Текст книги "Круг. Альманах артели писателей, книга 3"

Автор книги: Сергей Есенин

Соавторы: Вячеслав Шишков,Исаак Бабель,Леонид Леонов,Ольга Форш,Георгий Шенгели,Михаил Малишевский,Иван Рукавишников,Давид Айзман,Василий Наседкин,Сергей Клычков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Сам Гречишкин (каялся потом откровенно, как в «свинской несознательности») читал рассеянно. Точки, запятые выходили правильно, но думал о пятнадцати фунтах муки и двух фунтах сахару, что выписал завприиском, с помощью комбинаций в талонной книжке. Завприиском вчера весь день, запершись в кухне, варил кумышку. Обыскивать его рудком не имеет права, обжаловать в уезд – сто верст… Да обещал выдать сапоги, пожалуй, в случае чего… обнесет… А старые развалились… Вот тебе и философия!.. Но спохватывался, нажимая на слова:

– «Итак действительность вовсе не представляет собою аттрибута. Напротив, Римская республика была действительной, но также действительна была сменившая ее Римская империя»…

Приостановился. Твердый голос, недоумевая, погас на – «сменившая ее Римская империя».

– Понимаете?

– Угу, – неопределенно отозвался Иван Захарыч, забрав в рот рыжеватую бороденку.

– Ма-буть, так, – промямлил Овсюк.

– По-ни-ма-ете? – ядовито сощурился Гречишкин.

Втюхались два слова: «действительна», «империя», втюхались после – «республики». Наворачивая книжные слова, Гречишкин вдумывался, – шевеля иглами усов, растущими через губы:

– Действительна, то-есть нужна… Но один аттрибут – против другого аттрибута… экономически, по фактору… Но опять тут – монархия…

– Меньшь балакай, – прервал Овсюк, – Там е знов про республику.

– Не учи… Несознательное чтение… оно…

И продолжал допытываться у книги:

– «Французская монархия стала в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году столь не дей-стви-тель-ной, то-есть до такой сте-пе-ни ли-шен-ной вся-кой не-об-хо-ди-мо-сти, до та-кой сте-пе-ни не-ра-зум-ной, что ее должна была унич-тожить великая французская революция»…

– Хиба-ж она була разумна с самого началу? Ось таке!.. – сплюнул Назар.

– Еще чего?..

– Того… Як люди склещаються до жизни, то должны они начать с монархии, або с республики? Га, – кажу?

Вопрос поставил чтеца втупик, Овсюк же, прожигая глазами, затвердил:

– Знов – як? Каже Гегель, як – знов? Га?

Гречишкин встал, сел, встал. Доказательная сила – кулак – теневой птицей понесся то по стене, то по – потолку:

– Аттрибут тезиса монархизма взять, как сапог… Перевращение! Износить, бросить… Ты теперь за Михаила Романова не сорганизуешься? А почему?

– Я к – дилу, а ты – про сову билу!

– Стой, стой! Философский фазис республики говорит: сознательность появляется и появляется ре-во-лю-ция. Н-ну?

Назар крутнул головой, но замолчал, ковыряя пальцем подшивку на сапоге; глазами неотрывен, как двумя дулами винтовок из под пригорка.

– «Диалектика Гегеля, – читал Гречишкин дальше, – превращает рассматриваемый тезис в его прямую противоположность: все действительное в области человеческой истории оказывается со временем неразумным».

Он оглядел ряд:

– Теперь – понятно?

– Виткиля – к бесу! – опять запротестовал Назар.

Я собрался дернуть скобку двери, но сзади во тьме раздраженный голос упруго толкнул:

– А с тобой канителиться… еще…

И разом потопило всего Гегеля, всю философию от века теплым женским голосом, которому ночь отдала всю свою острую нежность, горечь одиночества:

– Вас-ся…

Шаги близились к землянке – встали на горбу земли два силуэта до пояса.

