Текст книги "Дворянские поросята"
Автор книги: Сергей Хитун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Слева, рядом с бароном, сидел его любимец, есаул Кучутов – сорвиголова, весельчак и обладатель приятного и мощного баса. Когда-то регент Иркутского архиерейского хора уверял, что только отсутствие сценической внешности препятствует Кучутову заменить Шаляпина. У певца-бурята было торсо циркового атлета, длинные, до колен руки и короткие, кривые ноги. Дима не горевал над своей внешностью; из бывшего молодого Иркутского дантиста он превратился в лихого наездника-казака. Он, вместе с Тубановым, во время атаки на Ургу, ворвались во дворец и вынесли на руках Хутухту и, поддерживая своими могучими руками живого бога за его талию, между своих скакунов, умчали его на священную гору Богдо-ул...
За этот подвиг, Богдохан дал им обоим звание гунов (князей) и по арабскому коню из своих конюшен.
По настойчивым просьбам присутствовавших на обеде, Дима, под мастерски подобранный и также мастерски сыгранный, аккомпанемент на рояле вице-губернаторши, спел застольную. Унгерн был заметно очарован хозяйкой, а она, в свою очередь, своими гостями, в частности, бароном и певцом, Димой.
Говорили, что барон потом часто передавал поклоны, через Диму, баронессе А., а тот, передавая поклоны, очевидно, не забывал себя, напевая любовные мотивы и... "переиграл".
Однажды вечером, Унгерн, объезжая сторожевые посты, остановился у Консульского дома; вдоль ряда привязанных, оседланных лошадей, он усмотрел буланого, арабского коня, который, переступив повод передней ногой, запутался в нем так, что себя стреножил и стоял с своей мордой низко притянутой к своей передней ноге.
А из окон второго этажа, Димин сладкий голос, под аккомпанемент рояля, слал в душную Монгольскую ночь призыв: "О милая, доверьтесь мне...".
Взревновавший барон послал наверх, сопровождавшего его, дежурного офицера по гарнизону с приказанием – есаулу Кучутову, за небрежность к казенному имуществу (коню), немедленно сесть на крышу.
Напрасно Дима уверял, что его араб находится на подножном корму в табунах и что запутавшийся конь не его, а Тубанова, все же он переночевал на крыше...
Как только я въехал в Ургу, какая-то перемена привлекла мое внимание: обыкновенно занятые скамейки, свободными от нарядов, солдатами перед Комендантским Управлением, были пусты; самого Коменданта, полковника Сипайлова, дом, рядом, был заперт и оконные шторы спущены; беговая двуколка, на которой этот стареющий, полковник-щеголь, в синем, мехом опушенном кафтане, пускал, полной рысью, чистокровного жеребца по улицам города, была прислонена, оглоблями кверху, у конюшни... Многие китайские лавки были закрыты... Редкие прохожие смотрели на мой автомобиль и на меня с какими-то настороженно-вопросительными взорами, точно спрашивая: "Кто ты и откуда?".
Переехав Ургу, я ссадил ламу, в верстах 10-ти к западу, у его монастыря. Там же я встретился с санитарным обозом.
На передней телеге, с лицом белым как мел, лежал с забинтованной ногой, доктор К. Ко мне подошел фельдшер, сопровождавший этот обоз с ранеными и попросил меня довезти, страдающего от тряски в телеге, доктора и его самого в Ургу. Я знал фельдшера Струкова, он сидел вместе со мной в тюрьме, и, конечно, согласился.
Я ехал медленно назад в город, чтобы дать себе возможность выслушать все то, что мне говорил, сидящий со мной на переднем сидении, фельдшер:
"Унгерн рассчитывал на дополнительную мобилизацию среди русского населения на пути его дивизии к Кяхте. Каково же было его изумление, когда первые две русские деревни, к которым он подошел, оказались пустыми.
