Текст книги "Резидент внешней разведки"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

3

Начало восьмидесятых годов Нолин (носивший тогда свою первую и настоящую фамилию) встретил первокурсником престижнейшего московского Института международных отношений, не ведая того, что МГИМО является «кузницей кадров» для КГБ. Сдав вступительные экзамены и получив вожделенное койко-место, он вселился в общежитие, накупил множество общих тетрадей и приготовился грызть гранит науки. Грызть поначалу пришлось окаменевшую воблу, запивая ее пивом. Банкет по случаю новоселья был оплачен из дырявого кармана Нолина. Так распорядился сосед по комнате, кудрявый орловец Самойлов. Он перешел на четвертый курс института, однако по непонятной причине не поехал ни на практику, ни домой. Торчал в общаге, то валяясь на кровати, то пропадая невесть куда. Нолин предполагал, что Самойлов проводил время с девчатами, и, выставляя угощение, втайне надеялся, что новый приятель возьмет его с собой.

Обернулось иначе.

Вместо того чтобы болтать о сексе, музыке и футболе, Самойлов как-то незаметно перевел тему на Комитет государственной безопасности и, поглядывая на Нолина, заявил, что треть студентов МГИМО является стукачами, а каждый пятый получает распределение на Лубянку. При этом он проявил завидную осведомленность в вопросах вербовки сексотов, их регистрации, поощрения и даже процитировал наизусть стандартный текст заявления.

– В чем и расписываюсь собственноручно, – закончил Самойлов, – такой-то, такой-то под оперативным псевдонимом Юный Барабанщик.

– Почему Барабанщик? – спросил Нолин, поджаривая спичкой плавательный пузырь воблы, насаженный на спичку. Получился черный комочек, который можно было перемалывать зубами, как своеобразную жевательную резинку.

Но угоститься лакомством под пивко не довелось.

Самойлов молча изобразил барабанщика за ударной установкой и пояснил:

– Стучит.

– Зачем ты рассказываешь это мне? – спросил Нолин, весьма мнительный по молодости лет.

– Ты в МГИМО, – пожал плечами Самойлов. – Тебя непременно попытаются завербовать. Чистые руки, – тихонько пропел он, – горячее сердце, холодная го-ло-ва-а… Получишь ключи от явочной квартиры, станешь пороть там сокурсниц, подпаивая «Тамянкой», купленной на жалованье. В рублях, а не в сребрениках.

– Меня не завербуют.

– У-у, братец. Уговорят, застращают. Это же целая наука, а называется она «Основы агентурно-оперативной деятельности». Не ты первый, не ты последний.

– А какой по счету будешь ты? – прищурился Нолин.

– Я не стукач, – возмутился Самойлов.

– Тогда откуда такая осведомленность?

– Много будешь знать – скоро состаришься.

Нолин пожалел о том, что сел пить пиво с Самойловым. И вообще, как дальше вести себя с соседом? Объявить ему бойкот? Притвориться, что ничего особенного не произошло? Нет, лучше всего попросить коменданта поселить Нолина в другую комнату. Не потому, что Самойлов – стукач. Он как раз вербовщик. Молодой да ранний ученый со специализацией по агентурно-оперативной деятельности.

– Неохота пить, – заявил Нолин, заворачивая в газету рыбьи останки. – Пойду прогуляюсь.

– Успеешь, – сказал Самойлов таким тоном, словно уже не сомневался в своем праве распоряжаться и командовать.

– Я тебе не подчиненный, понял?

– Но, может быть, будущий коллега, а?

Самойлов подмигнул. Прозрачнее намека не бывает.

– Не-а, – скучно протянул Нолин. – Мы с тобой по разным специальностям, и пути у нас разные. Не пересекающиеся в пространстве.

– У-у, как ты запел.

– Лучше петь, чем стучать. На барабанах.

– Погоди ты, дурило, – поморщился Самойлов. – Никто тебе стучать не предлагает.

– А что мне предлагают?

– Работу. Другую. – Самойлов понизил голос. – По правде говоря, ты у меня первый. Для меня очень важно, чтобы ты согласился.

