Текст книги "Таиланд, сезон дождей"

Автор книги: Сергей Свирин

Соавторы: Вадим Кассис
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Деревня мяо

Северные горные провинции страны, примыкающие к Бирме и Лаосу, населены малыми тибето-бирманскими народностями. Там живут карены (около 75 тыс. человек), мяо, или мео, (до 50 тыс.), лису и яо (немногим более 30 тыс.), а также племена лава, питонлуанг и другие. Эти народности сохранили свой язык, обычаи, нравы, уклад, отличные от культуры таи.

«В нескольких часах езды от Чиангмая, за горным кряжем, раскинулись деревушки племени мяо». Так написано в одной из книг о Северном Таиланде. Однако путь оказался непредвиденно сложным. Доехать на машине в деревню нельзя. Мы оставили джип на краю обрыва и метров триста буквально ползли по скользкому, глинистому, заросшему колючим кустарником склону. Деревня лежала в тумане. Сквозь пепельно-серую мглу пробивались тонкими струйками дымки от очагов. Пахло кизяком. Лет пять-шесть назад сюда мало кто рисковал забрести. Жители племени не питали симпатий к иноземцам. Но отзвуки цивилизации докатились и в этот уголок Таиланда, хотя во многом внутренний мир племени мяо, их быт сохранился, каким он был, может быть, тысячу лет назад.

Три десятка хижин, крытых сухим тростником, лепятся по склону горы. За низким заборчиком из тиковых прутьев школа. На куртинке перед школьным бараком высокий шест с государственным флагом Таиланда. На пороге нас встречают молодые парни в форме полицейских. Знакомимся. Выясняется, что они не только несут здесь полицейскую службу, но и обучают детей в школе.

– Мы и живем здесь, – улыбаясь, объясняет полицейский-преподаватель. И добавляет: – Не удивляйтесь. Это объясняется местными условиями. Здесь очень неспокойно.

Переходим из хижины в хижину. Люди смотрят на незнакомца доверчиво, без робости. Спрашивают, откуда приехали, что нового в Бангкоке.

На пороге одной из хижин приметили старика. Он старательно выстругивал стрелы: видно, собрался на охоту.

– Отравленная ядом стрела лучше любой пули, – говорит старик и приглашает нас в хижину.

Постепенно глаза привыкают к темноте. Осматриваемся. Земляной пол. В углу очаг из камней. На нем огромная сковорода с высокими краями. На ней жарится кабанья нога. Старик приглашает отведать мяса. За трапезой хозяин и его дочь рассказывают об охоте, вспоминают, как прошлой осенью старика врачевал от лихорадки шаман, но не излечил. Пришлось идти в город.

Вдруг где-то сзади послышался легкий щелчок. Мы невольно обернулись. В углу, на бамбуковом столике, стоял батарейный радиоприемник.

– Умная машина, – сказал старик. – Вот только погоду плохо предсказывает. У нас своя погода, а нам все про бангкокскую рассказывают…

Целый день мы провели в безымянной деревушке народности мяо. В одной из хижин наблюдали любопытный процесс окраски ткани – батика. Разложив на бамбуковом настиле длинный кусок белой хлопчатобумажной ткани, женщины наносили углем узоры. В это время молодой парень сидел рядом и на костре разогревал в узкогорлом сосуде густую массу, похожую на воск. Когда рисунок был готов, он стал наносить на прочерченные линии расплавленную кащицу, оказавшуюся смесью древесной смолы и мучного клейстера. Затем ткань перевернули и проделали ту же операцию на оборотной стороне. Через час липкая смесь загустела. Из-под соседнего навеса вытащили чан с синей минеральной краской. Опустив в нее ткань, женщины ушли в хижину по своим делам. Парень длинной бамбуковой палкой помешивал краску, расправлял кусок, чтобы он окрасился как можно ровнее. Вечером женщины соскоблили липкую смесь и разложили ткань для просушки на крыше хижины. Части, покрытые смесью, остались неокрашенными, белыми, остальное полотно было синим.