– Чтение тут… политическо… Приду…

– Вас-ся… а… я… – голос сорвался плачем: – а я… за… заклетилася… тебя дожидаючи…

– Эй, Целеев! – окликнул меня голос. – Н-ну…

Видно было, как одна рука силуэта оторвала другую, бросила книзу, отчего весь силуэт упал.

– Да кто?.. Виноват! Здрасте. Я думал, Ванька… То как…

Вошли. Парня Васю сгорбила совесть – спрятался в тень, за трубу. Чтение оборвалось, сказать точнее: радостно оборвалось.

И понятно, – Фридрих Энгельс был новой землей, странствие по которой интересно, но трудно, требует затраты сил на каждой пяди. И так излазили пальцами каждую строчку, подчеркнули непонятные места карандашом, затерли некоторые страницы до белых пятен, а путешествие все продолжалось. Краткая остановка на двадцатой странице, разговор о своих делах, как костер с булькающим чайником.

– У нас, ведь, что? – вопрошал себя Гречишкин. – У нас народ прогматизный – суеверие пропангаддируют… Такие черти, прямо беда!

Бережно завернул брошюрку в обрывок «Уральского Рабочего», положил на полку – кроме газет, на полке были только два прирученные, чуть приподнявшие от беспокойства усы, таракана.

– Вот кузнец Цыпкин прямо – провокатор, – приклеил Иван Целеев.

– Он, – робко донес Вася из за трубы, – вчерась пообещал то: «я им, агетаторям, башку сверну, если что… Федора Кузьмича коснется»…

– А уезд? – намекнул я.

– Уезд, что, – пристукнул кулаком Гречишкин, – культпросветную книжку не выпросишь… сто верст… да потом опровергают то: сознательные – так сами справитесь.

– А поди, справься, – вставил Целеев, – вон Назар на что бедовый, а всю жизнь пням молился.

– Не знать, чого базикать! – срезал Овсюк.

– Базикать! Эге! А не ходил на поклонение к Федору Кузьмичу?

Хохотнули – в окошки звякнуло. Овсюк по волчьи оскалил зубы:

– Отчепись… злыдень!

– По правде, в Михайлу веришь? – подстегнул Иван Захарыч.

– Ото…

Овсюк привскочил, как бы его ужалило, поблудил рукой у пояса, где раньше висел кинжал, но осекся, зацепив пальцем за пестрый поясок с молитвой от грыжи.

– Ото… гга…! гадюка.

– Стой, ребята! – махнул Иван Захарыч. – Они не для реготу приехали.

– Их интересует наш доклад о деятельности о культпросветной, – формально пояснил Гречишкин.

– Ну, культпросветность твоя… – отмахнулся Иван Захарыч. – Ты почуднее расскажи. Расскажи про битву на Иремеле.

– Ого-го! – даванули парни.

– Так некультурность… оно… кому… к тому сказать…

Гречишкин долго отнекивался, ссылаясь на «организатора Овсюка». Тот вертел круглой головой, очень довольный, впрочем, сваливал все на Ивана Захарыча. Иван же Захарыч разводил руками, снова призывал в докладчики Гречишкина, потому что он может «развести по ученому», пленительным языком столицы, который, ясное дело, особенно близок гостю.

Хотя судьба Федора Козьмича меня занимала и все рассказы на глухом прииске вбирал я жадно, но обилие легенд начинало одолевать. Даже во сне, на приисковой кухне, наваливались чугуном, тревожили клектом козьмичевы орлы – опять как то выходило: «в чертей не верите, а чертей боитесь»…

Гречишкин, действительно, приступил к докладу торжественно, во всей красе начитанности и слога:

– Как сказал товарищ Энгельс, народ наш прогматизный – не понимает никакой новой формулировки…

– Народ, як люди, – буркнул Овсюк насмешливо.

