Текст книги "Волшебный приборчик (СИ)"

Автор книги: Сергей Боровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Сергей Боровский
ВОЛШЕБНЫЙ ПРИБОРЧИК

Торец пятиэтажной «хрущевки», обращённый к улице, был украшен вместо окон огромным, во всю стену плакатом. Владимир Ильич, изображённый на нём в своей фирменной кепке, пальто и галстуке в белый горошек, взирал на меня свысока, и лёгкая укоризна сквозила в его взгляде. Для этого, надо сказать, у него имелись все основания: за пятнадцать минут до одиннадцати часов утра я, комсомолец и староста группы, не находился бок о бок с товарищами в аудитории, постигая азы марксистско-ленинской философии, а банально стоял в очереди перед дверями винно-водочного магазина и ждал открытия заведения*.

* Вино-водочные магазины в советское время продавали свою продукцию, начиная с 11-ти часов утра.

Чувство стыда перед Ильичом захлёстывало меня, но другого выхода я не видел и надеялся, что вождь отнесётся с пониманием к ситуации. Сегодня, тридцать первого декабря, если и был шанс запастись выпивкой на Новый Год, то только с утра, а появляться в магазине после занятий можно будет лишь с одной целью – поиграть там в футбол. Блюсти абсолютно трезвый образ жизни мы к тому времени ещё не научились, несмотря на все усилия Партии и Правительства.

В числе прочих граждан, принимавших участие в осаде заведения, со мной томились пятеро однокурсников, преимущественно спортивного телосложения. Их выбор в качестве моих попутчиков был не случаен. По сути дела мы являлись официальной делегацией факультета, готовой любыми средствами отстоять своё право на шампанское и водку, даже если для этого потребуется вступить в неравный бой с посланниками других цивилизаций. Каждый из нас держал в руках по две обширных сумки, а мой кошелек вмещал сразу несколько десятков стипендий.

Ровно в одиннадцать часов отворилась дверь, и толпа, словно по залпу «Авроры», хлынула в помещение, сметая на своем пути и сторожа, отодвинувшего засов, и грузчиков, не успевших скрыться в подсобке, и зазевавшуюся продавщицу. К счастью, взятие магазина получилось более скоротечным, чем штурм Зимнего, и оттого менее кровопролитным. Вшестером мы навалились на прилавок, оттесняя конкурентов, и уже через несколько минут вырвались на свободу без единой потери в живой силе и технике.

Следующей нашей боевой задачей стало пронести товар на территорию врага, то есть в общежитие, но и с ней мы справились играючи. Пока двое из нас отвлекали вахтёршу бабу Клаву разговорами об её героической молодости, четверо других пронесли сумки и распределили товар по комнатам заказчиков. Далее драгоценные бутылки были надежно укрыты от посторонних глаз: в куче грязных носков под шифоньером, в тубусах или в холодильнике, среди многочисленных пакетов с вермишелью.

По завершении всех этих хлопот часы показали двенадцать. Не ночи, к слову сказать. Это означало, что я ещё успею на парочку лекций, а также, что более важно, краешком глаза взгляну на расписание экзаменов, которое грозился вывесить деканат.

Так я и поступил. Полтора часа подремал на «сопромате», давая организму отдохнуть перед ночными бдениями, получил в зачётку последний необходимый автограф от «англичанки» и в компании других любопытствующих очутился перед доской объявлений деканата. Слово своё они сдержали – там уже висел лист ватмана с необходимой информацией. Я быстро нашёл свою группу и вонзил палец в первое перекрестие. У меня получилось следующее: четвёртое января, математика.

– Какая же ты сволочь после этого, Дедушка Мороз! – сказал я вслух.

Экзамен четвёртого января – это уже само по себе свинство и садизм, а тут ещё эта математика...

Не далее, как вчера, у меня состоялся с преподавателем данной дисциплины серьёзный мужской разговор, и каждое его слово до сих пор звенело в моих ушах.

– Трудно вам на экзамене придётся, молодой человек, – сказал он для затравки.