Мяо изготовляют и многоцветный батик. Тогда весь процесс усложняется и занимает иногда несколько рабочих дней.

Через горный перевал к каренам

Однажды в гостинице Чиангмая за обедом к нам подсел англичанин лет сорока пяти. Он представился антропологом, изучающим народности Северного Таиланда. Разговорились. Мы рассказали, что уже побывали в деревушке народности мяо и собираемся добраться пешком до поселения каренов.

– Не советую, – металлическим голосом ответил Смайт. – С каренами у таиландского правительства одни неприятности. Они совершают налеты на государственные учреждения и нападают на чиновников. Они демонстративно держатся в стороне и отказываются признать власть Бангкока. Впрочем, – продолжал Смайт, – не лучше дела и с другими племенами. Они предпочитают сохранять строгую замкнутость и избегают общения с тайцами. Малые народности в Таиланде испытывают постоянные притеснения местной полиции. Они убедились, что от закона нечего ждать какой-либо защиты. Поэтому они не привязаны ни к стране, ни к королю…

Этот откровенный монолог нас не особенно удивил. Даже в официальных докладах и документах Таиланда не раз говорилось о том, что горные племена живут в нищете, и, если им не оказать помощь, «могут возникнуть осложнения». Одна из комиссий предлагала «сосредоточить горные племена в специально установленных районах», иными словами, создать резервации. Так власти намереваются разрешить сложный национальный вопрос.

Мы еще долго беседовали с господином Смайтом, но отговорить нас от путешествия в деревню каренов ему так и не удалось. На следующий день рано утром мы запаслись провиантом и отправились в путь.

В небольшой деревушке под Чиангмаем наняли проводника. По национальности он был карен, но уже давно переселился поближе к городу, знал два десятка слов по-английски и занимался огородничеством. Имя у него было какое-то странное – Джмуэн. Но еще более странным Джмуэн оказался в поведении. Через несколько часов пути по непролазным джунглям, когда подъем в гору все явственнее давал о себе знать, наш проводник вдруг упал на землю и стал кататься. Поначалу мы решили, что его укусила змея. Но он не кричал, не корчился от боли. На наши вопросы он ничего не отвечал, а только хлопал выцветшими ресницами. Наконец припадок прекратился, и Джмуэн встал на ноги. Лицо его покрывала испарина, руки дрожали. Обернувшись к нам, он прошептал:

– Теперь злой дух вышел. Но он не велел идти в деревню. Заплатите мне деньги. Я вернусь домой…

До места назначения, если верить схеме маршрута, оставалось еще добрых пять миль. Нас окружал чужой неприветливый лес. Из орудия, кроме перочинного ножа, в рюкзаке ничего не было.

– Дух вышел, – односложно повторял Джмуэн, бессмысленно тараща глаза. – Идите прямо в гору, потом вниз. Там деревня. Ее видно с вершины.

Делать было нечего. Мы расплатились с горе-проводником, теряясь в догадках о причине его нежелания довести нас до конца маршрута. Скорее всего он боялся почему-то показаться односельчанам в родной деревне и нарочно выкинул этот номер. Зажав в кулаке деньги и ломая на пути кустарник, Джмуэн бросился вниз по склону. Через несколько минут мы остались одни, подавленные страшной тишиной и сумятицей мыслей.

Посоветовавшись, решили подниматься в гору. К счастью, до ее вершины оставалось всего несколько сот метров. Но сквозь густые заросли никакой деревни внизу мы не увидели. Стали спускаться наугад. Вдруг где-то справа послышалось журчание горной речки. Мы добрались до ее скалистого берега и уже увереннее пошли вдоль ущелья. Расчет оказался верным: карены жили в низовье реки на вырубленной и вытоптанной поляне. Деревня в пятнадцать хижин с высоты горного ската походила на разворошенный улей. Там, внизу, по-видимому, происходило что-то очень важное. На центральной площади, окруженной бамбуковыми постройками на сваях, толпилась молодежь. Мелькали белые девичьи платья, похожие на просторные балдахины до самых пят. Парни втаскивали на помост барабаны. Между хижинами перепуганные общим гвалтом бродили свиньи, кудахтали куры. И только собаки, казалось, не реагировали ни на что. Они нежились возле последнего звена бамбукового водопровода, идущего от реки, в огромной луже. Но при нашем появлении псы встрепенулись и подняли оглушительный лай. Злые сморщенные морды, белые клыки грозно предостерегали: не подходите, будет худо!