– Может, ты будешь докладать, если несогласие? – уничтожающе скосился Гречишкин. – Народ у нас… Но есть на фабрике сознательные пролетарии с солидарностью. В настоящее время у нас, культпросветной организации, семь человек…

– Да ты ближе, – не вытерпел Иван Захарыч.

– Я могу уступить вопрос, – по парламентски холодно съязвил Гречишкин, но, точно, перешел прямо к делу:

– Числа это будет пятнадцатого августа, решили мы ночью нанести удар суеверью. Контр-революции у нас не водится… Этого, сказать, нету. Ну, с веревками, с крючьями – в пожарном сарае захватили – идем всем, как есть, культпросветным ядром. Назар ночью разбирает, будто прожектор, впереди шел, в полверсте, для информирования.

– Я-ж казал, наробим бешкету.

– «Казал»… Достигли до старого прииска, в кущах. Тут будто Федор Кузьмич где копнул серебрянной киркой. Оно, конечно, их монархическая физика нам известна. Тут же нашли самородок в два пуда. Может, видели мадель в Екатеринбурге? Первым достиг до памятника Назар – свистнул нам для внимания. Подошли. Видим, стоит Федор Кузьмич, как обыкновенным манументом чугунным. Вот…

Он уставил на поджатых коленках кулаки – эти волосатые молоты были полной противоположностью словесным узорам.

– Только приладились, размотали веревку с крюком, чтоб зацепить аттрибут монархизма, как свистнет камнем – рраз! Как свистнет Ваньку Целеева – рраз! Прямо: грянул бой, полтавский бой, как у известного писателя Пушкина. Некультурность, – что ж поделаешь. Вот на скуле след – кийком дали.

Он предъявил порядочный шрам на щеке, еще не отструпившийся.

– Мы, хоть не потеряли хладнокровного субекту, но – это… по – правде… – дали деру, Назара же подхватили под руки. Туда, сюда… а камни – со всех сторон… Чего?.. К-куда?.. Втроем, действительно, сорганизовались к Иремель-речке, а весь комплект продуктов бросили на месте покушения. Да тут и шут не разберет… Четверо наших, слышим, прорвались, отстрекнули по дороге к фабрике, – а за ними с воем некультурная часть… Слышим, и нас шарят – голос возводит кузнец Влас Цыпкин: «Тут, тут. В Иремель башкой!..» Назару мы сознание в речке прояснили – отошел. Овсюк тоже слышит – шарят… А у него милитари… стические привычки, так говорит: «Лизай молчком в болото». Не того – это… а тоже… полезли. Было опасно… Эта часть… Тут такая кулькуляция может получиться – нырнешь и каюк: от рытья поделались ямы, а ямы затянуло рогозой, и есть такие ямы – сажени по две глуботы. Ну, это… Что поделаешь… Полезли в самую рогозу по горло – вполне конспиративно. Ждем. Прямо – варяги первобытные с норманских островов. Это – ненормальная деятельность, но, опять скажу что же будешь делать – сидим по горло… И зуб на зуб не попадает. Слышим, опять голос Цыпкина… довольно таки очень хорошо…

– Та ни: Васыля Безоговорова…

– Не перебивай! Слышим такую метафору подает: «Камнем дербалызнуть по черепу, да и конец». Но потом пошебаршили, ушли окончательно. Тихонько мы поинформировались, чтобы вылезать, но Назар балотирует против того. Потому, говорит… Ну, терпим. Действительно, через минут пятнадцать, слышим, в сердцах плюнули… Здесь же, в самых кущах: «Устрекнули такие-разтакие»… Потом засекали огонь – видим, охотник Егор и ружье у него блестит на плече. Так. Стоят. И потом замечают в резолюции на наш же счет такие слова: «Другой раз не полезут, сволочье!» Ну, постояли еще – отошли к дороге. Переждали мы, хотя это дипломатию трудно было соблюдать, но потерпели, а потом вылезли. Трясет нас тимпературой, а Овсюк (мало ему!) решает опять вступиться: «Пойдем, ребята, свалим». Мы же опровергали на это – то: «С чем? С голыми руками? Или зубами?» Хоть еще продолжалось ночное время и провокации ниоткуда не дожидали, но большинством голосов оказалась против. Оно вам, конечно, смешно, – такая борьба арены, а нам вот…

– Як-же не смешно: задарма по подтылице наколядували.