– Это почему же? – очень натурально удивился я, и он охотно пояснил:

– Ходили вы на мои лекции, прямо скажем, нерегулярно. Мне даже вашего лица запомнить не удалось. При этом говорят, вы – староста?

Бил он профессионально, в самую точку. Я попытался в ответ «включить дурака».

– Как же так? Я ходил! Это многие могут подтвердить! А то, что вы меня не замечали, так я все время сидел за колонной!

Он отрицательно помотал головой.

– Не получается.

– Что не получается? – не понял я.

– У меня «за колонной» уже человек сорок набралось. Там столько не поместится. Если не верите, можем провести научный эксперимент.

Он победоносно посмотрел на меня, но сдаваться при первых же трудностях – не мой принцип.

– Они врут! – воскликнул я, стремясь тем самым убить сразу двух зайцев: намекнуть на собственную честность и подсказать старшему товарищу, где в его подсчётах кроется ошибка.

Однако «математик» не повёлся.

– Возможно, – произнёс он как бы в задумчивости. – Но мне некогда разбираться в таких тонкостях. Тут ведь, как в автобусе: набрался полный – и поехали. А что за бортом иногда остаются уважаемые люди, так то – неизбежные издержки и погрешности системы.

И вот теперь, мало того, что математика, так ещё и четвертого числа. Первого проснемся ближе к вечеру, отметить праздник нужно будет. Второго – опять похмелье. Третьего – плавный выход из штопора. Четвёртого – экзамен. А готовиться когда?

***

В совершенно подавленном настроении я вернулся в родную общагу. В комнате нас жило четверо, но сейчас только один из троих моих сокамерников, Валька, находился там и что-то паял, высунув от удовольствия язык и отмахиваясь от голубоватого дымка, порождённого канифолью.

Здесь требуется пояснить, что Валька был в некоторой степени вундеркиндом, очкариком и отличником. Обычно в наших суровых краях таких начинают бить ещё в первом классе школы, и процесс этот иногда затягивается до самой их смерти, но на Вальку этот закон природы не распространялся. Внешне щуплый и хилый, он мог дать фору любому бультерьеру по части железной хватки, поэтому он пользовался всеобщим уважением, а дорогу ему переходили только незнакомые и только один раз. В общем, других недостатков, кроме хорошей учебы, за ним не значилось: выпивал и закусывал он наравне со всеми, от девочек не шарахался, в деканат не стучал.

Заметив моё состояние, он не стал спрашивать о его причинах. Я буквально увидел, как его гениальный глаз превратился на мгновенье в калькулятор, который тут же произвёл необходимые логические вычисления и сам до всего дошёл без всяких вопросов.

– Проблемы? – спросил он, как всякий воспитанный мальчик.

– Угу, – подтвердил я.

– Ещё пара недель, и их не будет.

С этими словами он выдернул шнур паяльника из розетки и полюбовался на получившееся радиотехническое устройство.

– Что это? – машинально спросил я.

– Да так. Ерунда.

– А по тебе не скажешь, – решил я продемонстрировать собственную проницательность. – Судя по твоему лицу, ты сегодня напаял, как минимум, на Нобелевку.

Валькины линзы сверкнули, как бенгальские огни. Он оценивающе посмотрел на меня, отложил штуковину в сторону и сказал:

– Ты не представляешь, насколько близки к истине твои слова.

Пока я думал, какое выражение придать своей физиономии, он взял обыкновенный спичечный коробок, вытряхнул из него содержимое, проделал сбоку небольшое отверстие и затолкал туда своё детище.

– Мне почему-то всегда казалось, что если кому-то я и расскажу о своём изобретении, то только тебе, – бросил он мне леща. – В тебе есть что-то такое...

– Располагающее к доверию? – попытался подсказать я, но не угадал.

– Да нет же! – отмахнулся Валька. – Я бы сказал, здоровое такое сумасшествие.

Кажется, это комплимент.

– Колись давай! – сдался я, и Валька с готовностью изложил мне суть дела, предварив лекцию теоретическим введением.

– Мысль человека, – нагло заявил он среди всего прочего, – это те же электромагнитные волны. Просто они слишком слабы, и уловить их может только тот, кто их производит. Но представь себе, если бы их можно было усилить!