Нас заметили. Какой-то человек палкой разогнал собачью свору и сделал знак рукой: спускайтесь, мол, вам ничего не грозит. Так мы оказались незваными гостями поселения каренов, жители которого готовились к свадьбе. Как мы поначалу сетовали на то, что из-за непонятной выходки нашего проводника оказалось практически невозможным поговорить с этими людьми. К нашему счастью, часа через два в селении появился полицейский, который совершал обход нескольких деревень. Он немного знал английский язык и довольно бегло говорил на местном наречии.

Карены миловидны, приветливы и вопреки предостережениям англичанина-антрополога лишены даже тени агрессивности. В особом случае они, возможно, и могут проявить иные качества, но к нам люди отнеслись доверчиво, вполне дружелюбно. В нашем рюкзаке оказались кое-какие сувениры. Их расхватали в миг. Однако ни одна из вещей не стала собственностью определенного лица. Карены передавали ложки, миски, рюмки знаменитой русской Хохломы из рук в руки, причмокивали и складывали на помост рядом с барабанами.

Чтобы попасть в жилище карена, необходимо спросить разрешение старейшины деревни. Он выдает своеобразную «визу» – лист пальмы с особого рода насечками на его внутренней стороне. За «визу» нам пришлось заплатить «пошлину» – несколько значков с изображением старинных русских городов. Это произвело сильное впечатление: карены никогда не видели церквей и, видимо, мысленно сравнивали их со своими хижинами. Их жилища стоят на высоких сваях, это спасает обитателей хижин от нападения хищников, обеспечивает хорошую вентиляцию. Мы зашли в одну из хижин. Под навес из пальмовых листьев или соломы ведет почти вертикально поставленная лестница. В главной комнате, отгороженной от спальни бамбуковой решеткой, на глиняном настиле возвышается очаг из необтесанных камней. Здесь же в пустотелых тыквах хранится питьевая вода. Зерно карены держат в корзинах. Мясо заворачивают в листья бананов и подвешивают к перекладинам под потолком.

Карены разводят свиней, буйволов, кур. Сельским хозяйством занимаются главным образом женщины, но некоторые хозяйственные дела входят в обязанность мужчины. Мы наблюдали, как возле покосившейся хижины мужчина лет сорока, сидя на корточках, мешал в ведерке из толстого ствола бамбука липкую массу из латекса и каких-то ароматических трав. Этой липучкой карены обычно обмазывают ветви плодоносящих деревьев. Так жители гор не только оберегают плоды от нашествия пернатых, но и ловят птиц, пригодных в пищу.

На пне перед хижиной мы заметили ворох птичьих-перьев, запекшуюся кровь. Такие жертвенники сооружаются в каждой деревне каренов. Они служат добрым знаком охотников. К мужчине подошел шаман. Он перебирал руками низку куриных косточек и что-то бормотал. Потом извлек из-под рваной одежды высохшую собачью лапу и протянул охотнику. Тот покачал головой и показал на соседний дом. Шаман нерешительно сделал несколько шагов и громко закричал. Из хижины выбежала растрепанная женщина. Она схватила лапу и, кланяясь «исцелителю», скрылась в дверном проеме. Собачья нога, подвешенная над лежаком больного, по мнению каренов, должна облегчить страдания.

