Текст книги "Шашлык из леопарда (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Он был осведомлен, что у нее с вероятностью девяносто процентов никого нет. И очень давно нет.

Вот что тревожило Петера Шлегеля: он все еще не в состоянии был постичь ее истинных целей, ее истинной миссии. Петер Шлегель привык мыслить корпоративными понятиями миссии и цели, считая, что они всегда применимы, должны быть применимы и к каждому человеку в отдельности. Он сделал вывод, что она живет очень целенаправленно. Пусть женщина нацелена на карьеру, таких сейчас пруд пруди, на них уже вся цивилизация держится, отчего и конец ее наступит неизбежно, а именно от повального распространения сексуальных извращений, как некогда в Содоме и Гоморре, потому как у женщины неуемное стремление к карьерному успеху есть несомненно сублимация самых вопиющих сексуальных извращений... Но все же самые грандиозные карьерные амбиции не отменяют той банальной истины, что женщина живет минутой, ее реакции, оценки и пристрастия сиюминутны и не подчиняются никаким перспективам. Так вертится листок, плывущий по ручью в понятном, решительном и предсказуемом направлении...

Петер Шлегель сделал вывод, что у той, которая сидела перед ним, главная цель не карьера, не семейное благополучие, а нечто, находящееся за пределами добра и зла... и именно поэтому она могла стать успешным прокурором, но стала успешным хэдхантером и достигнет в этом деле совершенства. Под его руководством и достигнет.

В том, что она будет работать у него и работать идеально или почти идеально, он уже не сомневался. Но теперь он увидел очень интересную работу для себя. Если он разгадает ее, он повесит на стену еще одну голову экзотического животного... Или это сделает она с его головой, что он трезво допускал, – такой итог его тоже может в конечном итоге устроить. Если это случится, тогда он признается ей, что держал камеру наблюдения и прослушку в ее личном пространстве, и она простит ему. У него не было никакого сомнения в том, что простит...

За два года наблюдений Петер Шлегель не продвинулся ни на шаг к разгадке. Гипотезы возникали, но он отвергал их по причине их явной банальности.

За два года наблюдений в ее квартире не появлялся ни один мужчина.

За два года наблюдений в ее квартире изредка появлялись женщины – всего две. И ни к одной из них она не прикасалась, как говорят эти, "темно"... ну хотя бы просто с нежностью, не говоря уж о том, чтобы пойти вместе в душ, а потом лечь в постель. Единственный мужчина, с которым она разговаривала дома не по телефону, был великий охотник на хищников-людоедов Джим Корбетт, чей портрет висел у нее на стене, единственный фотопортрет в доме. Догадаться, что она воображает себя крутой охотницей, легко мог бы и студент психфака, но вот как в действительности и зачем она охотится... НЛП, гипноз, жесткое обаяние – не в счет.

Нет, он не пошлет чинить камеру скрытого наблюдения людей из службы безопасности компании, вероятность утечки нужно свести к нулю... К тому же Анна наверняка однажды столкнется с ними на работе и, если очень захочет, расколет с полслова. Значит, придется снова просить дружка из ФСБ, а у этих всегда услуга за услугу. Но не бросать же затею, на которую потрачено столько сил и времени! Это во-первых. И во-вторых, неужели она все-таки догадалась?..

Если одиночество – как собака, то, хорошо, если не гончая. От гончей уж никак не удерешь, даже на короткое время. И эта гончая называется уже не одиночеством, а клинически выраженной депрессией.

У нее собака одиночества была терпеливая, упрямая, с отличным нюхом, в сущности своей норная, и от нее, хоть не надолго, все же можно было сбежать. Если бежать со всех ног. Так Анна и делала в выходные дни.

Выходной день – это драйв. Пятиборье. Сначала десятикилометровая пробежка, потом часовая схватка с силовыми тренажерами в зале, потом трехкилометровый заплыв в бассейне, потом в парке Битца часовая езда на любимом незаезженном мерине-кабардинце, большом знатоке покозлить и рвануть, и наконец – свободное падение в мягкое кресло-спа, в полный релакс, в Ленкины руки, способные творить с твоим лицом чудеса чудесней всех чудес филиппинских целителей и еврейских пластических хирургов.