– Продвижение по службе? – спросил Нолин.

– Что-то в этом роде.

– А с чего ты взял, что я гожусь для твоих опытов?

– Характеристики. – Самойлов принялся загибать пальцы. – Биография. Анкетные данные. И многое еще, и многое другое, – закончил он, ухмыляясь, – о чем не говорят, чему не учат в школе. Короче, ты нам подходишь. По всем статьям.

Нолин встал и, неуклюже переставляя негнущиеся ноги, подошел к шкафу, чтобы взять пиджак. Из зеркала на него смотрел бледный заморыш с перекошенными губами. Он негодовал и трусил, но негодовал меньше, чем трусил. Это и есть главный критерий отбора секретных осведомителей КГБ. Им нужны трусы и подонки. Осторожно, как будто боясь потерять равновесие, Нолин повернулся вокруг оси и вернулся за стол.

– Так-то лучше, – кивнул Самойлов. – Готов к серьезному разговору?

– Как пионер, – сказал Нолин. Изнутри в голову ударило что-то темное, тяжелое, гадкое, поднявшееся со дна души. Это оно смотрело глазами Нолина, оно говорило его голосом, оно не отважилось покинуть комнату. – Пионер – всем пример, – пробормотал он. – В коротеньких мокрых штанишках. Но без барабана. Я не стану играть на пионерском барабане, ясно? С-суки. – Определение было достаточно емким, но чересчур коротким, поэтому пришлось произнести его еще дважды. – Суки, суки! – Дальше поперла совсем уж нецензурная брань, и Нолин не отказал себе в удовольствии озвучить все, что думает о начинающих чекистах с гнилыми подходцами.

– Придержи язык! – насупился Самойлов. – Много себе позволяешь, братец.

Лучше бы он этого не делал.

– Я позволяю? – переспросил Нолин, светясь улыбкой голливудского ковбоя, которого внезапно парализовало с выставленными напоказ зубами. – Они тут из меня незаконнорожденного сына Железного Феликса лепят, а я позволяю? – Перегнувшись через стол, Нолин отобрал у Самойлова бутылку «Жигулевского» и, кроша зубы, взялся срывать крышку, невнятно приговаривая: – Они еще пивком решили побаловаться за мой счет. Перебьетесь! И вообще, уматывай отсюда, холодная голова. Знать тебя больше не желаю, чекистский выкормыш.

– А в лоб? – поинтересовался Самойлов, не то чтобы пьяный, но и не трезвый, как стеклышко. – С ним по-хорошему, а оно…

«Ур-раган сметет с л-ладони-и», – взревело в голове Нолина, мешая расслышать продолжение.

– Оно?

– Ага, – подтвердил Самойлов. – Среднего рода.

По-гусарски запрокинув бутылку, Нолин захлебнулся хлынувшей в носоглотку пивной пеной. Чихая и кашляя, он увидел сквозь слезы ухмыляющегося Самойлова, перехватил бутылку за горлышко и метнул ее, как гранату, чтобы не видеть, не слышать, не помнить, чтобы все взорвалось, пошло прахом, разлетелось на мелкие осколки, вдребезги. Но бутылка просто разбилась о стену, а взорвался Нолин, пошел вразнос, потерял голову вместе со всеми заложенными в нее правилами поведения, кодексом строителя коммунизма и нормами социалистического общежития. Не помня себя, он и окружающий мир воспринимал урывками, смутно, сквозь пелену, застилающую глаза.

Вот перед ним физиономия Самойлова крупным планом, перекошенная, окрашенная в багровый цвет, но не оттого, что его душат, а оттого, что буквально все видится Нолину в кровавых тонах, судорожно дергающимся, искаженным. Он стискивает пальцы на ненавистной шее до тех пор, пока изображение не переворачивается, словно в упавшей кинокамере, только не кинокамера это упала – рухнул сам Нолин, и уже не Самойлов перед ним, а половицы с облупившейся краской и щелями, забитыми грязью.

Новый поворот, новая смена кадра: прямо перед глазами стремительно удаляющаяся спина. Бежишь, Самойлов? Драпаешь? Врешь, не уйдешь!