Молодые мужчины целыми днями пропадают на охоте, иногда отлавливают и продают диких слонов. Юноша, участвующий в охоте на слона, считается у каренских девушек завидным женихом. Примерно за две недели до нашего появления в селении каренов охотники поймали двух слонов. Участвовал в этом опасном промысле семнадцатилетний юноша. Мужчины высоко оценили его храбрость, смекалку. Об этом говорили во всех хижинах. И тогда он решил, что настала пора засылать сватов к отцу девушки, жившей на северной окраине деревни возле горного ручья.

С утра над джунглями разносился грохот барабанов, гремели медные гонги. В полдень в сопровождении друзей жених отправился к хижине невесты. Молодые люди давно знали друг друга и питали взаимную симпатию.

Подошедшая к хижине невесты процессия остановилась в Почтительном ожидании. Наконец на открытую террасу вышла невеста. Она поставила перед лестницей чашу с родниковой водой, чтобы будущий хозяин дома смог ополоснуть ноги. Затем, отрезав пучок своих волос, бросила их на бамбуковый пол – жених должен войти в дом, не поранив босые ноги, – и предложила ему сменить одежду. Ее она сама шила последние несколько недель. Невеста успела и для себя сделать обнову – нарядную кофту красных и белых тонов с широким вырезом, который необходим кормящей матери, и бордовую юбку. Этот наряд имеет право носить только замужняя женщина. Белый длинно-полый, наглухо закрытый «гаун» девушки-каренки носят до первой брачной ночи. Кольца, браслеты, заколки украсили ее руки, шею, волосы.

Поздно вечером, когда над джунглями взошла луна, в селении каренов начались танцы. Музыкальные инструменты – гонги, барабаны – отбивали ритм без мелодии. Карены гортанно подпевали в такт своим движениям, сосредоточенно глядя на горящий посредине круга танцующих костер. Молодоженов среди веселящихся крестьян не было. Они наблюдали за происходящим сквозь щели в стенах своей хижины.

Мы оставались в деревне до рассвета. Поспать удалось на жестких бамбуковых нарах не больше двух часов. С восходом солнца, пожелав молодым хорошей жизни, тронулись в обратный путь. Так, мы совершенно случайно оказались очевидцами свадьбы в селении каренов. А чем примечательны свадебные обряды в остальной части Таиланда?

Повсюду в моде оракулы, предсказывающие наиболее удачные дни для бракосочетания. Однако по азиатским стандартам брак в Таиланде можно считать относительно свободным от каких-либо предрассудков, ограничений или сложных формальностей. При выборе жениха или невесты с родителями обычно советуются. Моральные устои требуют, чтобы юноша и девушка встречались при родителях. Если семьи более или менее состоятельны, они обмениваются подарками. Родители жениха и невесты выделяют молодоженам какую-то часть земли, строят для них дом. Если семьи бедны, молодожены довольствуются приютом стариков. Неимущие крестьяне обходятся, как правило, без праздничных обедов. Жених приходит в дом невесты, и на этом заканчивается весь ритуал. Вообще же по свадебному столу принято судить о достатке дома, о том, какое место в обществе займут муж и жена. Нередко на богатую свадьбу затрачивают до 50 тыс. бат. Бракоразводный процесс довольно прост. Сейчас в Таиланде с улыбкой вспоминают те времена, когда муж имел право как вещь продать любую из жен, за исключением первой, «непродажной», с которой приходилось в случае необходимости разводиться по закону. С усмешкой вспоминают и устаревшую пословицу: «Женщина – задняя нога слона». Иными словами, она была обязана идти туда, куда ее поведут.

…В Чиангмай мы возвращались уже по знакомой дороге. С вершины последнего перевала открылся вид на местный храм, который стоит на высоте 1100 м, венчая поросший вековым лесом холм. Храм ежедневно посещают сотни паломников.

Чайные заросли на холмах

«Там рай» – так называют в Таиланде подсечно-огневое земледелие. Оно практикуется во многих районах страны, но особенно в северных, населенных малыми народностями. От урожая, собранного на полях при подсечном земледелии, зависит около миллиона крестьян-. Ежегодно под перелогом находится свыше 500 тыс. акров земли. Подсчитано, что при такой агротехнике требуется в 10–15 раз больше земли, чтобы прокормить семью, чем при обычном земледелии. И все же более 11 процентов населения Северного Таиланда вынуждено заниматься подсечно-огневым видом агрикультуры. На это людей толкает отсутствие сельскохозяйственной техники, удобрений.