– Телепатия какая-то! – отреагировал я.

– Если тебе так удобней понять, то ради Бога. Мой прибор выполняет сразу две функции: он ловит исходный сигнал и усиливает его.

– И? Другие начинают «слышать», что я думаю?

– Не совсем. Они «слышат», но принимают эти мысли за свои. Конечно, с учётом внутренней интерпретации.

– Ты ещё скажи: испорченности.

– Можно и так.

Его взгляд красноречиво предлагал мне высказываться на заданную тему. Прокрутив в голове пару-тройку возражений, я понял, что уже вращаюсь в заданном Валькой пространстве, и вне зависимости от того, что сейчас скажу, проиграл.

И тут я взорвался.

– Блин! Валька! Зачем тебе прибор? Ты и так можешь запудрить мозги, кому угодно!

– Не веришь, – с сожалением произнёс изобретатель.

Нет, у него не получится меня провести. Пусть даёт мотивированный ответ по существу. И я набросился на него всерьёз:

– Откуда ты знаешь, на какой частоте работает мой мозг? Откуда тебе известно, что ты усиливаешь именно мои мысли, а не магнитные бури, пришедшие из космоса? Почему ты вообще решил, что этот твой прибор хоть что-то делает, кроме пустого пожирания электричества? А?

Но Валька был абсолютно спокоен.

– Помнишь, я рассказывал о своём отце? – спросил он.

– Ну?

– Теме устройства человеческого мозга посвящена его кандидатская диссертация. Впрочем, и докторская тоже.

– А ты-то здесь причём?

– Родители всегда хотят, чтобы их дети продолжали дела, начатые ими. Я всю эту муть про серое вещество раньше азбуки знал. Просто он – медик, причём, теоретизирующий, а я – электронщик.

Надо же! У него на всё есть правдоподобный ответ.

– Собственно, из-за чего мы спорим? – продолжил Валька. – Прибор – перед тобой. Давай его испытаем. И все сомнения отпадут сами собой.

– Как? – спросил я, хотя уже всё было понятно.

– Да очень просто, – пояснил он. – Я тут подумаю о чём-нибудь, прибор усилит, а ты услышишь. – Он взял коробок в руки. – Вот видишь – я сделал сбоку отверстие. Это для сенсора. К нему нужно палец прижать, чтобы контакт с источником излучения произошёл. Вот рычаг, который питание включает. А вот здесь антенна стоит. Направлю её на тебя – и готово. Ты можешь не сомневаться: ничего предосудительного и противозаконного я не совершу. Ну, книгу, там, с места на место переложить или стакан с водой принести.

Гад! Как по нотам разыграл меня! Как в шахматы! Ведь что это получается: если я откажусь, то так никогда и не узнаю, врал он или нет. А если соглашусь...

Тут мне показалось, что я нащупал верную стратегию.

– А ты уверен, – задиристо сказал я, – что твой прибор безопасен для здоровья? Может, он на мозги пагубно влияет? Ты бы хоть на крысах его сначала испытал, а то сразу другу предлагаешь.

– И что я крысе скажу?

– Тапочки принести. Слушай! – меня вдруг осенило и сразу же понесло. – Это же может получиться новый метод дрессировки!

– У животных всё устроено по-другому, – грустно сказал Валька. – Ладно. Замяли.

Он взял коробок, положил его к себе в тумбочку и наигранно улыбнулся.

– Обычный путь простого русского Кулибина – недоверие друзей и происки врагов.

Разговор, зашедший в тупик, мы за ненадобностью закрыли и перешли к более прозаическим вещам.

***

Общага бурлила. По коридорам сновала молодёжь с горячими кастрюлями, из комнат доносилась музыка, поспешно сервировались столы. Попадались неопытные первокурсники, уже принявшие ударную дозу и теперь вряд ли способные дотянуть до полуночи. Парочка дежурных преподавателей, назначенных деканатом, отстранённо наблюдала за всеми этими приготовлениями, не в силах хоть как-то повлиять на известный заранее итог.

