Текст книги "Волшебный приборчик (СИ)"

Автор книги: Сергей Боровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Давай, приборчик, работай!

Вот профессор дружески похлопал меня по плечу, вот мама улыбнулась, совсем как-то просто, словно родному.

Принесли чай. К нему – роскошный торт, конфеты диковинные. Я их не очень, все эти сладости, но сам факт изобилия действует на аппетит благотворно. Съел пару конфет и кусочек торта. Всё. На сегодня еды достаточно. А завтра, глядишь, и снова пригласят.

– Вы не стесняйтесь, – подбадривала мама. – Ешьте.

Но я не поддался на провокацию, чтобы не сказали потом: зачем нам такой обжора в семье?

– Спасибо, Мария Петровна, – сурово отстранил угощение я. – Всё было очень вкусно.

Но испытания продолжились. Мы прошли с папой в его кабинет, и он предложил мне сигарету.

– Не курю, – ответил я, как бы извиняясь, на этот раз чистую правду – третий уж месяц, как завязал.

Не знаю, упал я в его глазах или наоборот, но риск – благородное дело.

Заявился я в тот вечер в общагу уже в одиннадцатом часу. Гулянка была в самом разгаре. Привычный глазу бесшабашный натюрморт на столе и вокруг него. Пьяные милые рожи.

– Штрафную ему! – закричали друзья, но я решительно отклонил протянутый стакан.

Даже не знаю, как после коньяка и трюфелей такое внутрь принимать.

Удивились они страшно, и только один Валька прочитал что-то на моём лице и про себя усмехнулся. Умный он слишком, вот в чём проблема.

***

Общага разъезжалась на каникулы по домам. Только самые тупые и беспросветные двоечники оставались подчищать «хвосты», остальные торопились на вокзалы и в аэропорты, чтобы в течение двух последующих недель мозолить глаза родителям и совершать лихие набеги на холодильники.

Валька отбыл с самого утра, а я специально притормозил и взял билеты на вечер, чтобы без помех прихватить с собой чудесный прибор, существования без которого я теперь просто не мыслил. Странно, что сам изобретатель им не пользовался, но их же, Кулибиных, хрен поймешь.

В обед встретились с Катей в институте, на скамеечке в главном фойе. Прощались, как перед отправкой на фронт, только что «Славянку» поблизости не играли. На нас с завистью смотрели случайные студенты, а я клятвенно пообещал звонить каждый день, не взирая на дороговизну междугородней связи и отсутствия домашнего телефона. Буду ходить на переговорный пункт, как на работу.

Перед тем, как отпустить мою руку, она улыбнулась:

– Ты моим родителям очень понравился. Не представляешь, как я рада за нас с тобой.

Сидя в холодном троллейбусе, уносившем меня в аэропорт, я согревался мыслью о будущем, которое сулило счастье, соблазнительно манило за собой и щедро раздавало авансы.

Мой родной город, не такой большой и менее культурный, встретил меня хороводом застолий. Почин задала мама.

– Что же ты, отец, не поздравишь сына? – сказала она укоризненно, когда поздно вечером мы ужинали на кухне. – Всё-таки половину ребёнок уже отучился.

Батя полез, было, целоваться, но мать не позволила развиться маразму.

– Какой же ты непонятливый становишься у меня!

И она достала из морозилки запотевшую тут же бутылочку, чего прежде никогда не случалось – она и сама не пила, и мне не позволяла. Батя чуть усы себе не откусил от неожиданности. Я бы тоже удивился, если бы не знал причины, лежавшей в кармане в виде спичечного коробка.

Просидели мы в тот вечер до полуночи, так сказать, в семейном кругу и при этом в атмосфере, напрочь лишённой монотонности и скуки, присущей гулянкам с участием разных поколений. Мы и песни какие-то древние пели, «колхозные», слова которых я, к своему ужасу, прекрасно знал, и за жизнь очень даже неплохо поговорили.

А на следующий день я решил совершить обход своих корешей, начав его с первого по списку дружка. Звали его Васей, и связывало нас с ним тяжёлое прошлое, освящённое детскими глупостями. Когда я на каникулы домой приезжал, то сразу бежал к нему, чем вызывал материнскую ревность.

