Текст книги "Тайное становится явным"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Давайте окно откроем, – я вытерла платочком вспотевший лоб. – Жуткая жара. С вечера обещали проливные дожди и, как всегда, ошиблись – настоящий Ташкент.

– Синоптики не ошибаются, – улыбнувшись, пошутила особа. – Они просто путают время и место.

Совместными усилиями мы открыли окно (стало еще жарче) и разговорились. Особа занимала 15-е место, подо мной, ее звали Олеся Барлак, трудилась Олеся бухгалтершей при РСМ «Сибтеплоизоляция», в браке не состояла, судимостей не имела и на вид казалась ну абсолютно нормальной. Настолько нормальной, что я грешным делом подумала: а не произошла ли чудовищная ошибка?

Но тут она спросила:

– Ты сколько раз ездила?

– Куда? – не сообразила я.

– В школу, – обретя серьезный вид, пояснила Олеся.

Вот тут меня и всколыхнуло. Надо же так опростоволоситься. Я похолодела и открыла рот. Она смотрела на меня строго и терпеливо ждала ответа на поставленный вопрос.

– Один раз, – сведя брови к переносице (что оказалось непросто), отчиталась я. – Меня не часто беспокоят. Возраст, наверное, «непризывной». Да и в фирме эти отлучки не жалуют. Школьное начальство понимает – задействует только в отпускное время.

– А ты где работаешь?

– В штабе СиБВО, – выложила я загодя припасенную липу. – При почтовом отделе. Заведую входящей документацией.

– Секретной? – Олеся подняла красивые брови.

– Да прям, – отмахнулась я, – там особый гриф нужен. У меня в секторе скукотища. Жилищные вопросы, поставки продовольствия, дотации, пенсии, старперы…

– Сволочи… – отвернувшись к окну, прошептала Олеся.

Пришел мой черед поднимать красивые брови. А чего я такого сказала? Она изменилась в лице до неузнаваемости. Приятная мордашка, еще минуту назад казавшаяся открытой и доверчивой, внезапно отразила одну из темных сторон человеческой натуры – ненависть… За жалкие секунды лицо посерело, скулы напряглись, застыли. Так вот вы какие, ужаснулась я, – октябрята – дружные ребята. Продолжатели дела «партии» и… Ордена. Нет, они не виноваты. Они выпестованы в процессе селекции и уничтожения оборышей. Их вырастили и наставили на путь. Они не зомби – по крайней мере, сами себя таковыми не считают. Бывшие вундеркинды – кто в спорте, кто в компьютерном деле, кто в одной из прикладных наук (вряд ли среди них найдутся математики), – прошедшие психологическую обработку и в результате свысока смотрящие на людей, – на червей, копошащихся в грязи… В принципе, Нина Борисовна Царицына – одна из них.

– Еще какие сволочи, – заикнулась было я.

Но тут вошел новый пассажир. Пропустил женщину с ребенком, пробирающихся в конец вагона, и пристроился на боковушку. Скромняга. Лет тридцати трех, с банальным проборчиком. И в остальном ничем не примечателен. Из вещей полупустая сумка, которую он, недолго думая, задвинул ногой под себя, и скомканный пиджачишко. Правда, пиджачишко не дешевый.

– Игорь Зарецкий, – представился он учтиво, – из Челябинска. Фирма «Южуралсервис». Второе развитие глобальных сетей связи.

– А мы девочки-припевочки, – хохотнула Олеся.

– Почему второе? – удивилась я.

Скромняга снисходительно улыбнулся:

– А потому что первое развитие похоронили пять лет назад. Тогдашний губернатор Кошарин разогнал представительство компании «Глоубол Модел», а оборудование конфисковал и продал за бесценок в Китай. Теперь по крохам восстанавливаем, закупаем, но урон, сами догадываетесь, колоссальный. И инвесторы не спешат.

– А в школу часто ездите? – деловито осведомилась я. Самое время перенимать привычки и нравы приятного общества.

– Часто, – Зарецкий видимым усилием напряг лицо, сделав его старше, и как бы пропел, – третий го-од.

– Молодец, – похвалила Олеся и уставилась на новоприбывшего с заметно возросшим интересом. Зарецкий потупился. Потом полез в пиджачишко и принялся искать билет. Мне тоже стало интересно.