Меня командировали на кухню с тазиком почищенной картошки и полиэтиленовым пакетом сала под мышкой, чтобы превратить их во что-нибудь съедобное при помощи огня и поварского мастерства. Отвоевав себе конфорку, я поставил на неё сковороду, а сам принялся шинковать сало.

И в это время на кухню зашла ОНА.

Моя смерть, наступившая вслед за этим, была молниеносной и неотвратимой. Словно я внезапно разучился дышать. Словно из меня выдернули позвоночник. Из приятных ощущений запомнилось одно: сладкая истома в груди, похожая, вероятно, на ту, которую чувствует праведник перед вознесением на небо.

– Горит, – сказала она, кивая на дымящиеся шкварки, и мне вдруг стало ужасно стыдно.

«Вдруг она не ест свинину!» – панически пронеслось в голове.

Одним быстрым движением я похоронил сало под грудой картофельной соломки и встал по стойке смирно.

Скорее всего, с такой реакцией на своё присутствие она сталкивалась впервые. Смущённо косясь в мою сторону, она сделала несколько безуспешных попыток зажечь фитиль, пока я не сообразил, что мне представился шанс проявить себя с лучшей стороны. Без всяких предисловий я грубо оттолкнул её от плиты и совершил это маленькое чудо, опалив себе шерсть на пальцах и бровях.

– Спасибо, – одними губами произнесла она.

Видимо, ожидая ещё каких-либо подвигов с моей стороны, она выдержала небольшую паузу, после чего обратилась к своим хлопотам. Я же занялся изучением аромата её духов. Перейти к следующему этапу наших отношений мне мешала врожденная скромность, и к тому же мозг категорически отказывался генерировать речь.

Ни названия, ни внешнего вида её блюда в моей памяти не сохранилось. Помню только, что его приготовление заняло меньше времени, чем у меня. В последний раз напомнив, что пора помешать картошку, она собрала свои принадлежности и удалилась. Пришлось выглянуть в коридор, чтобы проследить, в какую комнату она зайдёт.

Сделано.

Вернувшись со сковородой углей в свою комнату, я получил заслуженный нагоняй от товарищей. Никто, тем не менее, выбрасывать продукты не собирался, и мы уселись вокруг испорченного лакомства, наполнив водкой гранёные стаканы. Не по-фронтовому, до краев, а только на пару пальцев, чтобы распределить силы равномерно на всю ночь.

После третьей у меня созрел один сногсшибательный план.

Суть его состояла в следующем. Во-первых, больше не пить. Во-вторых, когда в полночь начнётся дискотека в «молельной комнате», как мы ласково называли «красный уголок», пойти туда и пригласить её на танец. В-третьих, узнать её имя и взамен сообщить своё. В-четвёртых, если и не произвести на неё положительное впечатление, то хотя бы обворожить.

Не отступая от намеченного плана ни на йоту, я спустился вниз, едва отгремела шампанская полуночная канонада с всеобщим братанием, и затаился в толпе танцующих.

Ждать пришлось недолго. Одетая в костюм Золушки на балу у короля и такая же прекрасная, она вошла в зал в сопровождении подружек. Мои ставшие вдруг поразительно зоркими глаза вцепились в неё мертвой хваткой и не отпускали до тех самых пор, пока не объявили «медляк».

Если она откажет мне, то пойду и утоплюсь в общем душе! Благо, глубина там приличная.

Я вырос возле неё могучей неотёсанной скалой и произнёс басом, которого у меня отродясь не было:

– Разрешите вас пригласить?

Узнав меня и услышав, наконец, мой голос, она даже как-то обрадовалась. Кивнула в знак согласия, и мы отработали с ней первый тур. Сказать по правде, здесь я несколько отошёл от плана и, вместо того, чтобы представиться, доложил ей сразу несколько вещей о себе: размер бицепсов, средний бал аттестата, кулинарные привязанности и список детских болезней. Где-то на середине списка она явно заскучала, и мне пришлось резко сменить тему, пересказав ей биографию Брюса Ли.