Где-то что-то кричат, но прислушиваться некогда и разлеживаться некогда, поэтому Нолин, оттолкнувшись от пола, несется за убегающим – сквозь дверной проем, по коридору, мимо распахивающихся дверей, по проваливающимся вниз ступеням. Дальше – кубарем, вместе со схваченным за шкирку Самойловым, под доминошный перестук кафельной плитки, под девчачий визг, под возбужденные возгласы парней.

«Задушишь, мудак!» – кричали Нолину, и он думал отрешенно: «Конечно, задушу, обязательно».

«Отпусти!» – уговаривали его навалившиеся со всех сторон студенты, а он мысленно возражал: «Ни за что!»

Его лупили по пальцам, ему запрокидывали голову, его тянули за волосы, но боль не ощущалась, потому что он сам стал сгустком боли, ослепляющей, пронзительной, не утихающей. И когда его все же удалось оторвать от полузадушенного Самойлова, он еще долго бесновался в толпе, не обращая внимания на заломленные руки и душную тяжесть множества тел.

А потом – как отрезало. Завод закончился. Преисполнившийся тоскливой апатии, Нолин с кем-то выпивал, выслушивал чьи-то исповеди и откровения о том, что все бабы бляди, а потому глупо из-за них ломать дружбу и копья. Он кивал, кивал и не заметил, как застолье переместилось в его собственную комнату, где оскорбленный Самойлов, обмотавший шею полотенцем, долго отказывался пойти на мировую, но потом согласился, выпил и, поупиравшись, пожал протянутую руку. Когда собутыльники разбрелись кто куда, он спросил напрямик:

– Разболтал, из-за чего драка вышла?

– Нет, – ответил Нолин. – Сказано же тебе: не сексот я. За то, что с тормозов сорвался, извини, но больше ко мне на кривой козе не подъезжай. Забыли про КГБ, договорились?

– Вот чудак-человек, – огорчился Самойлов. – Да я к комитетчикам никакого отношения не имею.

Они сидели за неубранным столом, вперив друг в друга мрачные взгляды. Голая лампочка, свисающая с потолка на длинном витом шнуре, ярко освещала комнату с затененными углами и таинственными тенями, пляшущими по стенам. Оба изрядно выпили, но хмель странным образом выветрился, хотя языки оставались развязанными.

– Зачем же тогда охмурял? – спросил Нолин.

Самойлов дернул плечами:

– Это вступление было. Преамбула.

– Амбула, преамбула… толком говори.

– Я хотел, – сказал Самойлов, – предупредить тебя, а потом предложить выбор. Но, видно, опыта маловато. Не в ту степь меня занесло.

– Какой выбор? – насторожился Нолин.

– Комитет, – подмигнул Самойлов, – нейтралитет или…

– Ну?

– Третье.

– Что третье?

– Ты во Франции когда-нибудь бывал?

– Нет.

– А хотел бы? – Самойлов снова подмигнул и затянул битловскую: – Ми-ише-ель, ма белль…

Нолин хлопнул ладонью по столу:

– Давай-ка без мишелей обойдемся.

– Хорошо. В разведку хочешь?

Вопрос прозвучал так обыденно, что Нолин даже не удивился.

– Меня зовут Бонд, Джеймс Бонд, – ухмыльнулся он. – Прошу продлить лицензию на убийство вплоть до декабря текущего года.

– Бонд отдыхает, – скривился Самойлов. – Я про настоящую разведку.

– Разыгрываешь?

– Нисколько.

Не поверить было невозможно. Таким тоном и с таким выражением лица не шутят. Глядя Нолину в глаза, Самойлов неопределенно улыбался. Общаговская комната оставалась прежней, а мир стремительно менялся.

– Записывай, – сказал Нолин.

– Не так все просто, – ответил Самойлов. – И потом, за тобой должок.

– Какой?

– Ты знаешь какой.

– Ну, врежь, – склонил повинную голову Нолин. – Заслужил.