Разгневанный барон приказал сжечь всю, оставленную населением, деревню. Из крайней избы, спасаясь от дыма и огня, вылез, кланяющийся в пояс, седобородый старик. Унгерн приказал подарить ему лучшую избу – в следующей деревне; она оказалась тоже пустой, но ее не жгли, только для того, чтобы дать старику хороший выбор.
Красные, давно поджидавшие наступление барона, выставили 50-ти тысячную армию для его встречи. Хотя Унгерн и знал о таком численном превосходстве красных, но он, все же, решил прорваться в Троицкосавск и Кяхту, где, по донесениям, было сильное белое "подполье".
В первом же бою, артиллерия красных, собранная со всего Иркутского Военного Округа и Забайкалья, картечью расстреляла значительную часть конницы барона, отбив его дерзкую атаку. Сам барон был ранен в ягодицу.
– Дура, пуля – нашла же место, – ругался он, сидя боком в седле.
Дивизия, под давлением красных, отступила в гольцы к востоку, открыв дорогу на Ургу для большевиков.
Эта крупная неудача имела большие последствия. Обходя ночью бивуак, Унгерн увидел раненых, лежащих рядами на траве, в то время как, врач спал в палатке. Взбешенный барон вбежал в палатку и одним ударом ташура сломал ногу спящему...", – Струков кивнул головой назад на полулежащего на заднем сиденьи доктора К.
– После этого, барон спохватился и вдруг пообещал больше не пороть своих "трусливых овец – офицеров". Но было поздно... "Трусливые овцы" набрались храбрости и, в одну темную ночь, открыли пулеметный огонь по палатке, правой руки барона, Генерала Резухина. Генерал был ранен и, в то время как, его адьютант перевязывал его рану, один из офицеров, бывшей Оренбургской армии, не могший простить Резухину расстрел полковника Дроздова, (См. "В Монгольской тюрьме".) выстрелом в затылок, убил его наповал.
– В двадцати верстах к востоку, где стояла другая полудивизия, заговорщики употребили тот же прием "ликвидации" барона. Из-за темноты, пулеметный огонь, ошибочно, изрешетил палатку вестовых.
– Барон выбежал, вскочил на своего коня и поскакал под защиту тургутской сотни.., за ним гнался сотник М. и, по его словам, стреляя по Унгерну кричал: – Остановись, дурак, трус...
Тургуты сочувствовали заговору; они, молча, навалились на барона и, связав его, уготовили самую страшную для Унгерна меру наказания – оставили его связанным на дороге, где он и был подобран разведкой, наступающих красных.
Барона возили по улицам г. Иркутска в клетке на телеге – напоказ жителям.
На суде над ним в Ново-Николаевске, Унгерн держался вызывающе и, если не молчал, то ругал своих судей, пытавшихся допрашивать его о его "преступных планах".
Там же он и был расстрелян...".
МОИ БЕСЕДЫ С А. Ф. КЕРЕНСКИМ В 1966 г.
О ТРАГЕДИИ НА ЛЕНЕ
Мы, гимназисты Черниговской гимназии, газет не читали. Не было нужды и привычки. Чтение газет не запрещалось, но сенсационный язык репортеров не одобрялся как засоряющий речь юношей, для сохранения чистоты которой, рекомендовалось читать классиков.
– Что касается политики, то этим будете заниматься будучи студентами, к этому времени молодежь созревает для противоречий и бунтов, – как-то сказал с горечью наш Инспектор классов, сын которого, студент, отбывал ссылку где-то за Уралом.
Но, когда я был в седьмом классе и в то же время воспитанником старшего отделения Дворянского Пансиона, я читал местную газету, довольно тщательно в продолжение целого месяца, в апреле 1912 года.
Однажды мой воспитатель позвал меня к себе в кабинет и, усадив рядом с собой на диван, спросил:
– Когда Вы получили последнее письмо от отца?
– Три недели тому назад, – ответил я, немного удивленный его вопросу.