Вот теперь можно было пускать свою норную по следу... а пока расслабиться.

– Все, Ленка, я готова...

– Вижу. – Нынче особенно блондинистая Ленка остро присмотрелась. – Ты сегодня чего, на олимпийский рекорд шла?

– Тебе виднее...

Ленка еще и принюхалась:

– Нет. Похоже не сегодня, а вчера. До сих пор "Кароном" от тебя тащит во всю.

– Врешь, экстрасенша!

– Да точно! Кого там... хантила?

– Ну, считай, полевого командира...

– Не поняла? – без удивления среагировала Ленка.

– А вот как хочешь, так и понимай.

– Ну и... – вытягивала из нее Ленка.

– Ты, подружка, как всегда о своем, девичьем, ну и...

– Моя надежда на тебя, Анька, переживет все твои монашеские обеты, так и знай... – как всегда обреченно воодушевилась Ленка. – У тебя вон даже на лице каждая мышца, как бицепс Шварценеггера. А ты тут у меня расслабиться пытаешься... типа, стараешься. Вот я, дура, и надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь расслабиться в надежных руках, как нормальная баба.

Анне стало хорошо: норная еще не догнала, а Ленка – настоящая подруга, всегда будет думать лучше, чем все. И делить с ней нечего. И ее старая пластинка никогда не надоедает.

– Мне твоих достаточно, Ленка...

Ленка вдоволь наслушалась и ее старой пластинки.

– Ага! Знаем. Пустой базар, Нюрка. Ты вон своего "Карона" не чуешь, а от чужих гормонов сразу блюешь, как от качки в самолете. Когда собой займешься?

– Опять! Вот сегодня, прошу тебя, не надо грязи. Я только-только расслабилась.

С этого "вокруг да около" всегда начинались их разговоры. Старые пластинки у еще не старых кляч. Очень даже не старых.

Тоже форма релакса – для обеих. Ленка и вправду надеялась, что капля камень продолбит. И всегда, как психоаналитик-дилетант, чересчур быстро выводила "клиента"-щенка к его старой луже. Всегда колко напоминала о том не тёмном, а темном вечере, когда она все же решила проверить подругу, опасаясь за ее психику и на всякий случай за саму себя.

Тогда тоже долбила, долбила: Анька, ну это же ненормально, проверься. Ну, год, ну полтора, ну не может же это так долго продолжаться, тебе же крышу сорвет. Может, проверим, а? Против природы не попрешь... Вот и пора проверить, что там у тебя за темная природа, чтобы когда не надо не прорвало.

Потом Ленку совсем уносило, и уже было неизвестно, кому из них первой крышу или гормональный статус править пора. Против природы не попрешь, все давила Ленка. Я тебя, Анька, твердила она, всякую любить буду, даже если ты пол сменишь конкретно, возьмешь и заговоришь басом... Но проверить-то надо, лучше раньше. Ты ничего такого не чувствуешь? Ну, вот когда на меня смотришь?

Да ты же мне, Ленка, считай, родной сестренкой приходишься, смеялась Анна. Тогда точно надо проверить, окончательно решала Ленка, у меня есть знакомые, ну сходи хоть раз на вечерок туда, тебя прикроют, если что. Она поддалась, пошла по Ленкиной на темную вечеринку. Там сходу определили, что она уж никак не буч, и к ней подкатила буч, и от специфического запаха буча – что-то такое с гормонами у них, какой-то убойный коктейль, – была бы она врач, наверно, знала бы заранее и, может, продержалась бы хоть минуту-другую – так вот от специфического запаха буча ее вдруг вырвало прямо под столик коктейлем "дайкири". Все. Тест отрицательный... "Плохим дайкири" они с тех пор стали называть все, что издали казалось хорошим, а при потреблении оказывалось никуда.

– Ладно, колись, Ань, чего у тебя еще было? Я же вижу, ухмыляешься...

– Новости такие. Ты была права. Я на самом деле "садо-мазо", – как и обещала себе, призналась Анна своей подруге.

Ленкины пальцы оцепенели, оторвавшись от ее кожи на миллиметр. Чувствовалось, что сейчас от них в щеки будут пробивать крохотные молнии.