– Еще как заслужил. До сих пор глотать больно. – Самойлов принялся массировать шею. – Ты же меня чуть не задушил, свинья такая.

– Свинья, – кротко признал Нолин, сунув в рот кусок колбасы. – Бей, не стесняйся. Я не обижусь.

По закону жанра, Самойлову следовало примирительно потрепать его по плечу и произнести соответствующий тост за мужскую дружбу, способную выдержать любые испытания на прочность, однако Нолина ожидал сюрприз. Ничего похожего на тост не последовало.

– Еще бы ты обижался, – произнес посуровевший Самойлов и вдруг резко, без замаха выбросил вперед кулак, метя в жующие губы Нолина.

Охнув, тот опрокинулся вместе со стулом и приготовленной к наполнению чашкой. Окровавленный кусок, вывалившийся изо рта, напугал его до потери пульса, но, убедившись, что перед глазами не кончик откушенного языка, а ломоть колбасы, Нолин завозился на полу, беспомощный, как перевернутый на спину жук.

– Ну, спасибочки, – приговаривал он, осторожно двигая лопнувшими губами, – ну, уважил.

– Будет тебе наука, – сказал Самойлов, помогая ему встать.

– Знаем мы вашу науку. Основы агентурно-оперативной деятельности?

– Нет. Другая наука. Сегодня я ознакомил тебя с негласным девизом внешней разведки. Теперь ты его до конца дней не забудешь.

– Что за девиз? – проворчал Нолин, поднимая стул и неловко усаживаясь на него. Он двигался с такой осторожностью, словно находился в кубрике попавшего в шторм корабля.

– Не верь, – начал Самойлов, – не бойся, не…

– Не проси? Это жизненное кредо уголовников.

– Не прощай. Две большие разницы, как говорят в Одессе.

– Разница налицо, – согласился Нолин, трогая опухшую губу. – Я щеку прокусил, придурок. Предупредил хотя бы.

– Мы не на рыцарском турнире и не на дуэли, – отрезал Самойлов. – Удар в спину, засада, неожиданное нападение, бегство – все это основные элементы тактики настоящего разведчика.

– Подло как-то, – скривился Нолин.

– Подло? А ты учитываешь, что мы чуть ли не в одиночку противостоим целым государствам с армией, полицией, спецслужбами? Против нас все и вся. Это честный бой? Один на всех, все на одного? Да ты и часа не продержишься за границей, если не научишься быть хитрым, коварным, беспощадным, жестоким.

– Да я об этом только и мечтал с детства, – съязвил Нолин.

Самойлов сделал вид, что не услышал иронии.

– Тогда считай, что твоя мечта начинает сбываться, – сказал он.

Поколебавшись, Нолин пожал протянутую руку. Через месяц он ушел из института и поступил в совсем другое учебное заведение. Туда, где учили не верить, не бояться и не прощать. Никому. Никогда. Ни за что.

4

Африканский Геркулес испытал на собственной шкуре, что значит cтолкнуться с русским разведчиком-нелегалом, вынужденным принять бой. Он все еще находился без сознания, когда Нолин умело и деловито опустошил его карманы. Обнаруженная среди прочих вещей визитка комиссара полиции Абу Фейяда принесла облегчение. Как Нолин ни убеждал себя, что действовал в пределах необходимой обороны, ему было бы неприятно сознавать, что он расправился с ни в чем не повинным человеком. Теперь все стало на свои места.

– Он мертв? – пролепетал бледный, как привидение, Банщиков, отважившийся наконец приблизиться к месту схватки.

– Не больше, чем я, – сказал Нолин, отряхивая колени.

– За что вы его?

– Я расист, разве вы не знали? Ненавижу негров и набрасываюсь на них при первом удобном случае.

– Зачем вы назвали меня своей фамилией?

– Обезопасил себя на случай судебного преследования, – ответил Нолин. – Пострадавший очнется в полной уверенности, что я – это вы, а вы – это я.

– Никак не могу привыкнуть к вашей манере шутить, – признался Банщиков, опасливо поглядывая на лежащего Геркулеса.