– Битва русских с кабардинцами, – засмеялся Иван Захарыч.

– Хотя факт и не доказывает… а несознательная у нас еще метафизика, – с унылой горечью подтвердил Гречишкин.

Маркс, Энгельс слушали со стены несомненно внимательно. И Энгельс особенно энергично держал голову, чуть в бок улыбался Гречишкиной «несознательной метафизике», рассказу о ночной «провокации» и «аттрибуте монархизма».

Рассказ четвертый —

В ВОРОБЬИНУЮ НОЧЬ.

Воробьиная ночь подбиралась к приисковой кухне, ошаривала оконца срывными каплями.

Во тьме, похваляясь белизной, выставляла грудь печь. Донимало невнятным шушуканьем проснувшейся тараканьей армии. Боже мой, сколько тараканья! Первое движение, сутолока по щелям, свободный бег, откровенное пиршество – у печки поцарапывают горшок с опарой, обсохшей по краям. Потом скупое зуденье крыл – слеились попарно или мет обильного потомства. Движенье к потолку – ссора ли самцов, появление ли сильного врага – мыши. Бегут в панике, тыкаются друг в друга, подковыривают усищами – шлеп, шлеп! – дождем на лицо.

– С-ско-тина!..

Скотина – овчинный тулуп, который старательно путает тайну самого длинного протяжения: то сползает на бок, то попадает шерстью в рот, обнажает ноги до живота.

Не до сна. Из под душной овчины слышно: ливень просыпал по крыше, ветер берет кухню за плечи, трясет до скрипов в половицах, кедры лезут иглами под стреху – не помещаются, размашисто, с расчетливым холодком смазывают избу по макушке.

Не до сна. В думе вязнет Федор Козьмич. Любо ли Федору Козьмичу стоять под разгулом тьмы, воды, ветра? Закономерно ли (по Гегелю и по Овсеку вместе) чугунному лицу, которое обоспили поцелуи зим и лет, закономерно ли улыбаться пухлыми ямочками? жать под трагическим плащем руки? ждать годы, десятилетия, пока оспины проедят насквозь, пока веткой сковырнет улыбку в вязкую сланцевую грязь, вместе с бессильной крылатой стражей?

«Действительна, то есть нужна… Но один аттрибут – против другого аттрибута…»

Не до сна. Все могущество первобытного Кичаг в пустяке – его богатства рассыпаны по эту сторону кряжа. Все благолепие трона – блудливая улыбка, колонка обвитая виноградной лозой, растущей внизу. Божественная жадность, зашибающая коленку, посеяла (сообщение Гречишкина – саркастическое) ритуал золотаря: найдет в сланцах «счастье свое» – в два-три фунта золотой куст, выстелет от землянки к забойке красную тканевую дорожку, поклонится на восход солнца, обернется в ту сторону, где стоит Федор Козьмич, туже согнет спину, да придет ночью пьяный, обхватит колонку вытянутыми кайлом плетями рук, уткнется теменем в чугун, икая заплачет: «Хве-ддор Кузь-ми-ич – г… икк»…

Но тараканья паника невыносима – сыплются по всей комнате. Буря выхлестывалась, цапала окошко, чмокала пятками, терлась об углы, примериваясь двинуть кухню плечом. Холодно, жутковато, тоскливо без огня (неужели есть на свете электричество?), без теплого человечьего голоса.

Тут и постучали в дверь. Давя тараканов босыми ногами, откинул крюк. Это – Иван Захарыч. Конечно, извиняется. Нагнулся к изголовью, заговорщицки дрожит бороденка:

– Не дадите ли револьвер – дурака свалять?

