизни. Среди фланирующей и обменивающейся любезностями публики расположился в фойе и фотограф местной газеты со своей неуклюжей треногой, на которой был закреплен похожий на миниатюрный гроб ящик камеры. Правой рукой фотограф сжимал магниевую вспышку. Он нырнул под черное покрывало, приник глазом к окуляру своего аппарата и приготовился снимать.

Увидев изготовившегося к работе фотографа, Магда фон Дроттнингхольм чуть заметно поморщилась: ей несомненно не хотелось попадать на страничку светской хроники лембергской газетенки.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – сказала она своему спутнику нарочито капризным тоном, – лучше будет, если мы сразу пройдем на места.

Фридрих Венцлов кивнул, и они поднялись на второй этаж; там австриец, будучи поклонником Терпсихоры и Мельпомены, снимал именную ложу.

Опустившись в кресло, Магда принялась рассматривать зрительный зал в отделанный перламутром театральный бинокль, который достала из сумочки. До начала спектакля оставалось менее пяти минут.

За несколько мгновений до того, как в театральном зале погас свет, Магда заметила, что из ложи напротив кто-то, в свою очередь, направил на нее бинокль. Женщина зябко повела плечами: постороннее внимание почему-то было ей явно неприятно.

Зазвучала увертюра, и вот уже прекрасная музыка Моцарта и дивные голоса зачаровали зал, заставив публику на время забыть о войне и прочих невзгодах.

В антракте Магда фон Дроттнингхольм не захотела покидать ложу; Бледный Фриц, желая угодить даме, решил сходить в буфет, чтобы принести ей монпансье и сельтерскую воду. На выходе из ложи Венцлов чуть не столкнулся с худощавой темноволосой барышней в облегающем зеленом платье. Для австрийки или полячки у нее был неожиданно узкий разрез глаз.

– Наташа, милая! – на русском языке радостно воскликнула незнакомка в зеленом платье, чуть ли не кидаясь на шею Магде. – Вы в Лемберге?! В такое время? Какими судьбами?

Магда фон Дроттнингхольм с недоумением посмотрела на барышню в зеленом.

– Извините, я не понимаю языка, на котором вы говорите, – Магда пожала плечами. Однако на ее лице вспыхнули пятна румянца, правда, практически незаметные в полусумраке ложи.

– Как не понимаете? – заслышав ответ, удивленная барышня в зеленом платье тоже перешла на немецкий, на котором она говорила с заметным акцентом. – Разве вы не Вяземская?! Мы же с вами учились вместе на курсах, я – Лида Татищева, вспомните!

Магда фон Дроттнингхольм вспоминать, однако, не спешила…

Но стоило Фридриху Венцлову, который торопился в буфет – дамы сами разберутся с недоразумением, – прикрыть за собой дверцу ложи, как ее поведение разительным образом изменилось.

– Лидочка, тише, ради всего святого! – проговорила она по-русски полушепотом, но с такой экспрессией, что фраза прозвучала восклицанием. – Я тебя, конечно же, узнала, но я здесь, в Лемберге, тайно!

И в самом деле Наталья Вяземская, назвавшаяся в целях конспирации Магдой фон Дроттнингхольм, сотрудницей гуманитарной миссии Красного Креста, сразу узнала свою бывшую однокашницу по Бестужевским курсам Лидию Татищеву, еще когда заметила, что кто-то разглядывает ее в бинокль из ложи напротив. Это как раз и была Лидочка; она не слишком изменилась за последние три года. Наталья сразу вспомнила, что перед самой войной Лидочка вышла замуж за польского банкира Станислава Ружинского, проживавшего именно в Львове. Это был брак по расчету. И расчет оказался редкостно точным – стоило посмотреть, какой ухоженной и довольной выглядела пани Ружинская.

Лидочка Татищева была глупа, как пробка. Такое, по крайней мере, сложилось о ней мнение у Натальи Вяземской в пору их знакомства и совместного обучения на Бестужевских курсах. Но была Лидуся смазливенькая, с хорошей фигурой и спокойным, ровным характером. Пока молчит – вполне терпима. Даже привлекательна. Каждый год, чуть ли не со дня поступления на курсы, Лидочка собиралась замуж. Но неудачно.

Пока ей, наконец, не повезло: вислоусый степенный поляк, набитый деньгами под завязку, влюбился в прекрасную паненку Татищеву, что называется, по уши, женился на Лидочке и увез ее в Галицию.

Теперь Львов находился на вражеской территории, назывался Лембергом, шла война, и встреча с подругой-бестужевкой была способна здорово повредить Вяземской, открыть австрийцам, кто она такая на самом деле. Лидочка могла подвести Вяземскую не со зла, просто по природной дурости.