– Тогда Вы, наверно, не знаете о тревожных новостях, уже объявленных в газетах. – И он, сделав небольшую паузу, с какой-то настороженностью в глазах, протянул мне страницу местной газеты в которой я прочел:
"Сто сорок пять из бастующих шахтеров Ленского Золотопромышленного Товарищества, около г. Бодайбо, были расстреляны солдатами местного гарнизона"...
Дальше были подробности этой трагедии:
..."После зажигательных речей ораторов на долгом митинге, состоявшемся на Феодосиевском прииске, возбужденная толпа, в четыре тысячи рабочих, направилась к Главной Конторе Ленского Товарищества, находящейся на Надеждинском прииске, с требованиями об увеличении заработной платы и улучшения жилищных условий.
Жандармский ротмистр Трещенков, назначенный Министром Юстиции Щегловитовым представителем Государственной Охраны и Безопасности, не надеявшийся на миролюбие толпы, заранее вызвал полуроту солдат под командой штабс-капитана Санжаренко, из Бодайбо; она была уже выстроена развернутым фронтом, вдоль насыпи железной дороги, (Узкоколейная железная дорога на протяжении 60-ти верст соединявшая прииски с городом Бодайбо.) преграждая дорогу идущим рабочим. Напрасно посредники, посланные Главноуправляющим Компании и представителями местной администрации, просили толпу остановиться и послать их представителей", чтобы обсудить их требования.
Как последнее средство, чтобы остановить надвигающуюся массу шахтеров, Правительственный Окружной Инженер Тульчинский отправился к бастующим с той же настойчивой просьбой – разойтись, предварительно выбрав своих представителей для переговоров с Управляющим Главной Конторы.
Его увещевания были напрасны... Толпа была в 5-стах шагах от группы административных лиц скучившихся за солдатами.
Кроме Мирового Судьи E. M. Хитуна, Товарища Прокурора Иркутского Окружного Суда Н. И. Преображенского, Заместителя Главноуправляющего горного инженера Теппан, двух-трех горных инженеров заведующих отдельными приисками, в этой кучке были жандармский ротмистр, исправник и офицер Санжаренко.
Все они были не только встревожены грозным видом надвигающейся многотысячной толпы, но и напуганы. В их памяти все еще сохранились жестокие расправы восставших крестьян над помещиками, экспроприации и убийства должностных лиц революционерами. Эта волна прокатилась по всей России в 1905-м году... Под чьим-то давлением, а может быть и по собственной инициативе, ротмистр Трещенков дал знак штабс-капитану Санжаренко и тот скомандовал полуроте дать залп по толпе.
После первого залпа из 150-ти винтовок, забастовщики легли, среди них лежал и их увещеватель Окружной Инженер Тульчинский. Когда стрельба стихла, толпа бежала, оставив на месте сто сорок пять человек убитых и раненых.
Так трагически закончилась забастовка шахтеров и надземных рабочих на приисках Ленского Золотопромышленного Товарищества около г. Бодайбо – в апреле 1912-го года".
В течение нескольких недель, я читал в местной газете г. Чернигова подробности о Ленских событиях: доклады, обсуждения, горячие прения и обвинения в Государственной Думе. Левые вызвали на словесную дуэль правых следующей резолюцией:
"Контракт, по которому шахтеры и рабочие были наняты Ленским Золотопромышленным Товариществом, эксплуатировал их до предела полурабства. Рабочие были поселены в бараках; им выдали кредитные книжки для покупки продуктов в магазинах Ленского Товарищества потому, что частновладельческие лавки были только в городе Бодайбо – 30-40 верстах от приисков.
Да, заработная плата была вдвое больше, чем в Европейской России, но контракт покрывает шести-семимесячный период сезонной работы, так что в среднем годовой заработок рабочего низок. Цены на продукты в магазинах Компании высоки и качество товаров плохое. Во время забастовки все подземные и надземные работы были приостановлены. Главное Управление "Лензолото" обратилось к Мировому Судье ("Золотому Судье") (Должность по назначению Министра Юстиции. Исполнение обязанностей – Мирового Судьи, Следователя и Нотариуса в одном лице с жалованьем размера жалованья Товарища Министра. Только три таких "Золотых Судей" было в необычно-обширных трех золотопромышленных районах: на Урале, Алтае и на Лене.) с просьбой о выселении рабочих из занимаемых ими бараков предоставленных им Товариществом бесплатно постолько-посколько они выполняют работу согласно заключенному контракту.