Уж и не знаю, эта история, или какая другая не понравилась ей больше всего, только по завершении танца на её лице отразилась некоторая растерянность. Раздосадованный на себя, я вернул её подружкам, а сам отошёл в сторону, чтобы проанализировать допущенные промахи. И в том состоял мой очередной просчёт.

Едва я выпустил её из рук, как к ней тут же приклеился Пашка. Честно скажу, против него у меня шансов не было никаких. Нет, у меня достоинств предостаточно, я не комплексую по этому поводу, но если для изготовления Пашки привлекался ювелир, то по моему поводу позвали плотника. Он сделал три взмаха топором и на том посчитал процесс законченным.

В общем, навис он над моей любимой, как коршун над цыплёнком. Когти свои острые наружу выставил, перья распушил. Оставался, конечно, ещё вариант – испортить ему физиономию, но силовые методы в нашей среде не слишком приветствовались. Мы же будущая интеллигенция всё-таки.

И тогда я принял единственно правильное решение – напиться.

Поднявшись к себе на второй этаж, я первым делом проверил под Валькиной кроватью в углу, где хранилась заначка – пусто. Значит, праздник удался. В комнате никого не было, если не считать незнакомого парня, сладко спящего на моем ложе, и я пошел проведать соседей, чтобы поздравить их и как бы невзначай «упасть на хвост». Но и там меня постигло разочарование.

Ничего другого не оставалось, как вернуться домой и плюхнуться на Валькину кровать. Парня я беспокоить не стал, следуя неписанному студенческому кодексу чести.

Лёжа на спине, я в равнодушном бессилии разглядывал царивший в комнате бардак: пустую сковороду, исцарапанную вилками, ряд выполнивших свою роль бутылок под столом, упавшую вешалку, грязную ложку, торчащую из недр магнитофона. Репродукция картины Дали, висевшая на стене, сменилась голой красоткой, а потом мой взгляд скользнул по тумбочке и упал на паяльник. Какая-то смутная мысль пробежала по дну моего сознания, и я вдруг вскочил на кровати, словно ошпаренный.

Прибор!

Дрожащими руками начинающего преступника, я открыл Валькины закрома и сразу увидел его. Обыкновенный спичечный коробок. С одного боку – рычажок включения, с другого – сенсор. Спереди – излучатель. Всё, как он рассказывал. Сердце бешено колотилось в моей груди.

Я спустился вниз и вошёл в танцевальный зал.

Она сидела одна. Диск-жокей взял паузу, и все разбрелись по своим комнатам, чтобы подзаправиться. Пашки возле неё я не заметил. Сел рядом, нарочито не обращая на неё внимания, нащупал в кармане выключатель...

– Мы продолжаем нашу Новогоднюю программу! – раздалось в динамиках. – Объявляется белый вальс! Дамы приглашают кавалеров! – пояснил голос, как будто кто-то нуждался в пояснениях.

Она поднялась со своего места и повернулась ко мне.

– Можно вас пригласить?

Я тоже встал, взял её теплую руку и поплёлся за ней, как малолетний недотёпа за своей мамашей. Мы прошли на середину зала, заняли «пионерскую» позицию и стали медленно топтаться на месте, слегка покачиваясь, как того требовала мода.

Зал был практически пуст, и танцевали мы совершенно одни. Народ только-только начал возвращаться, но все почему-то садились на стулья или вставали, прислонившись к стенам, словно боялись нарушить воцарившуюся гармонию. Мелькнувший в проёме дверей Пашка сотворил на своём лице брезгливую гримасу и тоже плюхнулся на стул рядом с какой-то девчонкой, ненароком положив ей руку на плечо.

Мы молчали и смотрели друг другу в глаза. Я видел своё отражение, похожее на искривленный образ в стеклянном шаре, но даже оно не выглядело смешным или глупым.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Катя. А тебя?

– Андрей.

Наконец-то, мы познакомились.

– Бицепсы сорок сантиметров – это, наверное, много?

Невероятно, но она запомнила всю эту чушь, которую я нёс пару часов назад. Объяснение было столь же очевидным, сколько невероятным – прибор работал! Валька не врал, а я – действительно тупое бревно, лежащее на пути научно-технического прогресса. Но даже эта не позитивная мысль не ухудшила моего настроения.