Комиссия, специально обследовавшая положение в районах подсечно-огневого земледелия, предложила ввести там культуры чая и кофе, что, по мнению комиссии, положит конец уничтожению лесов и хаотическому передвижению племен в поисках новых лесных угодий. В рекомендациях комиссии указано, что надо сделать, но ни слова о том, каким образом можно этого добиться. Сравнительно недавно проводился опыт по разведению кофейных деревьев под Лампангом, и оказалось, что местные климатические условия были недостаточно хорошо изучены. В результате туда были завезены не те сорта саженцев. А та часть посадок, которая все же прижилась, вскоре погибла от пожаров. Эксперимент не был научно подготовлен и все затраты фактически пошли на ветер.

Несколько иное положение с чайным кустом. Народности мяо и лао, проживающие к северу от Чиангмая, издавна научились обрабатывать листья дикого чая. Недавно богатый землевладелец из Чиангмая Тронг Данг скупил у племени мяо земли, заросшие диким чайным кустом и построил чайную фабрику. Она производит черный и зеленый чай не очень высоких сортов, и хозяин продает его в Чиангмае и Бангкоке. Тронг Данг делает попытки улучшить сорта кустов, постепенно заменяет их культурными Но все это капля в море. Мяо и лао по-прежнему собирают листья с диких кустов и производят низкосортный чай «мянг».

Мы побывали на одной из таких «плантации». Полтора десятка хижин лестницей спускаются с крутолобого холма в долину безымянного ручья. Через него переброшен висячий шаткий мостик на скрученных из лиан канатах толщиной в две руки. Холм на том берегу курчавится чанным кустарником. Дикий куст зацветает в самом начале дождливого сезона. Мы приехали на плантацию в ту пору, когда женщины приступали к сбору листа. Среди густой сочной зелени мелькают их черные с красной оторочкой тюрбаны и оголенные по локоть руки. Когда висящая за спиной конусообразная корзина наполняется до краев листьями, сборщица, пригнувшись под ее тяжестью, медлен но бредет к ручью. Здесь, па песчаной отмели, уже высятся горы зеленого сокровища. Девочки лет восьми-десяти складывают листочки в пачки сантиметров по пятнадцать в толщину и перевязывают тонкой бамбуковой дранкой.

К сумеркам, когда обрывать листья уже трудно, мужчины раскладывают на берегу ручья костры, кипятят в чанах воду. Заложенные в деревянные сита пачки листьев укрепляются над кипящей водой. Пар, проходя через дырочки сита, распаривает листья. Из зеленых они становятся бурыми, насыщенными влагой. Их вытряхивают на бамбуковые носилки и по зыбкому мостку переносят в деревню. Там ссыпают в земляные ямы и оставляют на неделю кваситься. «Мянг» – это и есть «квашеный». Производители «мянга» сбывают свой продукт далеко за пределами Северного Таиланда.

Мы беседовали с жителями деревушки, интересовались, есть ли у них желание выращивать культурный чай. Суммируя все точки зрения наших собеседников, можно сказать, что они готовы принять любое предложение властей, лишь бы повысить свои доходы. «Но практических шагов пока никто не делал, – сказал нам молодой парень, по имени Муанг. – Подсечное земледелие и дикий чайный куст кормят нас. А что будет дальше, мы не знаем… – в его голосе звучал неприкрытый пессимизм. – У нас слишком много болезней, – закончил он, – и я не знаю, можно ли излечить их с помощью одного чайного куста».