– Не пугай, Ань. Я же шутила...

– Это так тебе казалось, что шутила. А теперь на меня охотится маньяк... и еще полтергейст-барабашка, и я чувствую, что мне это начинает нравиться, и что самый кайф еще впереди...

Ленкины пальцы продолжили свой целительный танец, но прикосновения стали все-таки более порывистыми и жесткими.

– Я уже испугалась, Ань. А если по правде, что было?..

Она рассказала. Про расставание с нормальным мужиком, про белую "копейку" и про обезглавленного Юлия Цезаря в ванной.

– Ну, если это у тебя не невроз от скуки, то... чего ты сама-то думаешь?

– А что я думаю, Лен...

И вдруг из Ленкиных пальцев и правда ударили микроразряды. Ленка отдернула руки, а она зажмурилась.

– Ань!

– Чего? – усмехнулась она и открыла глаза, дождавшись, наконец, той самой, реакции, которую так ожидала.

– Ты погоди... Ты это, в полицию-то звонила? – Ленкины глаза стали заполнять все лицо и как будто весь кабинет в Ленкином салоне.

Анна посмотрела на подругу – и удивилась. Подругу проняло даже чересчур.

– С какого бодуна, Лен?

– Ань, а если правда?!

– Что правда?.. Если правда, тогда, знаешь, нам обеим пора сдаваться...

– Нет, Ань, я серьезно. Если оно взяло и началось...

– Ты погоди, Лен, у тебя пальцы жутко холодные, – дернулась Анна от новых прикосновений. – Ну, ты подумай сама. Он бы там уже все дело давно сделал. Он же предупредил, так? Ну и все. Была бы тебе расчленёнка по-полной. Меня бы сейчас в морге склеивали бы, как грелку после Тузика, а я у тебя тут нежусь...

– Кончай ты!

– Нет уж, погоди. Давай разберемся. Менты? Что менты? Они же все равно без готовой расчлененки в моей квартире не появятся.

– Нет, это ты погоди, подруга. – Ленка так развела руки, будто показывала, как маньяк будет сушить свои окровавленные пальцы. – Может, он этот, вуайерист, а? Может, он сначала предвкушает недельку, а потом сразу – хрясь и все...

Ленка показала это хрясь своими длинными красивыми пальцами с совершенными ногтями. И добавила:

– Может, у него кайф как раз в предвкушении...

– У меня тоже.

Ленка передернулась:

– Все, подруга, сегодня я переночую у тебя. Я иначе сама спать не буду, пока не разнюхаю там все у тебя. Да... И не решу, есть он или ты меня разводишь...

– Я гляжу, ты сама-то кайф только от серийных ловишь... – зацепила Анна подругу.

– Чего? – засомневалась та, обижаться или нет.

– Хочешь, чтоб он обеих – хрясь?

– Так я к тебе с электрошоком приеду! – загорелась Ленка. – Знаешь, какой у меня "тазер"? Контрабандный. Полицейский. Говорят, слона валит. Вот и проверим... Ну, Ань, ну, пожалуйста, это ж так интересно. Я ж последний раз только в детстве темноты дома боялась.

– Ага, – подытожила она. – Все-таки не ты меня, а я тебя совратила. Значит, вместе охотиться будем, да?

«Черт возьми!» – оцепенел Петер Шлегель, увидев на сон грядущий разгадку слишком многих загадок. Года полтора назад он все еще хотел увидеть именно это и успокоиться. Но потом такая разгадка перестала его устраивать, и он предвкушал, как проникнет в куда более экзотическую тайну... Теперь возникло чувство, что его два года просто водили за нос, как говорят теперь русские, «раз-во-дили за нос»... нет, просто разводили. Теперь он не удивился бы, узнай, что она была прекрасно осведомлена о его вуайеристских муках и разыгрывала его, как мальчишку, проковырявшего дырку в стене из своей квартиры прямо в спальню соседской девчонки. Теперь он не удивился бы, узнай, что это она тайно повредила в камере передающее устройство – мол, сделала сюрприз с прологом.