Вагон между тем наполнялся. Лица нелюбимой в народе «горбоносой» национальности, с натягом вмещаясь в проход, протащили клетчатые баулы. Проплыла цыганка с выводком детишек мал мала меньше, тянущихся за ней по ранжиру, да так и зыркающих, чего бы стырить. В соседний отсек, подозрительно принюхиваясь к железнодорожным запахам, протиснулись парень с девицей, смахивающие на молодоженов.

А в наш нагрянули еще двое. То ли вместе, то ли совпало. Первый помоложе, длинноволосый. За спиной рюкзак, поперек лба красная лента. Лицо некрасивое, но в целом доброжелательное. Хотя и с наглецой. Второй постарше, кучерявый. Напоминал стриженого курносого барашка.

– Шарапов, – первый бросил на нижнее, семнадцатое, место рюкзак и пристроил к перегородке задрипанную «балалайку»-магнитолу. Поздоровался со всеми за руку: – Шарапов. Просто Шарапов.

– Ну и рожа у тебя… – начала было Олеся, но хипарь весело ее перебил:

– А вот этого не надо, миледи. Я выслушиваю эту крылатую фразу ежедневно уже в течение двадцати с лишним лет, и поверьте, достало.

Он с наслаждением потянулся, сказал «Э-эх-х…», плюхнулся на полку и вытянул ноги. Физиономия парня выражала крайнее блаженство. Похоже, комплексами он не страдал.

– О-о, как приятно вырваться из объятий домостроя!

Олеся покосилась на него с толикой раздражения:

– Ну, положим, секс в ассортименте тебе и здесь не предложат.

– Женатик, что ли? – поинтересовалась я.

– Не-е… – «просто Шарапов» покрутил гривастой башкой. – Холостежный я, девчата. Предки задолбали… А чего это ты там, миледи, про секс-то в такую рань?

– Олег Брянцев, – коротко представился добродушный и кудрявый, терпеливо дождавшись, пока хипарь угомонится. Он уже сидел на боковой продолине напротив Зарецкого и извлекал из пузатого кейса банку с кофе, мешочек с туалетными принадлежностями, полотенце.

– В армии служили? – спросил Зарецкий.

– С чего вы взяли? – Брянцев поднял удивленные глаза.

– Выправка у вас военная. Да и рука прострелена.

– И погоны забыли снять, – прыснул Шарапов.

Никаких погон на майке у Брянцева, понятно, не было. Но зато на предплечье, у сгиба левого локтя выделялись два засохших синеватых волдыря – возможно, следы от пулевых ранений.

– Вы правы, – он кивнул. Заметно было – парень хочет встать и по привычке щелкнуть каблуками. – Но не совсем армия. Спецназ Министерства юстиции. Командир отделения. Чеченец под Сержень-Юртом зацепил, – он скромно переложил «разукрашенную» волдырями руку вниз. – Выскочил из орешника, гад, полоснул… а я от неожиданности возьми да прижми руку к сердцу. На груди бронежилет, а я растерялся, забыл… Ну и получил по дурости. Вовремя не обработали, в двух шагах от гангрены был – вот волдыри и остались…

– Ушел чеченец? – озабоченно спросил Зарецкий.

– Не ушел, гад… – Брянцев лучезарно улыбнулся. Видимо, эта часть воспоминаний доставляла больше удовольствий, чем предыдущая. – Положили его ребята. Нашпиговали свинцом и обратно в орешник сбросили.

– А сейчас на кого трудишься? – спросила я.

– Да начальницу одну сторожу, – отмахнулся Брянцев. – В областной администрации отделом заведует, мотаюсь с ней куда попало.

– Совсем забыл себя представить, – вдруг хлопнул ладошкой по лбу Шарапов. – Спешу исправиться, господа и дамы. Перед вами свежеиспеченный компьютерный гений в области учебных программ для вузов. Фирма «Евростадинг», прошу любить и жаловать. По совместительству – сочинитель компьютерных вирусов, взломщик вражеских серверов и просто мелкий хулиганишка.

– Бяка, – закончила Олеся.

– И не дурак развлечься, – добавил Шарапов, не без удовольствия постучав костяшкой пальца по рюкзаку, где отзывчиво звякнуло.