Адский промысел

Чиангмай считается в Таиланде северным городом. К тому же он лежит на 300 м выше уровня моря. Поэтому здесь нет изнуряющей духоты и влажности, свойственной равнинам юга страны. Воздух чистый и прозрачный, ветры приносят на улицы запахи недалеких джунглей. Окрестные реки поражают своей девственной голубизной, сквозь толщу их воды, как сквозь линзу многократного увеличения, можно разглядывать песчинки на дне русла. Чиангмай славится как горный курорт.

Прогулка по вечернему Чиангмаю особенно приятна. По каменным мостовым ползут тени от неярких уличных фонарей. Редки прохожие, автомашин еще меньше. В уличных закусочных запоздалые путники едят лапшу или рис с рыбной приправой, утоляют жажду зеленым чаем.

Закончился последний сеанс в кинотеатре, над фасадом мигнула и погасла реклама очередного ковбойского фильма. Спешат по домам зрители. Сворачивают свою торговлю хозяева уличных закусочных. И только в двух окнах ночного кафе, которые выходят к почерневшей от дождей, покрытой зеленым мхом каменной стенке грязного клонга, еще долго будет гореть электричество. Сквозь узкие щели жалюзи свет падает тонкими штрихами на вымершую мостовую. Из-за поворота в переулок велорикша вывел свою коляску. Ее сразу узнаешь по крошечному фонарику под рулем. Он не столько освещает путь, сколько предупреждает встречных водителей: будь осторожен, сбавь скорость. Велорикша мягко притормаживает возле светящихся окон. С коляски сходит мужчина. Поздний гость облачен в белую сутану католического священника. Он высок, худощав, очки в золотой оправе плотно сидят на мясистой переносице. Широкие скулы, выдающийся вперед тяжелый подбородок. В руке кожаная черная папка. Гость смотрит на часы и нажимает кнопку входного звонка. Несколько секунд проходят в томительном ожидании. Наконец открывают. На пороге молоденькая девушка. Ее лица не видно. Виден только ее четкий силуэт в освещенном дверном проеме.

– Добрый вечер, отец! – Ее голос тих и почтителен.

– Добрый вечер.

Девушка делает шаг в сторону с глубоким поклоном. Священник незаметным движением, приподняв полы сутаны, перешагивает через порог. Дверь мгновенно закрывается…

Мы тоже голодны, мы тоже хотим попасть в кафе. Звоним два раза. Объясняем, что ресторан в гостинице уже закрыт, что не прочь выпить по чашечке кофе. На одну улыбку получаем десять в ответ. Китаец-хозяин с поклоном показывает нам столик у окна. Святой отец уже сидит в дальнем углу, листает какую-то книгу. Пронзительный взгляд из-под очков в нашу сторону. Теперь мы видим, что он европеец, вероятно миссионер. Что занесло его сюда в столь позднее время?

Кофе подан. Хозяин, пятясь, отходит к столику священника, почтительно присаживается на краешек стула.

Склонившись над столиком, пастор мешает ложечкой кофе и что-то говорит хозяину ночного заведения. Обрывки слов долетают до нас: «Лицензию достану…», «послать своего человека…», «торги состоятся…», «полторы тонны…»

Случайно прочитанное накануне в газетах сообщение позволяет догадаться, о чем идет приглушенный разговор в дальнем углу. Заметка гласила: «Полиция конфисковала у контрабандистов 28 тонн опиума. Из них 16 тонн будут распроданы на аукционе для медицинских и научных целей. Каждый иностранец, желающий приобрести его, должен иметь от правительства своей страны импортную лицензию и вывезти купленный опиум в течение двух месяцев». Ни пастор, ни его визави ни разу не произнесли слово «опиум», а может быть, мы просто его не услышали. Но содержание беседы было и так ясно.