Днем, в ее отсутствие, спецы починили апппаратуру, доложив о причине поломки. Злой умысел можно было предположить, но явных следов не нашлось. Поздним вечером, пока жена была в душе, Петер Шлегель открыл ноутбук, еще разок включил канал и выругался – "Черт возьми!". На глазах изумленного босса, Анна ложилась в свою постель вместе с любимой подругой да еще с какой-то странной длинной штукой при подруге. "Черт возьми!" Жена уже выходила из душа. Петер Шлегель быстро выключил ноутбук и улыбнулся жене, очень порадовав ее такой редкой нежной улыбкой. В эту минуту сам Петер Шлегель уже ничему не радовался, в том числе и тому сюрпризу, который он подготовил к утренней встрече с Анной.

Глава 3. БОРЗЫЕ НАГОТОВЕ

Ленка хитро наблюдала за ней сзади, все еще нежась в чужой постели.

– Ты что, хочешь тут у меня до вечера остаться? От мужа-садиста скрываешься? – кольнула она, прополоскав рот от зубной пасты.

– Почему "садиста"? – в зеркале хлопнула глазами Ленка. – Все на даче, а я к ним не хочу, тоже отдыхаю, как могу.

Анна зашла в душевую кабину, задвинула полупрозрачную дверцу, включила первым делом массажные форсунки. В спину приятно воткнулись нежные водяные иголочки...

– Ага, значит, ты все еще хочешь побыть приманкой... – крикнула она из кабинки своей подруге. – Про тебя все ясно!

– Это мне теперь про тебя все ясно! – крикнула в ответ Ленка. – Ничего у тебя тут такого нет! Ни маньяка, ни любви! Ты как стеклышко!

Сердце кольнуло. Она включила холодный душ... Мощный ледниковый поток смыл внезапную обиду вместе со злобной ответной реакцией. Нет, это Ленке удалось кольнуть. Понятно, что нечаянно...

– Ты про любовь-то там это... поосторожней, подруга! – негромко призналась она, фыркнув брызгами в стеклянную стенку кабины.

Ленка несколько секунд не отвечала, и она пустила воду потеплее. Потом смутный силуэт подружки появился за стенками кабины. Дверца немного отодвинулась.

– Ладно. Пардон, я нечаянно, – повинилась чуткая Ленка. – Это я так. Все у тебя есть, что нужно. Все будет, что захочешь. Ты ж супервумен.

– Задвинь, а? Дует, – сказала она. – Прощаю.

Ленка закрыла дверцу и тоже стала чистить зубы, помыв новую щетку жидким мылом.

– Цезаря, конечно, жалко, – заодно посочувствовала подруга. – Давай я тебе нового привезу. Я с Лешкой через месяц в Италию еду.

– Спасибо, мне чужих трофеев не нужно... – необидно отказалась она. – Я потом сама.

– Ну да. Понимаю. Великим охотникам чучел не дарят... – не в бровь, а в глаз ответила Ленка. – Я так думаю, аномалия с этой головой объясняется просто...

– Да?! – не ожидала она.

– Этот Юлий Цезарь был не итальянским, а китайским... Вот и весь фокус.

Объяснение показалось ей таким тупым, что совершенно правдоподобным. Она окончательно согласилась с таким разоблачением чуда, когда они с подругой деловито размешивали в пиалах мюсли с йогуртом.

Вранье, что понедельник день тяжелый. Если выходные прошли успешно и точно по намеченному плану, то наступление рабочего дня, будь то понедельник или нет, не раздражает и даже может вызывать приятное предвкушение.

Во всяком случае парковка в тот день не раздражала. Оставив свою "мазду" на любимом месте, на углу и с краешку, она сразу поднялась к боссу. Кабинет босса сверкнул стеклянными углами его стола, похожего на разбитое и упавшее грудой огромное окно супермаркета.

Босс в новом галстуке от Босса показался ей не то, чтобы в плохом настроении, а какой-то слегка потерянный и опустошенный. На всякий случай она приготовилась к неприятностям, что не испортило ей настроение. Она любила неприятности: мелкие готовили к большим, а если больших вслед за маленькими не случалось, то жизнь и вовсе удавалась.

– Доброе утро, Анна, как дела, как настроение? – справился босс даже с улыбкой, но как всегда "автоматом": запас эмоций у него был небольшой, и он любил приберегать их к деловой, существенной части беседы.