Наталья и так безумно рисковала, сунувшись на территорию, оккупированную австрийцами, под чужой фамилией и с липовыми документами сотрудницы Международного Красного Креста. Достать эти документы стоило Вяземской немалых денег и еще больших нервов. Солидная сумма ушла и на приобретение подарков, «наборов помощи» для пленных, которые якобы послал в галицийские лагеря Красный Крест. Но деньги в семействе Вяземских считать не привыкли…

– Натуся, но что ты делаешь здесь, в Лемберге? – придушенным шепотом спросила Лида, глаза которой только что из орбит не вылезали от любопытства.

Пришлось объясняться.

– Я тебе все расскажу, но это – страшная тайна! – Наталья приложила палец к губам. Лидочка торопливо закивала: мол, понимаю, буду нема, как могила. Любопытство пани Ружинской достигло болезненной степени: еще будучи Татищевой, Лидочка обожала тайны и секреты. Тем паче страшные!

– Я ищу своего жениха, графа Щербинина, – тихо продолжала Наталья. – Он воевал на австрийском фронте и пропал без вести два месяца тому назад. Я не верю, что Владимир погиб! Вдруг он в плену?

– Твой жених офицер? Пропавший без вести? Ой, как романтично! Но, постой, Натуся, ведь пленным разрешена переписка. Да, я знаю, их письма цензурируются, но уж сообщить тебе о том, что жив и попал в плен, твой жених мог, разве не так?

Наталья закусила губу: глупенькая Лидочка угодила в больное место. Сообщить ей, своей невесте, что жив? То-то и оно, что мог, но вот хотел ли? И если нет, то по какой причине – вот это волновало Вяземскую сильнее всего. Отвечать на вопрос Лидочки очень не хотелось, но ведь не отстанет…

– Видишь ли, милая… – Наталья помедлила, вздохнула печально, – Владимир за полтора месяца до того, как пропасть без вести, прислал мне с фронта письмо. Очень странное письмо, как будто не он, а другой человек писал. Щербинин вежливо и холодно сообщил, что освобождает меня от всех обязательств по отношению к нему. И никаких объяснений. Каково?

– Неужели? – ахнула пани Ружинская. – После помолвки?

Вяземская кивнула.

– Но я не верю этому письму, – убежденно сказала она. – Я все-таки неплохо успела узнать Володю, это на него не похоже. Если бы он разлюбил меня, если бы встретил другую женщину, он не стал бы скрывать. Ему хватило бы благородства прямо написать мне об этом. Здесь что-то не так! Вот я и хочу разобраться, что именно. Для этого мне нужно найти Владимира, если он жив, и поговорить с ним. Или точно убедиться в том, что мой жених погиб. Что бы там ни было написано в письме, я себя свободной от обязательств по отношению к нему считать не намерена.

– Ой, как романти-ично! – снова протянула Лидия. – А он у тебя красивый?

«Тебе бы, коза неумная, такую романтику!» – сердито подумала Вяземская. Она щелкнула замочком ридикюля, вынула оттуда Библию карманного формата на немецком языке, раскрыла книжку и достала заложенную между страниц фотографию.

– Смотри. Это мы с Владимиром перед его отбытием на фронт.

Люстра на потолке зала стала медленно гаснуть, сейчас должен был начаться второй акт. Дверь распахнулась, в ложу вошел Венцлов.

– Увы, – развел он руками, – из-за этой дурацкой войны пропали из продажи многие привычные вещи. В буфете нет монпансье! Но я принес вам, фрейлейн Магда, и вашей э-э… знакомой по безе. Вот, извольте…

– Что вы, мы вовсе не знакомы, – с неестественным смешком, запинаясь, ответила по-немецки Лида. – Бывают же такие совпадения, ваша спутница очень похожа на одну мою русскую знакомую! Это же надо, так ошибиться! Прошу прощения, разрешите откланяться…

И она выпорхнула из ложи. Венцлов проводил неожиданную гостью весьма странным, напряженным взглядом.

Когда спектакль окончился, Бледный Фриц посадил Магду, бывшую на самом-то деле Натальей Вяземской, в свой «Опель Кадет», но на сей раз довез ее не прямо до гостиницы, а лишь до перекрестка.

– Фрейлейн Магда, – виновато произнес Венцлов, – прошу простить меня, но я очень тороплюсь. Срочные дела! Душевно благодарю вас за чудесно проведенный вечер. Надеюсь, спектакль доставил вам удовольствие. До скорого свидания, фрейлейн!