***

Мы оставались в зале до самого утра, часов до шести, пока не пришёл дежурный преподаватель и не свернул развлекательную программу. Особо буйных и недовольных, в числе которых меня на этот раз не оказалось, развели по комнатам принудительно под угрозой отчисления.

Мы вышли с Катей в коридор, продолжая держаться за руки.

– Почему я раньше не видел тебя? – спросил я, обращаясь, скорее, к судьбе.

– Наверное, потому что я живу дома с родителями. И учусь только на первом курсе. Ты проводишь меня?

Провожу ли я её? Ответ на этот вопрос созрел у меня быстрее, чем свет преодолевает расстояние из одного угла лаборатории в другой.

Мы поднялись на второй этаж в комнату её подружек, где она оставила пальто, потом заглянули в мою. Я на мгновенье нырнул в «чёрную дыру», не включая света, чтобы не испугать гостью какой-нибудь героической новогодней панорамой, набросил шубу, и мы вышли на улицу.

На погоду Валькин прибор вряд ли имел какое-либо влияние, но она, тем не менее, тоже удалась. Шёл великолепный крупный снег, сверкая и переливаясь в свете фонарей. Было тепло и безветренно. Ни о каком такси и речи быть не могло. Она взяла меня под руку, и мы тронулись в неблизкий путь, обсуждая всякую всячину.

– Тебе что больше нравится, зима или лето?

– Зима, – соврал я, чтобы соответствовать моменту.

– А мне лето, – призналась она.

– Лето – это тоже нормально. В поход можно. Или на рыбалку.

– А мой отец зимой на рыбалку ходит.

– Подлёдный лов, – блеснул знаниями я.

– Ты тоже любитель?

– Ну, так. Иногда, – уклончиво ответил я, представляя себя, сидящего возле лунки в двух полушубках, одетых один на другой.

– А как ты относишься к Булгакову?

О! Попадание в яблочко. Как раз пару месяцев назад мы всей комнатой проглотили «Мастера и Маргариту», и я буквально ломился от цитат. Катя любезно предоставила мне возможность выпустить большую их часть на свободу. Михаил Афанасьевич благосклонно взирал на нас с небес и тихо радовался, перешёптываясь о чём-то с Архангелом Гавриилом.

В общей сложности, болтая без умолку и не замечая, как приближается первый день наступившего года, мы брели по городу часа два. Лишь у безжалостного подъезда её дома мы остановились, моментально ощутив неизбежную разлуку.

– Встретимся после первого экзамена? – предложила она.

– Обязательно, – согласился я, плохо представляя, как смогу прожить без неё хотя бы минуту.

– Тогда я пошла?

Она нерешительно взялась за ручку двери, но потом вдруг быстро вернулась назад и порывисто поцеловала меня в щёку.

Ещё некоторое время после её ухода я стоял, не двигаясь с места и разогревая в памяти прошедший вечер, и только когда пальцы ног настойчиво напомнили о том, что они не в тёплых носках, я двинулся в обратный путь.

Пешком идти мне больше не хотелось, и я решил «упасть на тачку». Какую бы дыру в моём бюджете это действие ни сотворило. Первая же машина с зелёным огоньком на стекле остановилась возле меня.

– В «студгородок» поедем? – заискивающе спросил я водилу, держа палец на сенсоре и мысленно содрогаясь от вероятной суммы.

– Сколько?

– Три рубля, – назвал я обычную таксу без всяких «новогодних скидок».

– Садись, – устало сказал таксист.

По дороге он выспросил меня, на каком факультете я учусь, и как оно там вообще, в институте-то.

– Сыну на следующий год поступать, – пояснил он свой интерес. – Вот, приходится думать за двоих.

– Понятно, – буркнул я, прекрасно зная, чем на самом объяснялась его повышенная болтливость и доброта.