Судья Хитун, согласно закону, подписал акт о выселении рабочих, но где же было его "гуманитарное эго"? Что же могли поделать тысячи рабочих выселенные из их квартир? Не все хотели эвакуироваться в другие области на баржах предлагаемых Ленским Товариществом; не все хотели покидать насиженные и, если счастье улыбнется, доходные места... (3а выработанные самородки Компания платила особо. Был найден золотой самородок весом в 17 фунтов; рабочий, на наградные деньги откупил у старателей, (само-золотоискатели) золотой прииск и разбогател баснословно. Найденный им самородок был помещен в Музей Горного Института в С-Петербурге.).
В действительности забастовщики никакого насилия, ни ущерба никому и ничему не принесли, когда была открыта стрельба по ним. Было ясно, что смертельно напуганная группа администраторов оказала давление на жандармского ротмистра и тот приказал штабс-капитану Санжаренко стрелять в толпу...".
После бурных обсуждений была вынесена резолюция: "Назначить молодого присяжного поверенного, социалиста А. Ф. Керенского произвести строгое расследование на месте, привлечь к ответственности виновных в ненужном массовом кровопролитии и наказать их высшей мерой наказания".
Мнение правых в Думе о расстреле рабочих на Ленских приисках, резко разнилось от заключения левых:
"Забастовка шахтеров была политического характера, а не экономического. Часть Сибири к северу от Иркутска полна политическими ссыльными, которые насаждали, поддерживали и распространяли антиправительственные идеи среди населения, которое было в большинстве случаев, бывшими уголовными преступниками на поселении.
Как только стрельба прекратилась, толпа разбежалась, оставив на поле кирпичи, камни, цепи, железные прутья, колья... Еще так недавние сумасбродные, жестокие расправы и самосуды восставших масс над чиновниками Государства, помещиками в 905-м году, подсказывали кучке представителей закона и власти, принять меры к собственной безопасности и сохранению порядка.
Забастовщики были многократно предупреждены не идти всей своей многотысячной толпой, а выслать своих выборных для переговоров.
Заработная плата, условия жизни в бараках были во много раз лучше, чем их русский собрат имел когда-либо. Жалоба на то, что в одном из бараков в котле с супом была найдена задняя нога собаки – это просто провокационная ложь".
Лидер большинства правого крыла Думы, Марков Второй заявил что: "Россия не должна была предоставить концессию на разработку золота на Лене группе английских евреев – банкиров, которые способствуют "утечке" золота из страны; к тому же благодаря их излишней экономии и практичности, создается недовольство среди рабочих.
Неудивительно, что Судья Хитун играл в их руку, подписав акт о выселении рабочих из бараков Лензолота: он сам – крещеный жид"... (Потомственное Дворянство было даровано роду Хитунов Екатериной Второй "Со внесением в Часть Третию Дворянской Родословной Книги". Этот факт опровергает слова Маркова о вероисповедании Судьи Хитуна.).
Содержание резолюции правых было выжидательного характера: "Окончательное решение вынести после получения донесений с места от Сенатора Манухина (от Правительства) и социалиста Керенского"...
После возвращения с докладами о происшедшем на Лене, как правые так и левые продолжали упорно отстаивать свои прежде высказанные мнения, осуждения и обвинения. "Лензолото" немного улучшило условия жизни шахтеров и перетасовало членов администрации. Жандармский ротмистр Трещенков и штабс-капитан Санжаренко были отозваны для следствия над ними в Петербург; их судьба мне неизвестна.