Шестой участник мероприятия явился к самому отправлению. Видный молодой мужчина – стриженный ежиком, одетый в элегантную летнюю пару, – вкрадчиво ступая, вошел в отсек и тихо вымолвил:

– Это здесь всегда открыта в школу дверь?

– Заходи, дорогой, гостем будешь, – расщедрился волосатик. – Прощаться с ней не надо торопиться.

Мужчина аккуратно положил на нижнее место плотно набитую сумку, сам сел, напротив меня и рядом с Шараповым, и пристально обозрел каждого из пассажиров. У него был неприятный взгляд. Не люблю я такие – раздевающие и обыскивающие. Ей-богу, не работай молодой человек на Орден, я бы наверняка подумала, что он работает на государственную безопасность.

– Очень приятно, – медленно произнес вошедший, останавливая свое «раздевание» на мне. – Душевная, погляжу, компания. Ну что ж, будем знакомы. Антон Терех. Журналист службы новостей тюменского радио. Прямо из аэропорта, насилу успел.

– Шарапов, – буркнул волосатик.

Новоприбывший изумленно отстранился:

– Ну и рожа у тебя…

Все рассмеялись. Напряжение слетело, как лист с дерева.

«А ведь один из этого кагала работает на Пургина, – вдруг некстати подумала я, – и что противно, он-то про меня знает, а вот я про него – даже не догадываюсь. Опасно это…»

Еще бы не опасно. В иной ситуации один зашифрованный друг хуже двух врагов. Поскольку не представляешь, какой «дружеской» затрещины от него ожидать.

Поезд плелся сонной черепахой, кланялся каждому семафору, отдыхал на пустых полустанках, подолгу торчал на перегонах, ожидая встречного. Тучи мошкары на остановках штурмовали раскрытое окно. Духота, нытье соседей… Но в нашем отсеке царило веселье. Под элвисовское «Тутти-фрутти-о-е-е…», под «Лет май пипл гоу» Луи Армстронга прикончили пивной запас Шарапова и стали мечтать о продолжении. Признаться, я тоже приложилась. Расслабления не почувствовала, но острота ощущений слегка сгладилась. Болтали о разной ерунде. О работе, о сволочах-начальниках, о политике – большой и малой, в том числе о неоглобализме и роли России в грядущем переустройстве мира. Ничего серьезного, при полном вагоне болтать о делах насущных было бы по меньшей мере легкомысленно. Подошла проводница, участливо поинтересовалась, не слишком ли громко мы празднуем и не стоит ли вызвать милицию. Брянцев продемонстрировал ей документы группы общества «Витязь», Шарапов предложил ей пива, а мы с Олесей стали дружно уверять, что дальше купе веселье не выплеснется и закончится вот-вот. Магнитофон приглушили. Набрали в рот воды. Антон Терех, чей огонь в глазах алкоголь значительно притушил, достал из сумки «трехстволку» – объемистую плоскую фляжку с тремя горлышками и соответственно с тремя емкостями, заделанными в один корпус, – перенюхал все три, две заткнул, из третьей разлил по-братски во всю присутствующую посуду.

– За большое дело, – провозгласил он шепотом.

В наступившей тишине торжественно выпили. Лица «коллег» преобразились – невозможно не заметить. Миг откровения был и странен, и пугающ. Взрослые люди, еще минуту назад позволявшие себе куражиться, словно дети малые, неожиданно стали серьезными. Они думали о чем-то возвышенном и сакральном. Темные тени бегали по их челам, и культ великого и ужасного, въевшийся по самые пятки, стал настолько всеобъемлющ, что я задрожала.

По счастью, камерная обстановка разрядилась очень скоро. Поезд дернулся и стал замедлять ход.

– Уюр, стоянка десять минут, – спохватился Шарапов и согнал с лица черную тучу. – Ну что, боевички сезонные, по полтинничку с носа?

Терех хлопнул в ладоши:

– Кто на роль гонца?

Желающих на подношение не нашлось. Народ разомлел и свил под задницами уютные гнездышки. Покидать, естественно, не хотелось. Я собралась было напомнить присутствующим, что посылать дам за «горючим» как-то несолидно, но очень кстати вспомнила, где нахожусь, и закрыла рот.

Брянцев вытащил из баула колоду, отслюнявил шесть карт.

– Две черные, четыре красные… Ну-ка, волосатик, сними.