Его пальцы вздрогнули и поскребли асфальт. Ноги тоже пришли в движение. Приподнявшись на локтях, он дико посмотрел по сторонам, явно не соображая, где он находится и что с ним приключилось.

– Верните мне очки, – прошептал Банщиков. – Нужно немедленно уезжать отсюда.

– Позже, – сказал Нолин, задействовав один угол рта.

Его губы были сжаты, образуя слегка искривленную линию. Держась позади Геркулеса, он снял очки, сложил и сунул их в карман. Не вынимая руки, Нолин взял очки таким образом, чтобы они стали торчком, оттопыривая брюки на правой ляжке.

– Встать, – скомандовал он.

Геркулес не встал, а сел, еще не вполне полагаясь на подгибающиеся ноги. Его физиономия была страшнее любых ритуальных масок африканских колдунов. Один глаз совершенно заплыл, превратившись в щелку, второй увеличился в размерах, обнаружив перед собой Нолина в классической позе человека, изготовившегося к стрельбе, не вынимая руку из кармана.

– Месье Фейяд приказал тебя убить, – сказал он по-французски. – Это была ловушка.

– За что? – воскликнул потрясенный Геркулес.

– Ты слишком много знал.

– Я ничего не знал, я просто…

– Ты просто оказался не в то время не в том месте, – перебил Геркулеса Нолин, выуживая в памяти подходящие фразы из боевиков. – Мне искренне жаль тебя, парень. Сам я против тебя ничего не имею, но Абу Фейяд… Сам знаешь, как он подозрителен.

– Разрешите мне позвонить ему, – взмолился Геркулес.

– Тогда я сам попаду ему в немилость. Если комиссару донесут, что я не прикончил тебя на месте…

– Никто не узнает! Клянусь!

– Какой мне смысл тебя жалеть? – спросил Нолин.

– Кто-то идет, – трагически прошептал озирающийся Банщиков. – Нас арестуют.

Геркулес использовал выпавший ему шанс. Попытавшись лягнуть Нолина в живот, он перевернулся на четвереньки и сорвался с места, как спринтер, услышавший выстрел.

– Стой! – прошипел Нолин.

Оклик подстегнул беглеца лучше всякого хлыста. Делая огромные прыжки, он пересек открытое пространство и скрылся за углом, произведя совершенно неизгладимое впечатление на компанию подвыпивших британских матросов.

– Что с ним? – спросили они, не отваживаясь приблизиться к «Лендроверу». – Кто его так?

– Мы ничего не видели, – поспешно заявил Банщиков.

– Драка или поножовщина, – сказал Нолин по-английски. – Вы здесь поосторожнее, ребята. Это настоящие джунгли.

Возбужденно переговариваясь и озираясь, матросы пошли своей дорогой.

– Нам тоже нужно сматываться, – произнес Банщиков. – Если этот раненый буйвол вернется…

– Он уже забился в какую-нибудь нору, скулит и гадает, как избежать расправы, – сказал Нолин. – Способность мыслить логически восстановится не раньше, чем заживут синяки и ссадины, а это произойдет не скоро. Так что ничего не бойтесь, ждите меня и не вздумайте уезжать один. Я скоро.

Банщиков, который еще несколько минут назад не пожелал оставить джип без присмотра, испустил горестный вздох и покорился. В другой день он, возможно, не проявил бы такой сговорчивости, но не сегодня. Расправа над чернокожим детиной еще слишком живо стояла перед глазами Банщикова. Единственное, о чем он попросил, было:

– Постарайтесь не очень задерживаться, ладно? И возвратите мне очки, если они вам больше не понадобятся.

– Надеюсь, – улыбнулся Нолин и был таков.

5

В тупичке, где находился бар «Черный лев», остро воняло мочой и отбросами. В мусорных баках, выставленных на улицу, шуршали то ли бродячие кошки, то ли крысы. Дверь была закрыта, и это давало надежду на работающий кондиционер.