– На защиту или преступление?

– Против Федора Кузмича.

– Не возьмет.

– Ничего, подходяще.

– Можно с вами?

Иван Захарыч подумал, помолчал, бороденку сунул в рот, советливо обсосал:

– По мне – ваше дело… только есть среди наших провокатор. Не вышло бы хуже прошлого.

– А кто настаивает сегодня?

– Назар. Орет: «К бису Гегеля – пиду один на один»… да и только…

Пошли мы. А тучи действовали неприметно – истекали силой в беззвучной схватке. Земля во тьме наглоталась воды до сыта – не принимала больше.

Землянка – тут не давно распинали Гегелевы мысли – жалобилась слезливыми окошками. Ощупью нашли щеколду. И встретил сердитый ропот Гречишкина:

– Э-хе! Напрасно затеяли прокламацию. Мы бы вам утром с полным докладом.

– Така завирюха – куда к бису… – ворчал невидимый Овсюк.

Звякали железом. Переговаривались шепотом. План был выработан – Гречишкин кратко напоминал основу:

– По одному… солидарность… полнейшая конспирация… на старом току… без цыгарья… Целеев, твое выступление.

Целеев, приканчивая перешопот, раздраженно усилил голос:

– Эх, Васька… тебе говорю… такая, ведь, она… – отравится… а то…

– А бери себе, как надо… – возливо сопел Ва-сся. – Что я, прикаянный?.. Как – воротит…

– Кабы воротило – не ходил бы по оврагам…

– Целеев, тебе! – оборвал Гречишкин.

– Слышу. Сознательные… распротоидолы…

Может быть, показалось, что «распротоидолы» было сказано душно, с болью, но дверь, точно, визгнула полоумно, едва не сорванная с петель Целеевской гневной рукой.

«Что же это? Вася не любит ту, павшую вчера силуэтом, а Целеев любит ее? Она силуэтом врезана в его буйную грудь? А, может, и так это»…

Шепотливая землянка передавала их по очереди бурной черноте. И были осторожны, как настоящие заговорщики на жизнь королей. Овсюк только не вытерпел, кинул, уходя, угрозу:

– Або – пополам, або – на-двое!

Гречишкин, шелестя венцерадой, перед уходом урезонивал:

– Какой вам принцип итти?.. А? Собаку не выгонишь… А? К тому – среди наших имеется соглашатель… И может выйти… эта… полнейшая катаклизма обстоятельств… Поверьте…

Последними вышли мы с Иваном Захарычем. Шли заячьей повадкой: забирали подальше от прииска, натыкаясь на размытые эфеля, обошли далеко по Иремелю, минули в версте скупой огонек кинутого Марьиного прииска. На старом току, в лесу, ожидали все – шесть человек. Овсюк, как и тот раз, ушел на разведку. Ждали, потягивая из мокрых рукавов сладкий дымок цыгарок. Чуть приметно барахтались обвислые ветки елей, большие сосны в вершинах скрипели, как бы от зубной боли.

Овсюк стал перед нами внезапно:

– Стривай! Ни бисового батька.

Ливень не утихал – ветки доили струи обильно. У легкой купы лиственниц, где стоял Федор Козьмич, Овсюк еще раз окружил. Иван Целеев, не дождавшись, со спины Гречишкина перелез на спины орлов. Грузное, серое (он был крупен) обняло черный драпированный стан, потрясло, крякнуло:

– Осклизается, черт! И-ш-ш… т-ты… – он торопился, судорожничал.

– Стривай, крюк, – откликнулся Назар.

Клацая крюком, Целеев творил магические знаки над черной головой Федора Козьмича. Взмахнул полами, грузно ухнул с саженной высоты.

За канат ухватились шесть пар рук, напружились сталью.