На везенье рассчитывать не приходилось. Список «Дельта», как и должно, оказался счастливее списка «Гамма». Выпало мне и Зарецкому.

– Остерегайтесь случайных связей, – напутствовал напоследок Шарапов.

За бортом уже темнело. Шестнадцатый вагон не доехал до вокзала метров полтораста. Застрял у подсобных строений и вывернутых лавочек.

– Ох, ни хренась… – выругался Игорь, ссаживая меня с подножки. – Далековато, итить ее… Бежим-ка, Нинок.

Свежий ветер ударил в голову – как кулак Джекки Чана.

– Сына, доча, картошечки возьмите… – щуплая бабуля метнулась наперерез, суя нам в руки нехитрую снедь. – Горяченькая, сама напекла, за копеечку уступлю…

– Ща, бабуля, постой здесь, не уходи никуда… – размахивая пакетами, Зарецкий побежал вдоль вагонов. Поколебавшись, я припустила за ним. «А что, если сбежать? – мелькнула подлая мыслишка. – Рвануть в кусты и наискосок – в поселок? Отсидишься, искать не будут, стоянка маленькая. Еще не поздно, Дина. Ты же трусиха отменная. Пораскинь мозгами – до базы далеко, а ты уже готова обделаться. Зачем лезть в заведомую могилу?»

Малодушие брало верх. Я стала замедлять бег. Страшно ведь, действительно страшно. Кто бы видел эти пять пар глаз, наполненных поистине идиотской фанатичностью… Я так не сумею. Попадусь ведь, обязательно попадусь, повяжут меня…

– Не отставай! – обернулся Зарецкий.

Я дернулась, как под током. И хорошо, что обернулся. «Дина, беги!..» – последний вопль Туманова, как эпизод из моментально запущенной видеозаписи, осветил задураченную голову. «Да что ты творишь! – возопила измученная любовью совесть. – Штыки в землю? Минутная слабость? Да ты не простишь себе этого до конца своей никчемной жизни! А ну, шире шаг, Мата Хари длинноногая! Выше ногу! А ну, бороду вверх и хвост пистолетом!»

Исполненная ужаса за свои позорные мысли, я кинулась догонять Зарецкого. На всех парах мы ворвались в здание вокзала. Провинциальный сержант-милиционерик, прикорнувший на подоконнике у двери с табличкой «Дежурный по станции», отметил появление гонцов ленивым поднятием век. Я улыбнулась ему как другу – каким-то изуверским тигриным оскалом. Показала на сумки, мол, сами понимаете, товарищ майор, – запарка… Служивый закрыл глаза. Зарецкий уже тащил меня к буфету.

Отоварились быстро. Когда, звеня тарой в пакетах, подбежали к своему вагону, проводница еще не закрыла лестницу.

– Отдышись, Нинух, – бросил Зарецкий. – Время есть.

– Тэ-экс, – протянула строгая вагоновожатая, упираясь глазами в набитые авоськи. – Между прочим, пора баиньки, молодые люди, а не то кое у кого очень быстро закончится семинар по выживанию.

– Доча, сыночек… – из темноты материализовалась давешняя бабуленция. – Вы ж картошечки обещали купить… Горяченькой…

– Давай, старая, давай… – Зарецкий пристроил между ног авоську и полез за мелочью, предоставив мне самой разбираться с проводницей.

– Тетечка, милая, вы же добрая, – я извлекла из пакета бутылку и протянула ей таким жестом, каким подают хлеб-соль президенту.

Проводница быстро осмотрелась:

– Послушайте, женщина, во-первых, нас в этом вагоне двое…

– Так в чем же дело, тетечка! – воскликнула я, запуская руку в пакет. – Давайте ж забудем про «во-вторых»!

– Находчивая ты, Нинок, – бурчал Зарецкий, подсаживая меня в вагон. – Хотя не стал бы я с ней цацкаться – если каждой шмакодявке давать волю… Но вот бегать ты совершенно не умеешь. Послушай свою дыхалку, она же хрипом исходит. Ты как «карантин» выдержишь? Редко ездишь в школу?

– Редко, – отозвалась я, – мы с беготней вообше не завязаны. У нас другой профиль – интеллектуальный.

– А кто курировал вашу группу?