Когда я, уже будучи студентом Петербургского университета, приехал на прииски через полтора года после расстрела рабочих, мне пришлось бывать в бараках для рабочих довольно часто по следующим причинам: Главноуправляющий Ленским Золотопромышленным Товариществом горный инженер В. Н. Журин, узнав о моей принадлежности к спортивному клубу "Санитас" в Петербурге, предложил мне организовать спортивный клуб на приисках.
Я начал вербовать десять человек среди рабочих для футбольной команды. Возможно, что за эти полтора года Лензолото улучшило бараки и квартиры для рабочих; обходя их я не видел "ужасных квартирных условий". Были очень грязные, да, но это зависело от их обитателей, которые предпочитали жить в грязи, а не в чистоте. Но по просторности, теплоте и свету, конечно они были несомненно лучше подвальных помещений дворников Петербурга, квартир низших служащих железнодорожников г. Минска, комнат дядек Черниговского Дворянского Пансиона, избушек с земляными полами лесников Могилевской губернии или лачужек еврейских районов Орши, Гомеля, Вилейки или Пропойска.
Других 10 футболистов я собрал среди конторских служащих. На спортивных состязаниях, натренированные мною гимнасты гладко провели упражнения на турнике, кольцах и параллельных брусьях. Я поразил присутствовавшую публику прыжком с шестом через восьмифутовый бутафорный забор. Местные жители никогда не видели этого нового вида спорта. Что касается футбола – крепыши рабочие забивали гол за голом нам конторским и за это были награждены медалями.
Мой отец оставался "Золотым Судьей" в продолжение нескольких лет после Ленских "событий", после чего он был назначен Товарищем Председателя Иркутского Окружного Суда в чине Действительного Статского Советника.
Уже будучи в Америке в начале 20-х годов, я слышал, что отец был арестован Советской властью, как "косвенный" участник расстрела на Лене и посажен в тюрьму. После двухлетнего заключения, сначала в Иркутске, а затем в Москве, был освобожден, но вскоре, по причинам мне неизвестным, покончил жизнь самоубийством, бросившись с крыши шестиэтажного дома в Москве.
***
Весной 1966 года, я был приглашен профессором Штатного Колледжа в Сакраменто на лекцию А. Ф. Керенского.
Когда я пришел, аудитория была заполнена студентами; сидели даже в проходах на полу со своими книгами на коленях. Было ли это потому, что следующий час их лекции по расписанию должен быть в этой же аудитории или потому, что студенты Станфордского Университета, слушавшие симпозиум который вел Керенский, находили лектора "very sharp" и это донеслось до Сакраменто.
Я с трудом нашел себе место в заднем ряду. Начало лекции затянулось. Керенский опаздывал. Студенты углубились в свои книги, курили, переговаривались, менялись местами.
Я сидел и... волновался... там где сердце – был воздушный шар: еще немного и я увижу его... Последний раз я видел его 49 лет тому назад, тогда он был "Велик и Славен"; но это было не сразу после того, как "Это" началось. А как "Это" началось? А вот так ("Это" – Утро 27-го февраля 1917-го года, когда восставшие солдаты и рабочие "оповестили" нас юнкеров о Революции. См. в главе "Об одном из предков".).
***
Через три месяца после Революции, в Петрограде, по инициативе Совета Рабочих и Солдатских депутатов, был объявлен митинг в Государственной Думе для представителей комитетов гарнизона. Представитель комитета нашей роты, юнкер А. пригласил меня послушать Керенского, который должен был быть главным оратором.
Мы опаздывали. Зал был полон массой в солдатских шинелях. С трибуны доносились довольно громкие отрывистые фразы Керенского с ударением на гласных в посылаемых словах.
Он говорил об охране так долгожданной свободы, о восстановлении строгой дисциплины, построенной на взаимном уважении между выборным командным составом и подчиненными ему солдатами и о необходимости продолжать войну с немцами до победного конца....
Протолкавшись ближе, мы ясно видели его, хоть усталое, но молодое лицо, коричневый френч и такие же галифе.
Вдруг мой спутник, юнкер А., выждав удобный момент, громко крикнул:
– Арестуйте Ленина!