«Все действительное разумно» – соглашаясь с этим, Федор Козьмич кивнул головой, глухо упал в траву. Он лег лицом вниз, рядом со сбитым орлом. Но заговорщики не смотрели, как именно лежал Федор Козьмич – они молча действовали: плечами опрокинули колонку, повитую лозой, растущей книзу, оттащили к Иремелю, спихнули в глубокое место, может быть, в ту яму, где еще недавно сидели по горло «в полной конспираци».

Сгрудившись у поверженного Федора Козьмича, заговорили. Больше всех суетился Гречишкин – сердился. Назар Овсюк не отвечал, а тянул тело Федора Козьмича с Целеевым и Васей вниз на проселок.

– Я не позволю срывать демогогию… – шипел Гречишкин.

– Та – га!.. – натужился Овсюк, как бы волоча на аркане живого врага. – Та – га!.. Стара паплуга!.. Подтягни, Васыль.

На упругой глине пошло проще – Федор Козьмич легко скользил на спине. По прямой дороге до прииска – версты три. Овсюково чувство – что на аркане живое – овладело всеми. Упорно резали темень, ветер, ледяной сентябрьский дождь.

Чмякало чугунное тело. Цокая, когтил царя орел. Чернота – колюча. Глазницы луж – насторожены.

Упершись в темные молчаливые землянки, у самой конторы, приостановились. Овсюк сдвинул шапку на затылок лихим жестом казака:

– Упор-ка-лись!

– Да куда-ж?.. Вот наркомюстеция! – хихикнул Иван Захарыч.

Овсюк опять надвинул шапку, подхватил Федора Козьмича под голову:

– Пидсоби, Васыль!

Подняли, бурля воду, перенесли через канаву, стащили за Овсюком в низкую пристройку возле конторы. Было слышно, как на тяжелый звук падения закурлыкали, забили тревожно крыльями куры и петух.

Ребята тихо засмеялись в упор вышедшему Овсюку. Пробужденный петух оповестил поселок оглушительным страховитым кукуреку. По прииску захлопало, откликнулось перебойным петушьим ором! А последний далекий голос выпел длинно но ватно – от сырости – как-бы похоронно – где-то на высотах Ильменского кряжа.

Книгоиздательство Артели Писателей «КРУГ».

МОСКВА, Покровка, Б. Успенский пер., д. 5, кв. 36, тел. 2–03–81.

Склад изданий – Леонтьевский пер., д. 23, тел. 76–86.

ВЫШЛИ ИЗ ПЕЧАТИ:

АЛЬМАНАХ «КРУГ» № 1.Содержание: Стихи Б. Пастернака, В. Казина, Н. Асеева, С. Обрадовича, П. Орешина, В. Ильиной. И. Эренбурга. Повести и рассказы: А. Малышкина – Падение Даира, Евг. Замятина – На куличах, М. Зощенко – Коза, В. Каверина – Пятый странник, Бор. Пильняка – Третья столица, обл. худ. Ю. Анненкова.

АЛЬМАНАХ «КРУГ» № 2.Содержание: Стихи Б. Пастернака, П. Незнамова, В. Ильиной, И. Оксенова, В. Василенко, Е. Приходченко. Повести и рассказы: Конст. Федина – Анна Тимофеева, С. Буданцева – Мятеж, Н. Никитина – Ночь, Н. Огнева – Щи Республики, обл. худ. Ю. Анненкова.

ВЕСЕЛЫЙ АЛЬМАНАХ – Содержание: Ник. Никитин – Подарок Фатьмы, рассказ; Ив. Лутьин – История одной собаки, рассказ; М. Козырев – Покосная тяжба, эпопея; М. Зощенко – Война, рассказ; Б. Ромашев – Ионово веселье, рассказ; Л. Лунц – Обезьяны идут, пьеса; А. Юрковский – Два правых американских ботинка, рассказ, обл. худ. Л. Бруни.

Вс. Иванов – Седьмой берег, обл. худ. Ю. Анненкова. (Распродано).