– Доброе утро, Петер, дела и настроение – как всегда. По бизнес-плану, – веселой скороговоркой ответила она.

Босс улыбнулся, но на самом деле поморщился. Чем-то он был недоволен, но она видела, что прямо не скажет. У нее самой настроение было прекрасное, поэтому интрига взбодрила ее. И она стала выглядеть еще лучше. Провидев это без зеркала, она тоже улыбнулась – себе, не боссу.

– Авралов сейчас у тебя нет? Затыков, косяков? – Все-таки Петер Шлегель так и не уяснил до конца смысл российского слова "косяк" и потому вкладывал в него куда более широкое значение.

– Конвейер в штатном режиме, Петер. Если у тебя есть проблема, могу подхватить, – стала догадываться она. – Хохлова к концу недели продаем. Если Брагоевич наконец предложит ему долю на их заводике в Троицке, то я обнаглею и предложу ему туда команду.

– Кому?

– Брагоевичу, конечно, – удивилась она вопросу босса.

Возникло ощущение, что он думает о чем-то постороннем. Редчайший случай!

– ...Я думаю, здесь наших еще тысяч сто пятьдесят. Как минимум, – добавила она, решив на всякий случай отвлечь его от этих не известных ей, посторонних мыслей.

Босс только кивнул, потом сказал:

– Хорошо? Что у нас с кардиналом Мазарини?

Теперь возникло ощущение, что это сам босс отвлекает ее от ее мыслей и подозрений на его счет.

Под "кардиналом Мазарини" проходил известный политик. Его заказала перекупить некая крупная партия из политсовета другой, крупнейшей партии. Партии любовно конкурировали и, ясное дело, терлись у одной и той же кормушки, так что здесь не было никакого бизнеса – чистое личное. Кто-то с кем-то наверху, типа, заключил пари... Бизнес представляло лишь третье лицо, Schneider Hunt, которого наняли в качестве независимого посредника, способного поставить ночью понтонный переход, и до рассвета убрать его...

Хочешь – не хочешь, она вспомнила их последнюю встречу в ресторане отеля Хайатт.

"Кардиналом Мазарини" они назвали его по первой попавшейся в руки рабочей фотографии, не уличавшей его ни в чем откровенном, кроме как в идеально округлой плеши, напоминавшей тонзурку. Позже выяснилось, почему он отказывается пересаживать на нее волосы с затылка. Оказалось, ему самому нравится эта именно "кардинальская тонзурка", побуждающая его действовать с женщинами со снисходительным кардинальским пренебрежением. В остальном он на кардинала не походил, а любил ходить в твидовых пиджаках и выглядел таким, совсем добродушным хомяком-Карлсоном с кипучей смесью украинских и еврейских кровей. Только вот глаза у него были не хомяка-Карлсона, а инфернального пожилого рокера типа Джаггера или Боуи. Пообщавшись с ним, она поняла, что, если про пиар-эффекты своей плеши он полностью осведомлен, то про глаза ему ничего такого не говорили и он сам их имидж не идентифицирует... Просто не видит своих глаз.

Ей поставили задачу сыграть роль посредника и адаптора, преобразующего и передающего нужную информацию. Он же, пообщавшись с ней в первый раз, поставил себе задачу переспать с ней и заманить ее в партию. Какую? Конечно же, конкурирующую с той, в которой он пока состоит сам...

С ним она работала под прикрытием – заместителем главного редактора авторитетного профессионального журнала, посвященного вопросам кадрово-финансовой политики крупных корпораций. Что соответствовало действительности. Она действительно числилась заместителем у этого главного редактора, другой своей подруги, дальней, за что и платились небольшие деньги в качестве зарплаты – не ей, а как раз той подруге...