Очевидно, этот вырвавшийся, наболевший зов понравился многим:
Арестуйте Ленина! – разнеслось по залу.., но был и чей-то пронзительный свист... Керенский смотрел прямо перед собой; затем, когда крики стихли, подался немного вперед и, отчеканивая каждое слово, сказал:
– Ученика, который ведет себя плохо в классе, учитель не высылает, а... (пауза) не замечает! – и сошел с трибуны. Сомнений не было... это не умиротворило обе стороны.
Поднялся невообразимый шум. Трудно было разобрать, кто и что кричал: тут были "правильно", "долой" и "ура" (звучало как "вра") и тот же свист и все заглушающие аплодисменты.
Такие были дела...
***
Раздались аплодисменты вернувшие меня к действительности. На сцену вышел ниже среднего роста, худенький Керенский, совершенно седой, в очках и, чуть-чуть вибрирующей походкой 85-летнего, направился к кафедре. Сопровождавший его профессор представил его аудитории как бывшего Главу Временного Правительства России в 1917 году.
Снова были аплодисменты. В провале для оркестра перед сценой, заполненным представителями прессы с их аппаратами, треногами, трубами, микрофонами, тоже проявилось оживление.
Из заднего ряда я плохо слышал начало речи Керенского, но четко чувствовал удары моего сердца, так я разволновался.
Я вытягивал шею вперед и не спускал напряженных глаз с этой маленькой фигуры с подстриженными ежиком белыми волосами и ждал... ждал какой-то особенной, зажигательной речи, речи – образца искусства ораторского красноречия. К моему удивлению, он читал ее по записи. Его английский был безупречен, но в слабом звуке слов искра отсутствовала.
Он читал о трудностях Временного Правительства, перед которым выплыли многочисленные необходимые перемены; как после возникших проблем-разногласиц с Советом Рабочих и Солдатских депутатов, многие министры покинули свои посты и как трудна была их замена. Ему самому пришлось взять на себя звания Премьера, Военного Министра и Главнокомандующего.
Все это было мне знакомо. Я перестал вслушиваться и был опять, наполовину, в своих воспоминаниях о рождавшейся истории того смутного времени.
Свою речь Керенский закончил, сказав:
– С увеличением числа образованных, а не просто грамотных, настоящий Советский строй должен будет изменить свои методы управления страной. Это политическое выздоровление неизбежно.
В одном месте его чтения, очевидно для усиления значения своего довода, он поднял свою руку с сжатой в кулак ладонью.
Немедленно в провале для оркестра затрещали киноаппараты, защелкали фотокамеры, загудели моторы телевидения. (На следующий день в столичной, Калифорнийской газете "Вее", был портрет Керенского с кулаком над своей головой. В заметке, после краткого отчета о его лекции, было что-то о русских Премьерах склонных к видимым угрозам. Говорилось также о Хрущеве, барабанившем по столу своим ботинком.).
После окончания лекции было предложено студентам задавать вопросы.
Из первых рядов поднялся молодой человек в сером костюме с кудрями до плеч. Повернувшись вполоборота к сцене и к слушателям, он повторял все положения, высказанные к концу его речи, Керенским, только в условном отрицательном: "что случится если свобода мышления американских студентов будет потеряна? Что случится, если студенты прекратят вещание миру о свободных идеалах их страны? Что... если победит пассивность в борьбе с коммунизмом?
Я сидел и боролся с лукавым дергавшим меня за язык – сказать мое: "что случилось бы если Вы, Александр Федорович, арестовали бы Ленина до июльского выступления большевиков в 1917 году?".
Но здравый смысл избавил меня от лукавого и я почувствовал самоудовлетворение, точно я выпустил из рук птицу на свободу.
Когда студент в сером костюме, прощеголяв своим пусторечием, наконец, сел на свое место, Керенский "пригвоздил" его тремя словами:
– Я не пророк! – вызвавшими шумные аплодисменты...