A. Аросев – Две повести. (Распродано).

Его же – Белая лестница, кн. рассказов, обл. худ. Н. Вышеславцева.

Н. Асеев – Избрань, кн. стихов, обл. конструктивиста Родченко.

С. Григорьев – Васса, рассказ.

Его же – Черемуха, повесть, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Евг. Замятин – Уездное, кн. рассказов, 2-е издание, обл. худ. Кустодиева.

Еф. Зозуля – Книга рассказов, том 1-й, обл. худ. Бор. Ефимова.

Вс. Иванов – Седьмой берег, кн. рассказов, 2-е издание, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Его же – Голубые пески, роман, с портретом автора, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

B. Ильина – Крылатый приемыш, кн. стихов, обл. худ. Г. Ечеистова.

В. Каверин – Мастера и подмастерья, кн. рассказов, обл. худ. Г. Васильева.

B. Казин – Рабочий май, кн. стихов.

C. Клычков – Домашние песни, кн. стихов.

Н. Лесков – Заячий ремиз, повесть, обл. худ. Л. Бруни.

Н. Ляшко – Железная тишина, кн. рассказов.

О. Мандельштам – Вторая книга стихов.

Вл. Маяковский – Лирика, кн. стихов, обл. худ. Лавинского.

Его же – Сатиры, обл. конструктивиста Родченко.

Его же – Солнце, поэма, обл. и рисунки худ. Ларионова.

B. Нейштадт – Чужая Лира, переводы из одиннадцати немецких поэтов, обл. худ. Г. Ечеистова.

П. Низовой – Черноземье, повесть, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Ник. Никитин – Бунт, кн. рассказов, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Новиков-Прибой – Подводники, повесть, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Бор. Пильняк – Никола-на-Посадьях, кн. рассказов, обл. худ. Ю. Анненкова.

Его же – Голый год, роман, 2-е издание.

Его же – Повести о черном хлебе.

Мих. Пришвин – Черный араб, кн. рассказов.

Л. Сейфуллина – Перегной, повести.

C. Семенов – Голод, роман-дневник, обл. худ. Л. Малиновского.

М. Слонимский – Шестой Стрелковый, кн. рассказов, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Соболь – Обло́мки, кн. рассказов, обл. худ. Л. Бруни.

Н. Тихонов – Брага, 2-я кн. стихов, обл. худ. Ю. Анненкова.

Конст. Федин – Пустырь, кн. рассказов.

О. Форш – Равви, пьеса.

Ее же – Обыватели, кн. рассказов.

М. Шагинян – Литературный дневник.

А. Ширяевец – Мужикослов, поэма.

Вяч. Шишков – С котомкой, очерки, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Его же – Тайга, повесть, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

М. Шкапская – Явь, поэма, обл. худ. Л. Бруни.

А. Яковлев – Повольники, кн. рассказов, обл. худ. И. Рерберга.

Н. Ляшко – Нарная чертовщина, острожная сказка, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Зуев – Смута, рассказ, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Воронский – Искусство и жизнь, сборник статей.

А. Аросев – Две повести, 2-е изд., обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Перегудов – Лесные рассказы, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

М. Пришвин – Охота и лов на севере, кн. рассказов, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Альманах – Писатели об искусстве и о себе, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Лев Зилов – Ворона в трубе, кн. рассказов, обл. худ. Вл. Орлова.

Бор. Пильняк – Английские рассказы.

ПЕЧАТАЮТСЯ:

Вл. Собко – По ту сторону красного рубежа, мемуары, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Н. Толстой – Рукопись, найденная под кроватью, повести.

ГОТОВЯТСЯ К ПЕЧАТИ:

Ник. Никитин – Полет, повесть.

Н. Огнев – Двенадцатый час, кн. рассказов.

Его же – Сатиры, обл. конструктивиста Родченко.

Его же – Солнце, поэма, обл. и рисунки худ. Ларионова.

