Текст книги "Лучший травник СССР 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Александр, а у вас есть какое-то снадобье от алкогольной зависимости?

Над ответом я думал добрую минуту, устроив с Ратибором целую конференцию. Так что мой ответ был выверен, хоть и не совсем правдив.

– Временное – да, есть. На неделю – другую, а чтобы совсем отучить – нет. Там уже нужно в мозги залазить, а я к такому пока не готов, – чуток стебаясь, преподнёс я ему этакую фантазийную версию своих умений.

– И ваше зелье будет работать анонимно?

– В каком смысле?

– Ну, выпил его человек и резко бухать перестал.

– А-а… понял. Без привязки – неделя, и то, под сомнением, смотря кто попадётся, а с привязкой – пожалуй на две – три можно рассчитывать. Но там и запрет сильней выйдет.

Так-то я уже давно понял, что от меня нужно обкомовскому партработнику – средство для их лидера Ельцина, который пьёт так, что даже у нас в лесу слышно. Нет, не ушами. Но слухи доходят.

Никифоров поёрзал на стуле, поправил галстук, который душил его, как удавка.

– «Привязка» – это что? К конкретному человеку?

– Объяснять долго. Скажу проще: если вы дадите это снадобье Петрову, а выпьет Иванов – эффекта не будет никакого. Ни плохого, ни хорошего. Пустая вода. Поэтому я должен видеть пациента, пусть мельком, и знать его полное имя. Причём то, которое ему при рождении дали, а не псевдоним для партсобраний, и иметь капельку его крови.

Никифоров побелел, потом покраснел. Он всё понял. Не дурак.

– Других вариантов нет?

– Есть. Не лечить. Или везти его ко мне, в лес. Там анонимность гарантирую – волки никому не расскажут.

Он тяжело вздохнул, взял ложку, помешал свой остывший кофе.

– Александр Сергеевич… это политический вопрос. Очень высокого уровня. Ваше имя будет… гм… упомянуто с благодарностью.

– Товарищ Никифоров, – я подался вперёд, понизил голос. – Политикой я не интересуюсь. После Афгана у меня выработался иммунитет на любую политическую демагогию. Хотите помочь человеку – называйте имя и привозите его на диагностику. Хотите играть в тайны – ищите другого дурака, ой, то есть врачевателя… Мои расценки вы знаете.

Он помолчал минуту. Потом встал, кивнул и вышел, даже не попрощавшись.

Я допил свой глясе, расплатился и поехал домой.

Ратибор внутри меня ворочался, недовольный.

– «Ты слишком резко. Он мог бы быть очень полезен».

– А я не хочу быть полезным таким, как он. Я хочу лечить людей, а не прислуживать начальникам. Разницу чувствуешь?

Наставник обиженно замолчал.

И правильно.

Потому что следующей весной, когда начнётся настоящая работа – роды у косуль, первые цветы, сбор трав для новых снадобий, – мне не нужны будут над головой ни обком и ни ЦК КПСС. Мне нужно будет небо, лес и вера в то, что я всё делаю правильно.

* * *

Пара парней – «афганцев» ко мне прибыла через неделю. Вовка Усольцев и Хома, из другого отделения. Его осколками гранатомёта зацепило, но кроме дыры в ляжке и пары мелких ран в боку и на плече, ничего серьёзного. Хому неплохо подлечили в госпитале и сейчас он просто сопровождал Соляна, который при ходьбе использовал костыли. Хома хотел попросту сдать мне боевого товарища с рук на руку, а потом к себе в Тюмень умотать, но я не позволил. Обоих двух на восстановление к себе привёз. Пусть поживут с недельку. Выхожу.

И всё нормально шло, но через два дня к моим воротам подъехал служебный УАЗ – 469 и начал требовательно сигналить. Я как раз натирал мазью ноги Соляна, и такая наглость меня взбесила.

– Хома, глянь кого там принесло? – попросил я сослуживца.

– Слушай, а УАЗ-то не простой! У нас на таких лишь самые важные «молчи-молчи» ездили. Крыша цельнометаллическая, фара – искатель и антенна соответствующая имеются, если что, – опытным глазом определил Хома принадлежность спецтехники, – «Буревестник», не иначе. КГБ к тебе в гости приехало, Сокол. Ты американский шпион? – весело осклабился он на нехитрую армейскую подначку.

– Албанский, блин! Знал же, что с партократами связываться не стоит, но дёрнул же чёрт!

– Слушай, а давай мы его спровадим? Я ещё с Афгана мечтал с такими поговорить! – заявил Хома, – Но там не судьба была, так хоть тут оторвусь!