Автомобиль Венцлова скрылся за углом, а женщина не торопясь пошла по тротуару к гостинице, до подъезда которой оставалось шагов сто.

Но Наталью Вяземскую ожидал неприятный сюрприз: когда гостиничная дверь была уже совсем рядом и швейцар услужливо распахнул ее перед женщиной, откуда ни возьмись на пути Натальи возникли трое оборванных подростков. Оборванцы бросились к Вяземской, и один из них вдруг выхватил из ее руки ридикюль. Наталья даже ахнуть не успела, а тройка подростков уже скрылась в темноте под заливистый свист швейцара.

Через несколько минут оборванцы объявились на соседней улице, где под каштанами стоял «Опель Кадет» с потушенными фарами.

Вожак малолетних налетчиков почтительно поклонился Бледному Фрицу, шагнувшему навстречу, протянул ему украденный ридикюль. Венцлов довольно кивнул, взял сумочку и протянул оборванцу пару мелких монет.

Ох, наблюдателен был начальник галицийского куста лагерей подполковник Фридрих Венцлов! И хитер, как целый выводок лисиц. А еще австрийцу очень хотелось поскорее стать полковником. Для этого надобно отличиться.

Во время неожиданного визита пани Ружинской в его ложу Бледный Фриц и не подумал сразу же уйти в буфет. Некоторое время он подслушивал разговор двух женщин, стоя за дверью ложи. Венцлов неплохо понимал русский язык, нахватался от своих подопечных, но не афишировал этого. Ведь как удобно порой стоять с тупым непонимающим видом и потихоньку мотать на ус все, что слышишь, когда люди говорят между собой на том языке, которого, как они полагают, ты не знаешь!

На этот раз Фридрих Венцлов услышал более чем достаточно.

И вот теперь Бледный Фриц пристально разглядывал фотографию, на которой его сегодняшняя спутница «Магда фон Дроттнингхольм» стояла рядом с молодым мужчиной, одетым в русский офицерский мундир. Перевернув карточку, Венцлов с трудом прочел настоящие имена запечатленных на снимке людей: Владимир Щербинин и Наталья Вяземская.

Что ж… Если грамотно разыграть карту, которую неожиданно сдала судьба, это может приблизить полковничье звание!

16

Залить водой два котла на громадных паровозах и загрузить в их тендеры по сто пятьдесят пудов угля – такая работа требует времени. Тем более что трубы и вентили станционной водонапорной башни оказались старыми, ржавыми и то и дело забивались, так что вода текла еле-еле. Боснийская обслуга бронепоезда тоже особой прыти не проявляла, хоть комендант, майор Войтех Ванчура, чуть голос себе не сорвал, ругаясь на босняков.

Но не это более всего раздражало Рудольфа Хейзингера; в конце концов, часовая или даже полуторачасовая задержка ничего не решала. Немца заботило другое: круживший над станцией русский аэроплан. Что он позабыл в небе над Збаражем? Пробарражировав над только что прибывшим на станцию бронепоездом, «Фарман» с двуглавыми орлами было улетел, но уже через полчаса вернулся обратно и теперь ходил кругами над станцией на высоте пятисот с лишним сажен, жужжа, точно надоедливая оса.

Полковник Хейзингер злобно смотрел в белесое от зноя небо и размышлял о том, как теперь поступить, с учетом этого малоприятного фактора. У Хейзингера не было никаких сомнений в том, что над Збаражем летает русский воздушный разведчик. И что с ним делать?

Попытаться сбить? Но из чего? Специальных зенитных пушек или пулеметов на бронепоезде не было, а пытаться достать аэроплан на этой высоте из винтовок – дело безнадежное, бессмысленный перевод патронов. Полковник все-таки распорядился, чтобы поездная обслуга дала по «Фарману» несколько залпов, но результат, как Хейзингер и предполагал, оказался нулевым.

Вызвать по рации австрийские аэропланы из Лемберга, чтобы они сбили или отогнали нахального русского? Можно, но это особого смысла не имеет: на «Фармане» тоже наверняка имеется аппарат беспроволочного телеграфа. Значит, русский воздушный разведчик, увидев внизу бронепоезд, уже успел сообщить об этом своему командованию. Оно, в свою очередь, велело летчику возвратиться и продолжать наблюдение, – иначе почему «Фарман» прилетел назад? Так что теперь – отгоняй не отгоняй…

Понятно, что аэроплан последует за бронепоездом, когда тот двинется на железнодорожный мост через Серет. И что, выливать в реку содержимое цистерны на глазах у русского воздушного разведчика? Э-э, нет! На такую глупость полковник Рудольф Хейзингер не пойдет. У русских, когда среди их солдат вспыхнет эпидемия брюшного тифа, так и так зародятся подозрения, в этом вопросе Хейзингер иллюзий не питал. Но! Одно дело ничем не подкрепленные подозрения, и совсем другое – свидетель, который видел акт заражения речной воды. Кто его знает, а если у пилота «Фармана» в кабине имеется портативная фотокамера?