B. Нейштадт – Чужая Лира, переводы из одиннадцати немецких поэтов, обл. худ. Г. Ечеистова.

П. Низовой – Черноземье, повесть, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Ник. Никитин – Бунт, кн. рассказов, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Новиков-Прибой – Подво́дники, повесть, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Бор. Пильняк – Никола-на-Посадьях, кн. рассказов, обл. худ. Ю. Анненкова.

Его же – Голый год, роман, 2-е издание.

Его же – Повести о черном хлебе.

Мих. Пришвин – Черный араб, кн. рассказов.

Л. Сейфуллина – Перегной, повести.

C. Семенов – Голод, роман-дневник, обл. худ. Л. Малиновского.

М. Слонимский – Шестой Стрелковый, кн. рассказов, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Соболь – Обломки, кн. рассказов, обл. худ. Л. Бруни.

Н. Тихонов – Брага, 2-я кн. стихов, обл. худ. Ю. Анненкова.

Конст. Федин – Пустырь, кн. рассказов.

О. Форш – Равви, пьеса.

Ее же – Обыватели, кн. рассказов.

М. Шагинян – Литературный дневник.

А. Ширяевец – Мужикослов, поэма.

Вяч. Шишков – С котомкой, очерки, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Его же – Тайга, повесть, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

М. Шкапская – Явь, поэма, обл. худ. Л. Бруни.

А. Яковлев – Повольники, кн. рассказов, обл. худ. И. Рерберга.

Н. Ляшко – Нарная чертовщина, острожная сказка, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Зуев – Смута, рассказ, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Воронский – Искусство и жизнь, сборник статей.

А. Аросев – Две повести, 2-е изд., обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Перегудов – Лесные рассказы, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

М. Пришвин – Охота и лов на севере, кн. рассказов, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Альманах – Писатели об искусстве и о себе, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

Лев Зилов – Ворона в трубе, кн. рассказов, обл. худ. Вл. Орлова.

Бор. Пильняк – Английские рассказы.

ПЕЧАТАЮТСЯ:

Вл. Собко – По ту сторону красного рубежа, мемуары, обл. худ. В. Г. Бехтеева.

А. Н. Толстой – Рукопись, найденная под кроватью, повести.

ГОТОВЯТСЯ К ПЕЧАТИ:

Ник. Никитин – Полет, повесть.

Н. Огнев – Двенадцатый час, кн. рассказов.

ДЕШЕВАЯ БИБЛИОТЕКА КРУГА:

Н. Асеев – Буденный, поэма грозных лет.

Н. Ляшко – Борова мать, рассказ.

Его же – Рассказ о кандалах.

А. Неверов – Новый дом, рассказы.

П. Низовой – Смена, рассказ.

А. Новиков-Прибой – Зуб за зуб, рассказ.

С. Подъячев – Голодающие, рассказ.

Его же – Болящий, рассказ.

A. Сигорский – Плюшевая головка, рассказ.

B. Тамарин – Пустыня, рассказ.

К. Тренев – Вихри, рассказ.

Е. Федоров – Байтас, рассказ.

А. Чапыгин – Наследыш, рассказ.

Его же – Чемер, рассказ.

А. Яковлев – Порыв, рассказ.

A. Глоба – Стенька, сцены в стихах.

Всев. Иванов – Полая арапия, рассказ.

П. Низовой – Крыло птицы, рассказ.

B. Ряховский – По растополью, рассказ.

К. Гренев – Батраки, рассказ.

А. Крутоярский – № 69, 814, рассказ.

К. Федин – Рассказ об одном утре.

Н. Ляшко – Нарная чертовщина, рассказ.

А. Зуев – Смута, рассказ.

М. Волков – Волчьи зубы, рассказы.

К. Онищенко – Сверчок, рассказы (перевод с украинского).

С. Подъячев – Случай с портянками, рассказы.

Ф. Гладков – Волки, рассказ.

В. Дубовской – Большевицкий дождь, пьеса.

* * *