***

Утром следующего дня, если можно квалифицировать как утро половину четвёртого пополудни, я проснулся с отчётливым ощущением эйфории. Центр её располагался где-то в левой стороне груди, а нервные окончания – в руках и ногах, судя по тому, как ловко мной проливался чай или ронялась на пол посуда. В таком состоянии ни о какой математике и речи быть не могло, поэтому я присоединился к весёлой компании в соседней комнате и таким нехитрым образом продлил себе праздник.

Второго января, пролежав весь день с учебником на лице, я пришёл к неоспоримому выводу о том, что о Кате мне думается гораздо легче и приятнее, чем о математике. Любая формула, вызванная из глубин памяти, тут же приобретала милые женские очертания. В результате вечер закончился тем же, чем и накануне.

И только третьего числа я, наконец, заставил себя открыть конспект и прочитать целую страницу, прежде чем в моей руке оказался стакан с опущенной в него соломинкой. Замысел автора состоял в том, чтобы разбавленный водопроводной водой ликёр оказал тонизирующее воздействие на организм и активизировал мозг. В принципе, так оно и произошло, но только ближе к полуночи, когда перешли на молдавский коньяк.

В день экзамена, четвёртого января, эйфория отошла немного на второй план, но времени, чтобы воспользоваться предоставленной передышкой, больше не осталось.

Встретив мой честный комсомольский взгляд, «математик» прямо-таки взорвался улыбкой.

– А! – закричал он. – Это тот, который за колонной сидел!

Вытянул я билет, сел на место, изучил задание. Вопросы, вроде бы, пустяковые. По крайней мере, ответ мне на них известен. Но ведь не даром же про «математика» сочиняют все эти страшные истории: будто бы он листок с подготовленным материалом откладывает в сторону и начинает разные интересные вопросы задавать. Про всё на свете, и ничего о том, к чему ты готовился.

Набросал я вкратце конспект своего сольного выступления и поднял руку в знак готовности. Прибор включил и прямиком к столу.

– Разрешите?

Он мне благосклонно, по-иезуитски кивнул головой. Я сел. Пересказал словами, что на листке написано. Не бодро так, с опаской, но и не мямля. И при этом в глаза ему смотрю – гипнотизирую. Он тоже на меня смотрит. Что-то в мозгу его учёном шевелится, и глаза по-звериному блестят.

Посидел он так с минуту или больше, отложил мою писанину в сторону, взял зачётку и что-то в ней начеркал.

– Счастливо! – Это он мне на прощание.

Вышел я из класса на ватных ногах и даже дверь за собой не закрыл. Любопытный, насмерть перепуганный народ тут же обступил меня со всех сторон и учинил допрос.

– Ну? Сдал?

А что я им отвечу, когда сам не вполне уверен?

Выцарапали они зачётку у меня из негнущихся пальцев, и пошла она гулять по рукам. И только когда книжица вернулась ко мне в раскрытом виде, пройдя круг почёта, я окончательно поверил – чудо свершилось! Самое настоящее «отлично» красовалось рядом со строкой «математика».

– Ну, ты даёшь! – похвалил меня ничего не подозревающий Валька.

– Терпенье и труд! – продекламировал я, поучительно подняв к потолку указательный палец.

А Катя уже ждала меня в условленном месте.

Мы не торопились бросаться друг к другу в объятья. Только лёгкий кивок головы, только едва ощутимое прикосновение. Нужно сначала восстановить те чувства, которые связали нас, убедиться, что всё это не приснилось нам в новогоднюю ночь.

Прибор тоже на всякий случай я держал наготове.

– Сдала?

– Сдала. На отлично. А ты?

– Я тоже. В кино сходим?

– Давай. А в какое?

– Мне всё равно.

– Тогда и мне всё равно.

Такое наплевательское отношение к содержанию оказалось как нельзя кстати. Мы попали на премьеру какой-то научно фантастической галиматьи: человекоподобные роботы с квадратными челюстями, лунные пейзажи, пафосные диалоги о судьбе человечества. Кроме нас, в огромном зале находилось ещё человек десять. Парами. И все они целовались. Преодолев первое смущение, мы последовали их примеру, так что фильм закончился очень быстро.