Действительно, внутри оказалось прохладно. Войдя в бар, Нолин был вынужден остановиться, привыкая к полумраку. Среди разноцветных кругов, плавающих перед глазами, вырисовались очертания заурядного питейного заведения со стойкой, высокими табуретами и круглыми столиками. Посетители присутствовали, но сперва Нолин заметил призрачное сверкание зубов и белков глаз, а потом уж стал различать темные лица. Он был единственным светлокожим посетителем. Странное место для посиделок выбрал Витков. Даже если ему, непьющему, вдруг страстно захотелось угоститься пивом.

За стойкой стоял жирный мулат. Учитывая его габариты, можно было предположить, что скудный ассортимент спиртного в баре объясняется дефицитом свободного места. Толстяк едва умещался в тесном пространстве между стойкой и стеной. Одно неверное движение – и разноцветные бутылки посыплются с полок на пол.

– Что будет пить месье? – осведомился бармен. Его французский язык заставил бы позеленеть от зависти завсегдатаев светских салонов Петербурга девятнадцатого века.

– Месье будет пить охлажденный апельсиновый сок, – тихо сказал Нолин. – И он заплатит пятьсот местных франков за угощение.

– О? – Бармен вздрогнул, зацепив полку с бутылками.

Если он будет вести себя так импульсивно, то запасы алкоголя в его заведении значительно сократятся. Предостерегающе вскинув руку, Нолин уточнил:

– При условии, что вы сообщите что-нибудь занимательное.

Бармен произвел несложные расчеты и решил, что лишние двадцать баксов ему не помешают.

– В Дакаре великое множество отличных музеев, – произнес он, наполняя стакан. – Я бы порекомендовал вам исторический музей на площади Совето Хаусиз. Там хранится уникальная коллекция масок, музыкальных инструментов и скульптур.

– Я не настолько любознателен, – сказал Нолин, вертя стакан на стойке.

– Понимаю, – кивнул бармен. – Признаться, я и сам не люблю шляться по музеям. Все равно там не купишь понравившуюся вещь. Зато на рынке Кармел, что неподалеку от порта…

– Нет, нет. Меня интересуют одушевленные объекты.

– Гм? Не сувениры?

– Не сувениры, – подтвердил Нолин, выкладывая деньги перед барменом.

Тот потупился, как монах, приготовившийся взять грех на душу.

– Тут у нас в квартале, гм, сестрички живут, – заговорил он, покашливая. – Такие проказницы. Младшая…

– Не надо, – поспешил вставить Нолин.

– Предпочитаете зрелых женщин?

– Я не за женщинами сюда притащился, милейший!

– Ага! В таком случае… – Бармен показал глазами в угол зала, где сидели темнокожие парни, хохочущие каким-то своим незамысловатым шуткам. – Обратитесь к Мамаду. Он с пониманием относится к запросам мужчин вроде вас. Мы идем в ногу со временем. Устаревшие табу отброшены за ненадобностью.

Нолин залпом выпил сок, поставил стакан, едва не расколошматив его о стойку, и раздраженно произнес:

– Когда мне хочется секса, я обхожусь без посредников. И без понятливых ребят типа Мамаду.

– Вы меня совсем запутали, – пожаловался бармен. – Может быть, вы рыбак? Нет? Тогда охотник? В нашей саванне водятся буйволы, антилопы, львы и леопарды.

– Вас как зовут? – устало спросил Нолин.

– Александр Луи Эспри Гастон.

Это прозвучало торжественно, как на церемонии инаугурации.

– Александр Луи, а русские туристы в саванне встречаются?

– Конечно, – просиял бармен. – Они охотятся на зверей.

– А в промежутках между сафари, – сказал Нолин, – они заходят в этот бар угоститься пивом, не так ли?

В заплывших глазках бармена вспыхнули искорки понимания.

– Бывает, – согласился он.

– Поздно вечером в четверг пиво заказал одинокий пожилой мужчина, который вскоре ушел.

Бармен скрестил руки на груди, уподобившись статуе. Его физиономия приняла отрешенное выражение.

– Припоминаю, месье, – произнес он, неохотно шевеля губами.

– Наш общий знакомый, – подмигнул Нолин, – провел здесь ровно столько времени, сколько нужно для того, чтобы выкурить пару сигарет.