В ресторане, где предполагалось чествовать Керенского, который отдыхал полчаса после своей лекции, за отдельным столиком, в ожидании начала банкета, сидели три университетских профессора и я. Мы обсуждали недавнюю, весь мир поразившую, смелость Хрущева, низведшего "Вождя Народов" на ступень маньяка и убийцы.
Потом перебрасывались вопросами и ответами о былой "Силе и Славе" Керенского. Хотя я и был свидетелем министерской чехарды того времени, но на вопросы американцев: "Кто был сильнее из вождей тех времен?", отвечал очень осторожно. Я знал результат подобного диспута в Нью Йорке. Русский горный инженер, возглавлявший группу студентов, посланных, незадолго до Революции, Российским Военным Министерством в Америку для приемки артиллерийских снарядов, рассказал мне следующее:
"Директор завода, американец задал ему серию вопросов о политическом настроении в России периода власти Временного Правительства. Ему полюбился выбор вопросов-сравнений сенсационного оттенка: "О четверке "К" – Кто сильнее Керенский или Корнилов?". Позже, "Кто был популярнее – Крымов или Керенский? За кем последовали бы войска за Корниловым или за Каменевым?".
Директор запутал вопросами молодого инженера до того, что ответ получился подобный парадоксу в боксе: – боксер А побил боксера Б, а боксер Б победил соревнователя В, и вдруг В нокаутом сваливает боксера А. Американцы говорят, что он (В) знал его (А) "номер" – слабое место.
Русский инженер, чтобы избавиться от раздражавших его вопросов-сравнений, загнавших его в тупик, замолчал. После чего директор завода авторитетно заявил: "Русские не выберутся из своей неразберихи до тех пор, пока они не выяснят кого из вождей им нужно поддерживать".
Как-то случилось, что когда в зал вошел Керенский в сопровождении профессора представлявшего его перед лекцией студентам, никто к нему не подошел сразу.
Был момент некоторой натянутости. Присутствовавшие, я бы сказал, просто глазели на бывшего Правителя России. Я не вытерпел и подошел к нему первым.
Он протянул мне руку:
– С кем я имею..? – сказал он, вглядываясь в меня через толстые стекла своих очков.
– Александр Федорович, говорит ли Вам что-нибудь имя Хитун? Я заметил, что мой голос немного дрожал.
– Н-ну, – он немного развел свои руки в стороны и, после небольшой паузы, – на Лене!
– Я сын Судьи Хитуна, судебные функции которого Вы ездили проверять в 1912 году.
– Да, я это помню хорошо. Я ведь тогда еще не был в Думе.
– Каким образом Вы туда ехали в то время? – я спросил, чтобы начать его воспоминания пятидесятилетней давности.
– Иркутский Губернатор Бантыш предлагал нам свой автомобиль до места начала судоходности реки Лены, но мы предпочли более уютный способ передвижения – на тройках. Но потом из-за обмелевшей реки нас в крытых больших лодках тянули идущими по берегу лошадьми... Как называли эти крытые лодки..? Он потер свой лоб пальцами левой руки, на безымянном пальце которой, я заметил кольцо с крупным голубым опалом.
– Шитики, – подсказал я.
– Да, да. Вы знаете, на этих шитиках меня продуло и я захватил гнойное воспаление почек и все восемь дней на пассажирской барже, которую тащил буксирный пароход по Лене, а затем и по Витиму до г. Бодайбо, я пролежал в своей каюте.
Я не хотел касаться событий двенадцатого года на Лене, надеясь выпросить у Александра Федоровича дополнительную аудиенцию, но все же у меня было много других вопросов, которые не требовали длинных ответов. Я торопился и задавал их один за другим.
– Александр Федорович, какова судьба Владимира Станкевича, которого Вы назначили Комиссаром Северного Фронта? Он был моим преподавателем Полевой Фортификации в Военной Инженерной Школе.
– Вашим преподавателем? – Он был удивлен. Я забыл его спросить – почему?