Потом мы отстояли очередь в кафе за мороженым, где удивили официантку тем, что растаявшие в вазочках сливки оставили нетронутыми. А потом опять гуляли по городу, то и дело останавливаясь, чтобы снова и снова почувствовать на губах вкус пленившей нас любви.

***

Сессия пролетела незаметно. В перерывах между экзаменами мы продолжали встречаться с Катей, которая познакомила меня с новыми видами искусства: театром и живописью. К первому я в целом отнёсся положительно, хотя меня и смущали рваные декорации на заднем плане, а вот второй послужил причиной нашей единственной размолвки, когда я дал рецензию на картину какого-то всемирно признанного гения.

– Неужели ты не чувствуешь той энергии, которая исходит от полотна? – удивилась любимая, не найдя на моём лице ни тени благоговения. – Не видишь страданий, запечатлённых в каждой морщинке изображенного на нем старика?

Чтобы сохранить наш неокрепший союз, пришлось проторчать возле шедевра достаточно продолжительное время, всматриваясь в трещины на холсте и симулируя зарождающееся понимание прекрасного. Поверила она или нет, но только после этого наметившаяся, было, тучка бесследно исчезла.

Все экзамены я сдал на пятаки, и надо ли говорить, почему. Чтобы совсем не готовиться – этого, конечно, не было, но я позволял себе несколько больше вольностей, чем обычно. Теперь мне светила повышенная стипендия – очень своевременный подарок от государства, учитывая мои возросшие расходы.

Вальке я решил ничего пока не говорить. На всякий случай. А то вдруг авторские чувства его на какой-нибудь неправильный поступок подвигнут. В конце концов, батарейки я ему новые поставлю по окончании пользования – можно не сомневаться.

А последний экзамен закончился ещё одним приятным сюрпризом.

– Придёшь к нам в гости? – спросила Катя.

– К вам? – переспросил я, имея в виду множественное число.

– Ну да, – уловила она мои сомнения. – Папа хочет с тобой познакомиться.

– А мама? – неизвестно зачем уточнил я.

– Ну, и мама тоже. Просто это была его инициатива.

– Ты им рассказала про нас?

– Вообще-то уже давно. У меня от них секретов нет.

«Так», – подумал я, стараясь припомнить, все ли мои поступки совершались с подобающим целомудрием и нравственностью.

– А когда?

– Сегодня. Если ты не занят.

– Конечно, нет, – решил я, с ходу отменив запланированный на вечер сабантуй по поводу «половины инженера».

* «Половина инженера» – народный студенческий праздник, происходивший на экваторе учёбы, то есть ровно два с половиной года от начала.

– Тогда приходи к шести.

Сломя голову, я помчался в общагу гладить брюки и стирать носки. Это занятие очень удачно отвлекло меня от параноидальных мыслей и ненужного предстартового мандража. Собутыльникам я наврал, что поехал проведать больную тётю и вернусь как раз к середине торжества. По пути я сделал небольшой крюк, чтобы заскочить на центральный рынок.

Когда я позвонил в дверь, в руках у меня находились два предусмотрительных букета, а из-за небрежно наброшенного шарфа выглядывала белоснежная рубашка. Катя удовлетворенно кивнула, довольная моим внешним видом, и я смело шагнул в будущее.

Светская беседа, проходившая с моим полноправным участием, сопровождалась деликатным бряцаньем вилок и элегантным поскрипыванием ножей. Не хватало только снующих с блюдами лакеев, отмененных Советской Властью за ненадобностью. Их роль выполняла мама, избравшая своей специальностью уход за семьёй и домом. А папа, оказавшийся при более подробном знакомстве профессором, ничуть своим званием не кичился и сам подливал мне коньячка, который я благоразумно старался растягивать на два-три приёма.

Ощущение нереальности и прямо-таки сказочности происходившего не покидало меня ни на секунду. Мои родители тоже ничего: папа – хоть и обычный строитель, но прораб, а мама – учительница. Однако я с трудом представлял их себе в подобной компании. Впрочем, не будем торопить события. Сейчас главное – сконцентрироваться на том, чтобы внушить к себе уважение.