– Общий знакомый? – насторожился бармен.

– У нас их даже двое.

– Вы не ошибаетесь?

– Один из них – комиссар Абу Фейяд.

– Не знаю, о ком вы говорите.

– Неважно. Просто расскажите мне, что делал русский турист.

– Я не обязан следить за своими посетителями, – насупился бармен.

– Комиссар Абу Фейяд, с которым вы незнакомы, направил меня сюда, – терпеливо пояснил Нолин. – Он объяснил, как найти ваше заведение, и охарактеризовал вас как человека наблюдательного, прозорливого и сообразительного. Приятно ли будет ему узнать, что он в вас ошибался?

Вздохнув, бармен принялся отсчитывать сдачу. Нолин остановил его протестующим движением руки:

– Оставьте деньги себе. Я ведь не о бесплатной услуге прошу.

– Но месье Фейяд…

– С которым вы незнакомы.

– С которым я незнаком, – повторил бармен, – он может разгневаться, узнав, что я взял с вас деньги.

– Это будет наша маленькая тайна, – сказал Нолин. – Итак? Чем занимался здесь русский турист?

– Пил пиво, – принялся перечислять бармен, – глазел по сторонам. И… и курил.

Реплика про пару сигарет не ускользнула от его внимания.

– Дымил, как паровоз, верно? – подзадорил собеседника Нолин.

– Отличное сравнение, ха-ха! Да этот тип не выпускал изо рта сигарету. Я еще подумал, что он непременно заработает себе рак легких.

Щелк! Нехитрая ловушка сработала. Бармен подтвердил версию, подсказанную полицией. Нолин вроде как развесил уши, однако на самом деле держал их на макушке и подловил собеседника. Тот купился на деньги и мифические сигареты, якобы выкуренные Витковым. Оставалось сделать вид, что ложь проглочена и усвоена.

– Вы случайно не видели, куда направился мой соотечественник из бара? – Нолин достал из кармана деньги. – Есть подозрение, что он нанял лодку и уплыл из Дакара.

– Врать не буду, – ответил бармен, внимательно следя за процессом пересчитывания денег. – Чего не видел, того не видел. Но месье, интересующий вас, действительно отправился в сторону причала.

– Из окна вроде причала не видно, – усомнился Нолин, обернувшись.

– Один мой приятель шел следом, – не растерялся бармен. – Русский месье свернул направо, так мне было сказано.

– К океану?

– Точно.

– Угу, угу… То же самое мне сообщили в полиции.

– Вот видите!

– Да, – вздохнул Нолин. – Печально.

– Увы! – бармен развел руками.

Его глаза были прикованы к деньгам в руке Нолина. Только что они были щедро распущены веером и вдруг сошлись в аккуратную стопочку. Обескураживающий фокус. Не способствующий поднятию настроения.

– Признаться, я надеялся услышать иное, – сказал Нолин. – Я был готов заплатить сто долларов за обнадеживающую весть о том, что мой соотечественник повернул налево, а не направо.

Бармен сглотнул и задышал так, словно пробежал стометровку.

– Сто долларов? – переспросил он.

– Даже двести, – уныло произнес Нолин.

– А знаете, мой приятель, который шел по переулку за русским, мог напутать, – быстро заговорил бармен. – Он был навеселе, изрядно навеселе. И потом, было темно, как у кита в брюхе. Этот русский месье мог сделать несколько шагов в сторону пристани, а потом повернуть обратно.

– Правда?

– Конечно!

– Теперь это ничего не меняет, – огорошил бармена Нолин. – Если месье Витков и повернул обратно, то в конечном итоге очутился у моря. Ведь комиссар Абу Фейяд убежден, что он уплыл в неизвестном направлении. Полицейских не проведешь. У них повсюду осведомители.

– От этих шпиков проходу нет, – пожаловался бармен. Вид у него был удрученный, но для человека, упустившего щедрое вознаграждение, он держался молодцом.

Впору бы поощрительно потрепать его по плечу, но разве возместишь этим моральный ущерб? Ограничившись прощальным кивком, Нолин покинул заведение.