Святой отец расплачивается с хозяином, «забывает» на столе черную кожаную папку и широким шагом проходит к выходу. Поравнявшись с нашим столиком, он кивает головой и исчезает в ночи…

В Таиланде – стране, где сосредоточено тайное производство наркотиков, – официально закрыты курильни опиума. Однако этот грязный бизнес процветает в обход всех законов. Святой отец из Чиангмая, связанный с шайкой контрабандистов, был в конце концов задержан полицией. Но этот случай далеко не единичный. Однажды в Бангкоке мы зашли в жаркий полдень в бар выпить стакан лимонного сока. За столиком оказался знакомый журналист. Обменявшись новостями, он рассказал: «Этот бар открыли на паях три эмигранта. Один приехал из Англии, другой из Австралии. Третий – американец. Служил в армии. Имеет собственный спортивный самолет. Совершает постоянные рейсы в Сингапур, Сянган. Он при баре в качестве воздушного извозчика. Мотается, как челнок, туда-сюда».

Наш знакомый совсем перегнулся через столик и перешел на полушепот: «Все говорят, что рыльце у него в пуху. Не бананы же он переправляет в Сингапур! Там своих хватает. Бар для него лишь ширма. В Бангкоке самая низкая цена на опиум. У горцев из-под Чиангмая можно купить фунт сырого опиума за 25 долларов. А в Сингапуре тот же фунт можно сбыть за 200 долларов».

…И вот мы в деревне горцев Северного Таиланда за городом Чиангмаем. В крошечной деревушке, прилепившейся к лесистому склону, видны только старики да дети. Нас сопровождают два школьных учителя, которые по совместительству выполняют в этой деревне обязанности блюстителей порядка. К нашему удивлению, они объяснили отсутствие в деревне основной части жителей следующим образом: «Скоро наступит пора посева опиумного мака. До основных полей отсюда добираться десять – пятнадцать дней. Вот все и ушли. Потом до февраля крестьяне будут сидеть дома. А в марте уйдут собирать урожай».

Мы слушали этих «блюстителей» порядка и не верили своим ушам. Ведь властями на них возложена обязанность выявлять торговцев опиума. А им и выявлять-то нечего: все как на ладони!

«Мак сам по себе еще не опиум, – цинично разъяснял наши недоуменные вопросы учитель-полицейский. – Вот когда его повезут в Бангкок, тогда мы будем вскрывать тюки с хлопком, разрезать апельсины, вскрывать автомобильные шины. Словом, искать опиум везде и всюду. На этом можно неплохо подзаработать. А сейчас для нас не сезон».

Для выращивания опиумного сорта мака в Таиланде наиболее благоприятны горные почвы северной части страны. Крестьяне сеют мак в начале дождливого сезона на северных и восточных склонах гор, а уже к февралю красивые, пурпурно-красные цветочки покрывают поля. Когда лепестки опадают, зеленую сердцевину процарапывают ножом. Белое клейкое выделение стекает каплями, под воздействием воздуха оно темнеет. Сырой опиум несколько раз кипятят, чтобы очистить от примесей и грязи, а затем формуют в бруски весом до одного фунта.

Большая часть опиума, выращиваемого в северных провинциях Таиланда, предназначается для отправки в Бангкок, где имеются тайные фабрики по производству героина.

Доставка опиума в Бангкок – трудное и опасное дело. Его везут караваны мулов или переносят носильщики по горным тропам в течение 10–45 дней. Контрабандисты, вооруженные автоматическим оружием, охраняют караваны от налетчиков, соперничающих банд и полицейских. Стычки здесь – обычное явление, часто бои ведутся по ночам в густых джунглях. Обычно налеты полиции безрезультатны: грузы постоянно переходят из рук в руки. Контрабандисты делят их на мелкие пакеты и прячут под сиденьями в автомобилях, складывают в будках машинистов на паровозах, закапывают в мешки с рисом и даже закладывают в фальшивые крыши специально построенных автобусов.

Распространение и употребление наркотиков вызвано прежде всего страшным социальным неравенством, нещадной эксплуатацией, беспросветной нуждой, царящими в мире капитала. Задавленный тяжелой жизнью, постоянными невзгодами, угрозой потерять работу, человек пытается найти минутное забвение в трубке с опиумом. Даже некоторые западные журналисты, изучающие проблему распространения наркотиков, невольно приходят к выводу, что главная вина в этом адском промысле лежит на самом капиталистическом обществе.