Начинается… Я невольно застряла в проходе. Из-за разболтанной двери туалета несло сложной ароматической композицией. Какой-то «хачик» в олимпийке дожидался, пока проводница отомкнет заведение. А пока суд да дело, пялился на меня с чисто кавказским эротическим интересом.

Я вошла в вагон.

– Ты не ответила, – бухнул в спину Зарецкий.

Я резко обернулась. Но упереться лицом в лицо нам не позволила нога в дырявом носке, владелец которой, возлежа на верхней полке, вдруг некстати решил потянуться.

– Игорек, – раздраженно прошептала я, – об этом надо говорить в более располагающей обстановке… Но если ты настаиваешь, то пожалуйста: мой класс курировал сам Александр Николаевич – тебе знакомо это имя?

Лично мне было знакомо ТОЛЬКО имя. Ищущая выход фантазия воскресила его случайно, прыгая с пятого на десятое. Даже «Бастион» не смог вычислить эту мутную фигуру. Как выразился допрашивающий меня безымянный капитан, по России бродят сотни тысяч Александров Николаевичей, а в связи с тем, что последняя перепись проводилась давненько, не исключено, что некоторые из них и вовсе не учтены.

По всем признакам я попала в самую точку.

– Повезло тебе, Нинка, – завистливо стреляя глазками, прошипел Зарецкий. – Это такая честь… Аж завидки берут…

Такая не такая, но я сделала неприятное открытие: задолго до положенного срока сама себе начинаю выстраивать ловушки.

Купе встретило нас сдержанными аплодисментами.

– Нинка как картинка, с фраером гребет… – пропел вполголоса Шарапов и стал суетливо освобождать стол. Я поразилась: у «ребят базы» имелись встроенные в организм тормоза. Оставаясь внешне нормальными, не чурающимися земных грехопадений людьми, они твердо знали, как себя вести и где натянуть вожжи. Финальная часть гулянки, вопреки общепринятым в этой стране нормам, прошла сдержанно и деловито. Мы сидели все шестеро тесно сбитым «марксистским» кружком – слева я, Олеся, Зарецкий, напротив Шарапов, Брянцев, Терех, – и, казалось, трезвели с каждой выпитой бутылкой. Вагон засыпал. Перестали хороводить цыгане, в соседних отсеках скрипели полки под ворочающимися телами. В окне проплывали редкие фонари.

– Ненавижу этот мир… – процедила Олеся. – Паучата мерзкие… В стране бардак, народ дохнет с голодухи, а каждый член при власти норовит утянуть у народа последние крохи… А подпевалы подлизывают, на стреме стоят… Презираю свою работу. Каждый день перед глазами – сытые рожи, лебезящие начальники ЖКХ, ЖЭУ, снабженцы, дворники… Суетятся, делают вид, будто все в работе, хотя на деле развалили даже то, что имели. И все им мало – дай, дай… Серость, ребята, серость нами правит…

– Аннулируем, – Брянцев сжал кулаки. – Придет час – аннулируем всю эту мразь и серятину. Пусть полгода еще, год… А там разберемся. Каждому свой сектор определим, свой участок… – глаза мирного на вид парня зажглись каким-то потусторонним зеленым светом. – Я буду царь и бог на своей земле. Я сам решу, кого миловать, кого в расход. Нам бы малость подготовки, малость знаний, а там… – Брянцев изобразил в воздухе петлю и затянул ее на собственном горле.

– На себе не показывай, – предостерег Шарапов, выцеживая из бутылки последние капли спиртного. – А я считаю, что знаний у нас предостаточно. Не хватает решимости. Ложная гуманность, псевдостыд, боязливость – вот они, бичи. Позапрошлой весной «на школе» поставили предо мной двух бродяг, АКС под ляжку – стреляй, парень… Каюсь, ребята, не смог. Не осилил. Понимаю, никакие они не люди, отбросы, а вот не смог… Сержант озверел: десять кэмэ – по скалам, по торфянику с полной выкладкой! Пробежал, не сдох. Автомат под ляжку – стреляй… А те вроде как живые, шевелятся, глазами лупают. Зажмурился, пальнул… и, не поверите, легче стало. А вы говорите, знания, подготовка…

– Вот и я когда еду – мандражирую, – Терех исподлобья обвел глазами тесно сидящую аудиторию, как бы предлагая присоединиться, помандражировать. – Волнительная, мать ее в душу, процедура. Как на исповедь к священнику… Очищаешься, силу свою чувствуешь. Сутки поработал – гора с плеч… И особо здорово, что ты не один, – обжигающий взгляд вдруг вперился в меня. В зеленых глазах заплясали черти. – Они же насекомые, весь мир – насекомые… и ты год среди них копошишься – покуда вызов не придет. А придет – постигаешь: не один ты… Верно я говорю, Нина?