Фотография – это документ, с которым трудно спорить, и оставлять за собой такой «хвост» полковник Хейзингер вовсе не рвался. Он был уверен: в случае чего австрийцы открестятся: мол, знать ничего не знали ни о какой цистерне, ведать ничего не ведали. Австрийцы запросто подставят его, Рудольфа Хейзингера, и тогда может разразиться громкий скандал, который крайне неблагоприятно скажется на его карьере.

Ясное дело: такая неприятность возможна лишь в том случае, если его схватят за руку. Значит, нужно не позволить русским сделать это.

А как? Единственно разумное решение – дождаться заката, отправляться на акцию в ночной темноте, когда бронепоезд сверху не будет виден. Это, конечно, потеря времени, есть риск, что культура тифозных микробов перестоится, частично потеряет вирулентность. Но иного выхода нет: спешка хороша при ловле блох, в серьезных же делах потребна осторожность.

Сделав такой вывод, полковник Хейзингер несколько успокоился. Он принял дополнительные меры для маскировки своей цистерны, приказал обшить ее досками и закамуфлировать под еще один санитарный вагон.

Майор Войтех Ванчура, услышав это распоряжение Хейзингера, покривился: этак скоро станет непонятно, комендантом чего он является: бронепоезда или лазарета на колесах. Рудольф Хейзингер со своей малопонятной и подозрительной вонючей цистерной вызывал у чеха все большее раздражение – Ванчура сердцем чуял, что его принуждают принять участие в деле, дурно пахнущем во всех смыслах. Да уж, что бы там в цистерне ни находилось, но ее содержимого хватило бы на то, чтобы половину Галиции провонять… Но у коменданта тоже не было иного выхода, кроме как подчиниться.

Когда солнце скрылось за горизонтом, все было готово к отбытию бронепоезда со станции Збараж: тендеры и котлы паровозов заправлены, деревянная обшивка навешена на цистерну с заразой. Русский аэроплан, столь досаждавший Рудольфу Хейзингеру, улетел восвояси. Видимо, израсходовав горючее, он устремился к своему полевому аэродрому. Тем лучше.

Оба паровоза развели пары, и тяжелая махина бронепоезда, медленно набирая ход, двинулась в сторону железнодорожного моста через галичанскую реку Серет. Теперь ничто не должно было помешать исполнению планов полковника Хейзингера.

Все, однако, получилось не так гладко, как хотелось полковнику. Не прошло и двадцати минут с момента их отбытия со станции, как по внутренней связи Хейзингера вызвал майор Ванчура. С комендантом бронепоезда, в свою очередь, связался машинист переднего паровоза. Он сообщил Ванчуре, что примерно на расстоянии версты впереди, прямо на рельсах, стоит размахивающий факелом человек. Это повсеместно принятый на железных дорогах знак непосредственной опасности. Может быть, размыло насыпь, хоть дождей не было недели две. Может быть, рельс отошел от подгнившей шпалы… Да мало ли что может быть!

– Как поступать, – спрашивал машинист Ванчуру, – начинать торможение? Бронепоезд ведь не легкий маневровый паровозик, такую громадину сразу не остановишь! Если не тормозить, если проигнорировать человека с факелом, имеется шанс влипнуть в большущие неприятности: а если, упаси боже, лопнул рельс? Не успеешь икнуть, как весь бронепоезд окажется под откосом.

Ванчура, недолго думая, переадресовал вопрос машиниста полковнику Хейзингеру. Медлить с торможением было опасно, и Хейзингер, проклиная все на свете, отдал приказ на остановку. Зашипел сжатый воздух в тормозных колодках, бронепоезд стал сбавлять ход.

Когда он совсем остановился метрах в двухстах от человека с факелом, полковник распорядился, чтобы Ванчура выслал вперед небольшую команду: пусть разберутся, в чем там дело.

Остальным было приказано оставаться на местах и на всякий случай принять меры предосторожности, глядеть в оба. Около орудийных платформ, цистерны и штабного вагона выставить часовых. Пулеметным расчетам приготовиться к стрельбе.

Сам Рудольф Хейзингер остался в штабном вагоне.