– Станкевич переменил свое имя на Валтер Станко и представлял Белорусскую Группу, – сказал Керенский. – Последние сведения о нем довольно печальны. Его разбил паралич и он, если еще не умер, то все еще в госпитале в Вашингтоне.
– Александр Федорович, хотя Вы и Станкевич были студентами С-Петербургского Университета на 15 лет раньше меня, но и мы так же как и вы увлекались лекциями мировой знаменитости Петражицкого, профессора Энциклопедии Права.
– О, да, Петражицкий, – повторил он задумчиво.
– Он ведь принял польское подданство и поселился в Польше. – А затем, пожалуйста распишитесь здесь.
– Он протянул мне лист из блокнота. – Я хочу знать кого я встретил в Сакраменто. Вы должны писать первую букву Вашей фалимии "КН" (Кей-Эйч), а не просто "Н" (Эйч) как Вы подписались. – И тут он проявил наблюдательность в малозначащей мелочи.
Чувствуя себя виноватым в том, что я первым подошел к Керенскому и своими вопросами отнял у него так много времени, пока присутствовавшие терпеливо ожидали своей очереди представиться лектору, я отступил в сторону и продолжал наблюдать за происходившим.
Группа молодых студентов, наблюдавших довольно долгий для данного случая оживленный разговор Керенского со мной, решили, что я был по крайней мере членом его Кабинета и, окружив меня просили высказаться о настоящем положении в Советской России.
Я уже был готов открыть свое инкогнито, как вдруг один из них воскликнул:
– Вы – отец Веры ! – Он раньше ухаживал за моей дочерью, бывал запросто у нас в доме и отлично знал мое "высокое положение"... Я в то время работал плотником...
Студенты, пошептавшись и борясь с усмешками, предоставили меня самому себе.
Два месяца спустя, я позвонил по телефону из Сакраменто в Станфорд и попросил Керенского разрешить мне приехать к нему для повторного свидания. По всей вероятности он не был занят, так как он любезно предложил мне приехать в любое время дня. Условились на три часа пополудни.
Он ждал меня на лужайке перед его "Kingscot Apartments", сидя на летней крытой качалке и указал мне на стул рядом.
После взаимных приветствий я спросил, как долго Александр Федорович пробудет в Пало Алто и где его дом?
Он сказал, что его Симпозиум в Станфордском Университете окончится в июле, после чего он уедет в Нью Йорк, а затем в Европу и что у него дома нет. Потом на его просьбу рассказать про себя, я сжато описал ему:
Как мы, офицеры и солдаты бывшей Южной Армии адмирала Колчака, отступая от Аральского моря через пески Иргиза, Тургая и через весь Казахстан, по дороге сменяя командиров, генерала Белова на атамана Дутова, затем на другого атамана Анненкова и наконец, на генерала Бакича, перешли границу Западного Китая в Чугучаке.
Оттуда, на верблюдах, через три трудных месяца, подошли к столице Монголии – Урге, где была арестованы китайским кавалерийским патрулем, как якобы остатки дивизии барона Унгерна, пытавшегося взять Ургу незадолго до нашего прихода.
После ста с лишним дней заключения в Монгольской тюрьме, мы были освобождены тем же генералом Унгерном, (Унгерн никогда генералом не был.., вставил Керенский.) наконец, взявшим Ургу, прогнав 9.000-й китайский гарнизон дерзким налетом своей "Дикой Дивизией" в 900 сабель.
Потом, как Унгерн – Новый Правитель Монголии – промчался как грозный смерч над этой мирной страной, затемнив дымом грохочущих пушек, мортир и пулеметов красочную панораму монастырей с живыми богами, священными ламами и пророками.
Как я, назначенный на должность личного шофера Хана Джембулвана посредника между бароном и Хутухтой, живым Буддой Монголии – остался в стороне от этого военного вихря и оказался наблюдателем той полулегендарной эпопеи. Очевидно Керенский, так же как и большинство читающей публики, не знал подробно о Монгольской Оккупации бароном Унгерном.