Сенатор-"кардинал" всегда ел с нарочито вульгарным феодально-средневековым аппетитом, думая, что прибавляет этим себе весомости и сексуальной привлекательности. Всегда как бы не хватало борзой под столом, чтобы небрежно, но любовно кидать ей куски и кости... Впрочем, эти манеры шли ему, и над ними она не смеялась. Этот показной аппетит был внешним отражением его гордости, его гордыни. Внутри себя человек опирается на гордыню, во внешнем мире гордыня опирается на какую-то привычку, манеру. Выбей на миг эту опору, отними у человека на миг рефлекторный позыв использовать эту базовую привычку, которая может казаться со стороны всего лишь незначительным капризом, легкой прихотью, и тогда... Достаточно одного мгновения... ну, минуты – и можно брать добычу голыми руками.

Это и было ее тайным профессиональным оружием – умение на пару мгновений лишить homo sapiens'а, то есть разумное существо мужского рода, опоры на свою гордыню, лишить и воспользоваться этим в своих чисто профессиональных целях. Привлекательность нового места работы, карьерный рост, амбиции, более высокая зарплата – все это иллюзии, которыми homo, принимая ее предложение, спешит заткнуть дыру в почве, эту дыру, в которую вдруг начинает проваливаться его душа. Ей достаточно одного мгновения, когда в глазах мужчины, на миг лишившегося гордыни, открывается бездна первобытного страха, бездна, в которую он сам чаще всего не успевает всмотреться... Оно и к лучшему. В этом случае у нее остается в руках неиспорченное "чучело" – хороший кандидат для дальнейшей перепродажи. А в подсознании homo откладывается благодарность и надежда: ведь это она поднесла затычку, значит, может пригодиться еще раз... а если не благодарность и надежда, то просто рефлекторный расчет: вот он какой смышленый, как он вовремя воспользовался ею, хэдхантером, и значит, надо этого хэдхантера прикопать, чтобы воспользоваться и в другой раз. Ей же в качестве компенсации всегда хватало этого момента истины, этого мгновения, когда она видела бездну первобытного страха, в которую можно было бы и столкнуть... Однажды это, возможно, и получилось у нее, когда она сама проваливалась в бездну первобытного страха... Там, в проклятом ментовском обезьяннике, из которого она не могла выйти живой, но вышла...

Кстати о "кардинале Мазарини". Достаточно было просто умело испортить ему аппетит. Так испортить, чтобы он до смерти испугался потерять его на всю оставшуюся жизнь. Ради того, чтобы вернуть свой средневековый аппетит, он вступил бы в любую партию... Если он не поддастся на легальные психологические приманки, она может применить и свой талант гипнотизера, который, однажды проснувшись, спас ей жизнь.

Насчет переспать с ней – отпало живо. В бумажнике вместо фоток любимого мужа или детишек она держала наготове фотку Ленки. Капокабана, пляж, купальник, жесткий загар. Доставая свою визитку, она демонстративно кольнула этой фоткой в глаз "кардинала". Тот хмыкнул и не сдержался:

– Симпатичная... но на дочку вашу не тянет.

– Подружка. Лучшая, – сказала она.

"Кардинал" снова хмыкнул, глянул на нее уже с охлажденным любопытством и явно подумал, что в этом качестве она под его чутким руководством или просто по ласковой просьбе сможет эффективно расправляться со всякими чиновными мама-Розами. Значит, оставалось завлечь ее в партию.

По поводу недавнего ужина в ресторане отеля Хайатт прозорливый босс спросил вовремя.

– ...Продвижение тоже есть, – доложила она Петеру Шлегелю. – Протокол о намерениях подписан.

– В каком смысле? – подумав немного, спросил босс.

Она снова удивилась, что он не догоняет.

– Он при мне позвонил клиенту.

– О! – оценил босс, вдавив ладонь в стеклянную столешницу.

Он любил оставлять такие следы на своем полувиртуальном столе до конца рабочего дня.

– И когда это случилось? – пристегнул он к похвале вопрос с упреком.

– Позавчера.

– Могла бы сразу доложить, а то вчера мне не хватило положительных эмоций, – признался босс.

– Виновата, – повинилась она. – Как-то забыла, кто тут бонусами заведует...

Во время этого ужина в отеле Хайятт наступил момент истины. Как раз когда «кардинал» глубоко вник в седло барашка, она подняла винтовку, бросила первый прицельный взгляд на мишень и положила палец на курок.

– Вам не хватает борзой... – сказала она.

– Что?! Какой борзой? – искоса усмехнулся он, скрывая этой отработанной усмешкой свое недоумение.