– А меня еще в школе привлекли, – спас меня от крупной дрожи Зарецкий. – Преподаватель достался – золотой человек – Илья Антонович Квашин. Он-то мне и открыл глаза – на мир, на нас с вами… Я в любимчиках у него ходил: в техкружок он меня определил, личной библиотекой разрешил пользоваться. Я в четырнадцать наизусть цитировал Ницше, в пятнадцать – Макиавелли, в шестнадцать – еще перестройка «меченого» не затеялась – знал азы про ЭВМ, персональный комп имел, хотя никто в ту пору и не знал, что это за хрень такая…

– Все мы чьи-то ученики, все мы учились понемногу, – решилась и я на монолог. Деваться некуда. Смотрящий исподлобья Терех крупно нервировал. Неужели почуял неладное? Я покрывалась мурашками. Выхода не было – хочешь не хочешь, а веди себя на равных с этими представителями «тьмы». – У всех у нас были свои златые учителя, кто скажет, что нет? Но к каждому ведь не приставишь гуру, верно? Вот и растут поколения тупых, чванливых, трусливых, жадных, так и норовящих втихую оттяпать кусок от пирога, да сожрать, пока другие не отняли… И НПФ им не урок – уж на что постреляли, посажали, на Колыме сгноили… Нет, опять ушки торчат у нуворишей новоявленных… Я их пуще прочих ненавижу. Плакался давеча один сукин деятель из финансовой службы. «Ты знаешь, Нинок, – говорит, – во Внешторгбанке моду завели. В день позволяют снимать со счета не больше тысячи долларов! Вот тысяча и ни центика свыше. Какой беспредел! Какое ущемление прав личности! Чубайса на них нет!..» – «Ага, – говорю, – и креста с Христом на них нет. Ты уж, – говорю, – Иван Петрович, потерпи, не трать шибко, глядишь, на денек и хватит. А завтра новую штуку сымешь». А у самой кулаки чешутся. Такая мразь, от горшка два вершка, а ведь наворовал где-то… И объяснять ему бесполезно, два полюса, диалог глухих… Те, которые черви, – они безвредны, они слепы. Но эти… Этих богатеньких нужно выдирать в первую очередь. Их деньги не работают на страну, а должны работать. Иначе вся наша деятельность, извините, ребята, псу под хвост…

Я перевела дух. «А ведь так и самой недолго поверить в свой же треп», – мелькнула смешная мысль. Я почти поверила. Без гипноза.

Самое время распушить перья и ляпнуть что-нибудь похлеще, этакое авангардно окрашенное. Я собралась с мыслями (если собраться, у меня этих мыслей пруд пруди – как-никак писательница, не доярка).

– Эй, слышь, па-апутчики…

Я одна и вздрогнула. Остальные медленно перевели взоры с меня на двоих молодцеватых кавказцев и третьего – явно недоношенного, с заячьей губой и гусячьей шейкой, – но занимающего, однако, в ихнем «тейпе» лидирующее положение: он стоял впереди и поигрывал толстой золотой цепью.

– Ух ты, исламские фундаменталисты среди нас, – умилилась Олеся.

– Открывалку дать, кацо? – подмигнул Шарапов.

– Нэ-э, – важно протянул лидер, – хатым ваших жэнщин на румка коньяк прыгласить. Ты и ты, – он неторопливо ткнул «опечатанным» пальцем в меня и Олесю. Оперсоналил, для вящей ясности. – Пошлы, дэвочки… Харошый коньяк, «Лезгинка», обэщаем.

Сказал, словно отрубил.

– Экая прелесть, – восхитилась Олеся.

Лично я большой прелести в гадкой сцене «съема» (вернее, «пересъема») не обнаружила, но спорить не стала. Пусть слово берут специалисты.

– Пошли вон, – негромко бросил Брянцев. Как зевнул.