Человеком он считал себя серьёзным: в отличие от меня, вот уже два с половиной года валявшего дурака в институте, он и в армии отслужить успел, и на работу устроился престижную. Производство вредное, работа по сменам, зарплата – десять моих повышенных стипендий, на пенсию можно выходить уже через пятнадцать лет по инвалидности. Если, конечно, доживёшь.

Выпили мы с ним по первой, и я сразу про прибор раскололся. Жгла меня эта тайна, душила немилосердно.

– Ты чо? – обиделся он. – За дурака меня держишь?

В общем, реакция нормальная, предвиденная, неоднократно продемонстрированная и мной самим.

– Проверим? – предложил я, идя по Валькиному сценарию. – Давай, я наведу на тебя какую-нибудь мысль?

Вася, не в пример мне, отнекиваться не стал, а сурово, по-пролетарски принял огонь на себя, порвав на груди символическую тельняшку. Азарт скорого разоблачения завравшегося друга летел весёлыми брызгами из его глаз.

Я на бумажке написал что-то и в сторонку положил. Включил прибор.

– Ну, чего тебе сейчас захотелось?

– Вроде как выпить и закусить.

Я с гордостью протягиваю ему бумажку, а на ней написано: «Наливай». Короче, убил я его доказательствами.

Остаток вечера мы только по этой теме и говорили. Рассказал я ему и про Катю, и про математику, и про многое другое. Он только цокал языком и приговаривал:

– Это ж, блин, надо же!

Как водится, накачались мы до уровня верхней планки. Однако ничего из рассказанного мною не пропало бесследно в пьяном угаре. Утром, часов в семь, проснулся я оттого, что мать меня тормошит за плечо и на ухо приговаривает:

– Вставай! Там этот непутёвый твой пришёл.

Выполз я сонный к нему на лестничную площадку, потому что мать в дом его принципиально не пускала. Боялась, что его дурными манерами наш семейный очаг пропитается.

– Слушай, – шепчет Васька. – Дай этой штукой попользоваться. Один всего день. На работу с ним съезжу, а вечером обратно принесу.

– Зачем тебе?

– Надо.

Заскребли у меня кошки на душе от нехороших предчувствий.

– Ты мне вон книжку до сих пор не можешь отдать, – нашёл я подходящий аргумент. – А теперь прибор тебе понадобился.

– Какую книжку? – искренне удивился Васька.

– «Два капитана». В пятом классе брал.

Но его так просто не проймёшь.

– Твоя что ли? А я всё гляжу на неё и вспомнить не могу, чья. Вот заодно и книжку принесу.

Прислушался я к внутреннему голосу, и стало мне гадко за свою меркантильную натуру – не хочу Ваське прибор давать, хоть умри. Начал ему лекцию читать: прибор, мол, не мой, потеряешь, мне голову оторвут. Но он проявил себя пацаном красноречивым и настойчивым. Сломал он мою волю в результате. Пополам.

До вечера я просидел, как на иголках. Но всё обошлось. Вернул Васька прибор в целости и сохранности и наговорил в придачу целую гору благодарностей.

– Сработало! – похвастался он. – Представляешь, прихожу к начальнику цеха и говорю: так, мол, и так, работаю у вас уже три месяца, а всё второй разряд. И что ты думаешь? Он подписал приказ о повышении!

Я порадовался вместе с ним. За себя в том числе, за доброту свою и чуткость. Разве что без слёз умиления обошлось.

Эх!

Примерно дня через два после того случая я возвращался домой из очередных гостей. У подъезда, как обычно, торчала компания местных отморозков во главе с Муриком. По призванию своему он был хулиганом-переростком. Лет сорок на вид, а сколько ему там на самом деле – в морге когда-нибудь разберутся. Ни семьи, ни работы. Жил он с матерью, регулярно наведываясь на зону для перевоспитания.