– Самой лучшей такой, очень нежной и любящей борзой, которая берет с рук под столом, – развернула она образ, все время маячивший у нее перед глазами. – Прямо здесь. Тогда была бы полная гармония. Полная.

"Кардинал" отвлекся не на шутку.

– Хм, – очень отчетливо хмыкнул он. – Это комплимент?

– Это констатация, – сказала она, неотрывно глядя ему в левый висок и заставляя его посмотреть ей в глаза.

Она улыбалась. Он чувствовал, что она почти любуется им.

Он промакнул губы салфеткой и сначала сбоку посмотрел под стол. Словно поддаваясь ее комплименту-констатации.

– Значит, прямо здесь и сейчас? – оценивающе спросил он.

Что-то внутри него, душа что ли, стала неумолимо съезжать под стол...

Она застыла. Она окаменела. Она, когда он двигался, ни на сотую долю градуса не изменила цели взгляда – его виска... Прицелившись не на шутку, она задержала вздох, как стрелок перед мягким нажатием на курок. Курок на себя – это как вздох перед тем, как резко выдохнуть убийственной пулей...

– Да, – глухо проговорил он, задумываясь и на миг теряя аппетит.

– Но это легко представить... – шепотом добавила она, не выдыхая.

Он посмотрел на нее – и тогда она потянула на себя курок, она вздохнула так, как научилась это делать однажды, чтобы спасти свою жизнь... Она услышала этот звук всасываемого воздуха, она на одно мгновение сыграла роль бездны, всосав в себя всю его гордость. Она сама не верила, что это гипноз... да какая разница, гипноз не гипноз, если работало безотказно?

В его глазах на миг открылась бездна первобытного страха. Подождать немного – и он провалится в нее весь... И тогда она протянула руку:

– ...очень легко представить, что так и будет, – закончила она.

Он слабо улыбнулся и посмотрел в тарелку – на эти руины седла барашка – посмотрел почти с отвращением.

– Я сейчас позвоню вашему клиенту... При вас. И мы сменим тему, – жестко, в приказном порядке капитулировал он.

Ей осталось выбрать самой – вступать или не вступать в ту самую партию, от которой он уже готовился отчалить. Теперь он думал лишь о помпе – о мощной пиар-отходной, об оркестре, о правильной аранжировке шоу-скандала... Вот когда она могла с удовольствием воспользоваться своим правом сослаться на корпоративный кодекс, практически запрещающий ей впутываться в дела кандидата.

– Хорошая работа. Я много бы отдал, чтобы посмотреть запись камер наблюдения. Там, в ресторане, – уточнил босс, дослушивая фильтрованные голоса, записанные крохотной, как жвачка, пластиночкой диктофона.

Она посмотрела на босса: он не шутил.

– Ну, я не Дэвид Копперфильд, – улыбнулась она, – но за комплимент спасибо.

– А вот с этим еще надо разобраться... – вкрадчиво пробормотал босс, как всегда намекая на какие-то тайны ее метода, которые он издавна подозревает, но все никак не постигнет. – И кстати о бонусах. Знаешь, Анна, в нашем бизнесе опт иногда дороже розницы...

Петер Шлегель закрыл рот, чувствуя, что говорит вхолостую, а это было для него совсем непростительно. Он чувствовал себя слегка потерянным и сильно опустошенным.

Она, сама того не подозревая, лишила его воли в общении с ней. А он... Как если бы грозный охотник – тот же Джим Корбетт, к примеру, ее кумир – целую ночь выслеживал тигра-людоеда, а на утро оказалось бы, что это мелкая лисица, даже хорек какой-нибудь так шустрил по лесу, что создавал впечатление мощного зверя и невольно надул великого охотника... Развел.... Эта дурацкая постельная сцена так и стояла у него перед глазами.

Предвкушать было нечего.

Он выдвинул единственный непрозрачный ящик стола – и бросил короткий и горький взгляд на тонкую красную папку, которая ждала своего часа уже пару дней. Ах, как ждала!