– А ты не шебурши, козявка, – строго и почти без акцента молвил один из сопровождающих. Как бы ненароком отогнул полу пиджака и продемонстрировал край холодного оружия – рифленую рукоять, заложенную в потайной карман.

– По кынжалу встречают, да, Зураб? – карикатурно сымитировал акцент Терех.

– Постой-ка, Асламбек, – заячегубый надменно улыбнулся, изображая величайшее терпение мудрого и проницательного, – нэ спеши. Рэбята нэ понымают, они молодые. Мы русским языком павтаряем – две женщины, – главарь растопырил два пальца, для особо непонятливых, – пойдут с нами на румку добрый коньяк. Черэз час вазвращаются. Какие вопросы, слушай?

Дальнейшее происходило в относительном молчании: третье «китайское» предупреждение проводницы миром для нашей компании бы уже не закончилось. Работала телепатическая связь. Мастерство поистине филигранно. Сидящие на соседней полке подскочили почти синхронно. Теснота пространства им не помешала скоординировать и осуществить свои действия. Брянцев, находящийся с краю, вырвался в проход, перекрыл фланг. Зарецкий среагировал еще раньше – оказался с тылу, оттолкнув самого мосластого из «сопровождения». Терех схватил старшого за ворот и рванул на середину купе, а Шарапов рыбкой нырнул между ярусами и пихнул второго. Тот врезался затылком в металлический крюк на противостоящем простенке – раздался неприятный звук соприкосновения железа с костью – кряк! Все произошло молниеносно – первый мордоворот не успел даже отнять от пуза скрещенные руки: Брянцев перехватил их в запястьях и вывернул по часовой стрелке, а когда тот, сверкнув очами, подался вперед, вывел из равновесия толчком на себя и охладил горячий кавказский пыл коленом в челюсть.

– Хорошо работают, – шепотом похвалила Олеся.

– Неплохо, – согласилась я, – но надо учиться еще тише. Пусть почаще тренируются.

Через шесть секунд все было сделано. Два мордоворота, хрипло дыша и постанывая, сидели на боковых сиденьях под неусыпным надзором Брянцева и Шарапова, Зарецкий шепотом успокаивал разбуженное соседнее купе, а Терех поднял нижнее сиденье, сунул туда голову вожака «преступной группировки» и опустил. Сам уселся сверху, да еще сложил ножки на скрюченное в довольно странной позе тельце.

– Как, дамы, насчет врезать «горячего»?

– Да ну его, – поморщилась Олеся. – Выбрось. Спать пора.

Терех подпрыгнул. Из глубины багажного пространства неслось жалкое причитание. Смачно врезав кулаком по ребрам несчастного, он поднял полку, и когда нечто, бывшее минуту назад свободолюбивым горцем, сползло на пол, умоляя не убивать, поднял за шиворот и установил вертикально.

– Что, дружок, губища так и не закатывается?

– Слушайте сюда, доходяги, – сказал Брянцев. – Сейчас тихонечко, на цыпочках, идете на свои места и ложитесь баиньки. И больше мы вас не видим и не слышим. Любая попытка сотворить вендетту карается летальным исходом. Пошли вон, вояки…

Проводницы, кажется, не проснулись, разбуженные соседи угомонились, но желание вечерять далее стало постепенно проходить. Я первая застелила свою полку, забралась на нее и укуталась в воняющую хлоркой простыню. Впечатлений за вечер накопилось – через край. Мне кажется, я начинала понимать этих людей. Особых расхождений с теорией архивариуса Воробьева пока не наблюдалось. Абсолютно разные люди, из разных слоев общества, не связанные ни профессиональным, ни каким-либо еще долгом, раз или два в год под смешным предлогом съезжаются на специально оборудованные базы, где проходят спецкурс обучения по системе суперспецназа. То есть марш-броски, умение выживать в экстремальных условиях, защищаться, наносить удары, вести разведывательную, диверсионную работу. Компьютерный ликбез, электроника, знакомство с новейшими видами импортного и российского вооружения, иностранные языки, психологические тренировки, работа с агентурой, с документами. И самое главное и всеподавляющее: жестокий психологический прессинг. Поставлено умно – никакого зомбирования. Ребята добровольно идут на дополнительные накачки. Они им подвергаются с детства: у кого-то имелись «золотые» школьные учителя, у кого-то – чудо-тренеры, у других – старшие товарищи, добрые соседи, светочи-репетиторы и т. д. и т. п. Под разными предлогами, под любым соусом, но непременно – две доминирующие установки: а) Россия великая держава и обязана быть владычицей мира; б) ты и работающие с тобой в одной упряжке – сверхчеловеки, ваше имя звучит гордо, а все прочие – чернь, которые не люди, а песок, просеивающийся сквозь пальцы и принимающий нужную тебе форму. Отсюда и вытекает их отношение к миру и желание этот мир преобразить.