Опасности для соседей он не представлял, совершая пакости на почтительном удалении от дома, поэтому мы его не боялись. Кинешь ему небрежно «Привет!», как родному, и идёшь своей дорогой. И даже собственного уважения после этой фразы прибавляется – сам проверял.

Вот и на этот раз я не собирался экспериментировать с формами общения.

– Привет! – произнёс я домашнюю заготовку и вознамерился в подъезд нырнуть, но у Мурика были на меня другие планы.

Он неожиданно перегородил мне дорогу, источая свежий перегар. Здоровый такой мужчина, плотный. Откуда только сила в этом пустом мешке после всех ходок, отсидок и приводов? И в тыл ко мне его подельники подтянулись, отрезая пути отхода.

– Говорят, прибор у тебя один интересный есть? – начал он без предисловий.

«Так, – подумал я, изо всех сил стараясь контролировать мышцы лица. – Спасибо тебе, Вася».

– Какой прибор?

Удивление моё было настолько натуральным, что я бы сам себе поверил в тот момент. Плохо только, что Мурик не разбирался в нюансах психологии.

– Исполнитель желаний, будто бы, – конкретизировал он, проявляя первобытный примитивизм.

В другое время я бы посмеялся над его интерпретацией назначения вещицы, но сейчас мне почему-то смех на помощь не пришёл.

– Да ты что, Мурик? Наврали тебе. Разве же может быть такой прибор?

– А что ты Ваське показывал?

– Да это я его на понт брал. Пьяный был, как тетерев, вот и насочинял всякой ерунды.

Ни слова больше не говоря, врезал мне Мурик под дых. Задохнувшись, я опустился на колени, а сверху мне ещё чем-то нелёгким по голове прилетело. Разноцветные огни рассыпались перед глазами, как во время салюта. В следующее мгновенье увидел я прямо перед своим носом самодельный кривой нож.

– Не рыпайся!

Пальцы Мурика стали ощупывать мои карманы и вскоре наткнулись на то, что искали.

– Этот?

Я кивнул, и прибор перекочевал к своему новому владельцу.

– Если кому скажешь, убью! Понял?

Как не понять, когда доходчиво объясняют.

– А это тебе, чтобы не врал старшим товарищам.

И я мужественно надел лицо на его стальной кулак.

***

Фингалы бывают двух типов: первый, это когда синева находится под левым глазом, второй – когда под правым. У меня обозначился новый, не известный науке тип: он растянулся от самой переносицы равномерно на обе стороны. Родителям эти академические тонкости, конечно, были до лампочки – их интересовала причинно-следственная связь. Но я не собирался вовлекать их в эту некрасивую историю.

– Упал, – сказал я.

– Очнулся, гипс? – съехидничал отец, а мать приложила к ушибленному месту ледяной компресс и пару непечатных слов по адресу хулиганов.

Два дня болело нестерпимо, и лишь когда кожа лица сменила фиолетовый цвет на зелёный, я почувствовал, что снова могу воспринимать окружающих мир адекватно. Правда, не в таких оптимистичных тонах, как прежде.

Потом позвонил Вася. Начал молоть всякую чепуху, ожидая, когда я сам заведу разговор на волнующую его тему. Я же решил доставить себе маленькое удовольствие, уведя нашу беседу слегка в сторону: про урожай грибов в прошлом году, про положение дел во Вьетнаме, про выращивание помидоров.

На истории о Тунгусском метеорите он сломался, не выдержав пытки идиотизмом.

– Что там у тебя с Муриком произошло? – спросил он, перебивая меня на самом интересном месте.

– Ничего особенного. Просто чей-то болтливый язык...

– Ты извини. По пьянке это я. Лишнего наговорил.

– А с каких это пор ты с Муриком компанию водишь?

– Да это я так, – замялся мой бывший друг. – Случайно получилось. А насчёт прибора ты не волнуйся. Я поговорю с ним. Отдаст.

Сам он, впрочем, этому нисколько не верил.

Что и подтвердилось через пару дней, когда припёрся он ко мне лично. Глаза прятать ему было решительно некуда, поэтому взгляд его скучивался в районе кончика носа. И новости он принёс поразительные.