Петер Шлегель возлагал на эту папку большие надежды. Что большие – огромные! В ней был самый значительный и самый экзотический "ордер на захват" из всех, которые он получал за время работы в Москве. Он готов был честно себе признаться, что получил просто уникальный в своей карьере ордер. Загадочный ордер! И если бы у него не было загадочного хэдхантера Анны Репиной, он бы еще подумал, браться за него или намекнуть клиенту, что ему с таким запросом лучше обратиться прямо в российскую ФСБ, а его фирму больше не беспокоить. Приняв заказ, он почувствовал себя мудрым и хитрым королем, который отправляет своего самого славного рыцаря сразиться с самым таинственым и опасным драконом. Если рыцарь победит такого монстра, то он, король, может, издали и раскусит его самые заветные, тайные приемы боя, а заодно и, на правах короля, прихватит комиссионные славы в размере эдак процентов девяносто. А если нет, если рыцарь не сладит с драконом, то он же, король, и спасет его, заодно успокоившись по поводу собственных опасений насчет непобедимости рыцаря.

Но оказалось, что "рыцарь", типа, гей – и с драконом, как бы он там ни сладил по-плохому или по-хорошему, а все его, короля, страхи, любопытства и интриги, оказались пустой тратой времени, интереса и сил...

Он вынул папку – и положил ее на стол перед Анной.

– Это очень интересный ордер на захват, Анна. Тебе понравится, – сказал он.

Вид у Шлегеля был такой, будто он сам взялся за этот ордер, не справился – и теперь скидывает его на нее.

Со лба босса она перевела взгляд на папку. Красный цвет – все равно что гриф "совершенно секретно". Все эти штучки Штази – босс любил их. Красные папки, грифы... Называть стандартный Job order не по-простому – "рабочим заданием", а во что бы то ни стало "ордером на захват". Согласно режиму, красную папку она не имела права уносить с собой: полагалось просмотреть ее в офисе, в комнате для переговоров при кабинете Шлегеля, все документы сфотографировать памятью и вернуть папку начальнику.

– Да, Петер... – с предельной неопределенностью сказала она.

– Анна. Когда я услышал о фамилии и гонорарах, – Петер Шлегель улыбнулся, однако, вновь с грустью в глазах, – то подумал: вот, совершилось! Неужели мы дожили до этого светлого дня. Да... Наконец, сильные государства стали перекупать президентов и премьер-министров из других стран, как обычных продвинутых топ-менеджеров... Представляешь, Анна, как изменилось бы наше значение?

– Да, Петер, – кивнула она и очень аккуратным – чтобы потрафить боссу – жестом открыла папку.

Ну да, почти... Некто Медведев... Но Глеб Георгиевич. И все особые приметы – не в лузу. На титульной фотографии, явно снятой скрытой камерой, – довольно высокий молодой интеллигент в очках и с бородкой. Примерно ее ровесник.

– Не значение, а назначение, – уточнила она.

Петер Шлегель кивнул:

– Хорошая, правильная игра слов. Я запомню.

Потом он выдержал короткую паузу – и назвал сумму гонорара. Как бы ни подготовлена была она, но холодок пробежал по спине.

Первое, что пришло ей в голову: "Он что, запатентовал вечный двигатель?"

Так она и спросила впрямую.

– Боюсь, мы этого никогда не узнаем, Анна, – сразу ответил босс.

Он выдержал еще одну паузу, чуть подлиннее и продолжил, как по заученному:

– У тебя будут более конструктивные вопросы, Анна. На шесть самых главных я отвечу сразу. Ты быстрее сориентируешься и сделаешь первичные выводы. Вот слушай. Я записал и запомнил... Ответ на первый вопрос: "Нет, не попадем. Есть гарантия. Процентов девяносто пять – девяносто шесть". – Последовала очень короткая пауза. – Ответ на второй вопрос: "Никто. Вероятность – девяносто процентов. Но, если захочешь, готов обеспечить охраной". – Еще более короткая пауза, секунды две. – Третий: "Не знаю. Самому интересно". – Далее практически без пауз: – Четвертый: "Не знаю. Никак. Или по обстоятельствам". Пятый: "Ничем. Или всем, чем угодно, что придет в голову. Клиент дает карт-бланш". И шестой будет такой ответ: "Исключено. А почему, я отвечу, когда ты изучишь ордер".