Надвигалась ночь. Я лежала под бледным освещением и наблюдала, как эти люди отходят ко сну. Никто не возмущался, что белье несвежее, а в вагоне пахнет сортиром. Никто не боялся, что ночью придут кавказцы и всех вырежут. Зарецкий на нижней боковине отвернулся к стене и сразу захрапел. Обосновавшийся над ним Брянцев постелил лишь простыню, улегся на спину и уставился долгим взглядом в потолок. По губам бегала мечтательная улыбка. Он уже жил завтрашним днем. Олеся подо мной издала глубокий «предотрубный» стон и заткнулась. Шарапов, как кошка, долго возился, прежде чем угомониться. А Антон Терех не спеша разобрал постель, взлетел на нее, как акробат на перекладину, и сразу стал взирать на меня не предвещающим добра взглядом. Я тоже стала на него взирать. Ей-богу, это лучшее решение. Если не знаешь, как делать, делай как все. Я даже нахмурилась, словно, глядя на него, вдруг вспомнила о чем-то неприятном. Он терпел, терпел и наконец не вытерпел. Со словами:

– Спокойной ночи, Нинок, – соорудил мне жест «но пасаран» и повернулся на другой бок.

– Ыгы, – сказала я. И тоже отвернулась.

Невероятно, но один из этих бойцов удачи талантливо играл чужую роль. Едва ли Пургин гнал телегу, намекая, что заряжает второго агента. Ему-то какой с того прок? Гарантировать, что под строгим оком я не выйду из-под контроля и не натворю глупостей? Ничего подобного. С самого начала мы обговорили, что я не выполняю конкретное задание и могу делать все, что мне заблагорассудится. Лишь бы собрала информацию про базу. Значит, агент есть (логика женская, но чем-то она мне нравилась), и выполняет «отличную от других» миссию.

Непонятно другое. Зачем он мне об этом рассказал?

Антон Терех? А будет ли агент так откровенно таращиться? Это что – модный психологический писк? Не слышали про такой. А если нет – чего тогда таращится? Рожа незнакомая. Журналист тюменского радио (коль не врет), а я никогда не была в Тюмени – какие у нас с ним точки соприкосновения? Сексуальный интерес? Так Олеська и то поинтереснее. Интуитивный нюх на чужого?

Или Игорь Зарецкий? Относительный тихоня. Единственный из парней, не принимавший непосредственного участия в «кавказском узле». Крепко держал тылы и успокаивал соседей. Выходит, умеет разговаривать с людьми не своего круга. А зачем тогда доставал: сколько раз ездила в школу, с кем работала? Ведь знал, что совру. Создавал видимость, что не «подстава»? А зачем ему это надо?

Олеся Барлак? Чтобы «Бастион» послал девицу? А почему бы нет? Меня вон послали и ничего, козлятами не стали (а козлами – были). Но этот взгляд… Я вспомнила, сколько ненависти было в лице Олеси при описании моей легенды: оно просто бурлило этой ненавистью – как трясина болотными газами: только прикоснись – засосет. Ну что ж, если толковый агент способен разыграть такой убедительный спектакль – честь ему и хвала и долгих лет плодотворной работы…

Кто там еще? Дурашливый Шарапов – озорной компьютерный малый с холодными, если присмотреться, глазами? Насочинял про расстрел бичариков? Как можно про него насочинять, если точно не знать о том, что происходит на базе? А что ему мешает знать о происходящем на базе? Если «Бастион» направляет своего агента, то явно не на деревню дедушке и не по грибы – то ли найдет, то ли нет. Элементарный допрос лиц, взамен которых засылаются люди, – и уже картина происходящего обретает конкретные видения…