– Понимаешь, – поведал он. – Тут вот какая чепуха. Замели Мурика. В КПЗ он сейчас.

От возникшей догадки мне даже повеселело.

– Они прошлой ночью решили склад взять, – продолжил Вася. – Понятное дело, там сторож был, но Мурик сильно на твой прибор понадеялся. Не знаю, может, у него очень слабые мозговые волны оказались, но только до сторожа они не дошли. Короче, приехали менты и всех повязали.

– А прибор?

– Сломал его Мурик. От злости. Да и улики лишние ни к чему. Ты, кстати, уехал бы на время из города, а то он на тебя грешит, что будто ты ему подсунул липу.

У меня от такой наглости в горле пересохло.

– Подсунул? Да он же у меня его сам из кармана вытащил!

– Я-то тебе верю, но ты же знаешь Мурика. Заводной он. Оттого и страдает. Ты подожди, пока суд пройдёт. Упекут его теперь надолго – всё-таки пятая ходка. И с отягчающими. Тогда снова можешь приезжать.

– Спасибо!

– Да мне-то за что?

Нет, он серьёзно подумал, что я его благодарю.

– А ты где был, когда сторожа «гипнотизировали»? На шухере стоял?

– Не, я такими делами не занимаюсь, – соврал Вася.

***

Оставшийся от каникул лоскуток времени ушёл у меня почти целиком на сочинение легенды. В версиях недостатка я не чувствовал, но ни одна из них не годилась для головастого Вальки. Раскусит он меня, как щенка. Поэтому я сказал просто:

– Потерял я твой прибор.

– Это который?

– Ну, тот, что мысли усиливает.

– И как прошли испытания? – загорелись его кулибинские глаза.

Пикантные подробности я опустил, но в основных чертах пришлось ему поведать о том, как меня жестоко развели и наказали за излишнюю болтливость.

– В общем, работает, как часы, – закончил я своё грустное повествование на мажорной ноте. – Вернее, работал. Но ты же ведь сможешь его восстановить? Да? Схема-то у тебя осталась? С деталями я помогу, сам куплю – не сомневайся.

Валька выслушал концовку рассеянно, а на самом – лица нет. Накатилась на него настоящая чёрная туча. Ни слова он мне не сказал и вышел из комнаты.

Был бы я царским офицером, непременно бы застрелился. Но советский студент просто лёг на кровать и уставился в потолок, рассуждая о превратностях судьбы. У нас ведь ни пистолетов, ни чести. Минут пять так лежал, не моргая.

Потом открылась дверь – вернулся Валька. Сел он на краешек моей кровати и голову повесил. И ощущение у меня от его согнутой фигуры вполне сюрреалистическое: вроде как не я виноват, а он.

– Поговорить надо.

Ничего не понимаю и только пялю на него глаза.

– Ты прости меня, – говорит Валька.

– За что?!

– Наврал я тебе про прибор.

– Как наврал?

– Самым хулиганским образом.

Я резко, словно неваляшка, поднялся с подушек.

– Постой! А как же коробочка, микросхемы, электромагнитные колебания, папина диссертация?

– Приемник это, – выдохнул Валька. – Не совсем обычный, конечно. Буржуйские станции ловит за милый мой. Но чтобы мысли усиливать – такого ни он и никакой другой прибор не умеет. Может, лет через сто научатся. Если хочешь, можешь набить мне морду.

Он сочувственно посмотрел на мой почти заживший синяк.

Бывают мгновенья в моей жизни, когда я соображаю не очень быстро, но это был не тот случай.

– Валька! – говорю. – Ты – гений!

Теперь настала его очередь глаза круглые делать. Но я торопился. Потом ему всё расскажу, если сам не догадается по своему обыкновению.

Я впопыхах набросил пальто и выскочил на улицу, застегивая его на ходу и морщась от прикосновения колючих снежинок. Первый же телефон-автомат оказался исправен. Две копейки провалились в его ненасытную утробу. Послышались гудки. Затем приятный женский голос сказал:

– Алло!

– Здравствуйте. Будьте добры, позовите Катю, пожалуйста!

Сергей Боровский

Москва, 2008