– А сможешь?

– Обижаешь. Три курса юридического института за плечами!

– И как же ты в армию попал?

– Ну, на дочке проректора споткнулся, – спокойно этак объявил Лёха, – И пусть я там был в лучшем случае тридцать первым, но чести стать зятем этого урода не принял. Вот и загремел. Сокол! Давай мы поговорим, а? Скажем, тебя нет и всю душу из них вынем, как они из нас делали! Я смогу! Отпусти!

Отпустил.

Поковыляли два моих инвалида к воротам. Оба в «афганках», с орденами и медалями. Долго ли им было приодеться. Обучены. И пусть один всё ещё на костылях, но это уже временно. Опять же, в руках опытного бойца даже костыль может превратиться в грозное оружие. В том числе – в метательное.

Я незаметно открыл форточку в гостевом доме. Слух у меня отличный, а на улице – тишина.

– Кого там чёрт принёс? – первым, залихватски, начал Хома.

– Открывайте! КГБ СССР! – важно ответили ему из-за калитки.

– Ой, уже боюсь! – заржал Хома, берясь за засов, – Внимание, во двор заходим по одному. Удостоверения на входе предъявляем в развёрнутом виде! У кого их нет – остаются в машине!

– Вы что, сомневаетесь в моих словах? – подпустил «петуха» голос за калиткой, срываясь на визг.

– Так я вас не знаю. Конечно, сомневаюсь. Вокруг лес, а тут трое мужиков пытаются ворваться во двор. Поэтому – давайте всё делать по Закону! – сладко пропел Хома, а когда в руках двух сопровождающих удостоверений не увидел, то лишь молча захлопнул калитку перед их носом, задвинув засов, – Ну, и кто же ты такой, товарищ лейтенант Сидоров? Китайский шпион? Или американский?

– Да как вы смеете!

– Смею, и ещё как! На мне и на моём боевом друге подписок про секретность столько, что ни одной тыловой крысе не снилось! Или не знал? Знал же? Но приехал. Давай, лучше нам колись, а то контрразведчики из штаба Округа с тобой церемонится не станут. Говори, что хотел вызнать у двух секретоносителей!

– Мне Соколов нужен! – уже истерично воскликнул молоденький лейтенант.

– У-у-у, вот теперь ты точно попал, дружок! На нём одном подписок раза в два больше, чем на нас двоих. Кстати, а документики у тебя, кроме этого сомнительного удостоверения имеются? Ну, хоть какие-то, оправдывающие твоё вторжение на служебную территорию егерского хозяйства? – продолжил измываться недоделанный юрист, со всей въедливостью, присущему их племени.

Врать не стану, но мне кажется, что за воротами ржали, закрывая рот рукой. Больно уж звуки характерные слышаться.

Похоже, достал молодой и ранний, явно чей-то протеже, старослужащих своими амбициями и степенью важности.

– Вы не смеете меня задерживать! – вякнул лейтенант, справедливо оценив, что пока он будет судорожно свой пистолетик из кобуры вытаскивать, ему костылём по хлебалу не раз прилетит. А потом и пистолет отберут. И это – залёт! Тот, который потом долгие годы не смыть.

– А тебя кто-то задерживает? – притворно удивился Хома, – Давай, вали, откуда пришёл, и без представителя от контрразведки Округа больше не приезжай. Повтори, если понял, – добавил он градус глумления.

И лейтенант повторил. Два раза. Сначала у него плохо вышло – негромко и не чётко. Зато второй раз – как положено! Звонко и каждое слово понятно, как доклад на пионерской линейке!

– Свободен. Но Округ о твоём визите я извещу! – царским жестом отпустил Хома пересравшегося сотрудника КГБ, – Сбылась мечта! – влетел он в тот дом, где они жили, – Сколько раз я об этом мечтал! Я же был убедителен?

– И прав со всех сторон, – морально поддержал я его эйфорию.

Глава 12
Опохмелятор

Товарищ Никифоров всё-таки сумел меня подловить в один из редких приездов в Свердловск. Матушка, добрая душа, подсказала ему, когда я приехать обещал, вот он и вызвонил меня вечером.

– Александр, заказ хочу сделать, – сразу перешёл он к делу, – Помните, о чём мы говорили? Вы тогда ещё сказали, что если без привязки, то лекарство неделю будет работать. Кстати, а как оно выглядит и как его принимать?

– Выглядит, как сироп. На вкус вполне приятное. Добавлять в стакан чая по столовой ложке, но без лимона, иначе он всё нейтрализует, – кратко изложил я ответы.

– Когда его можно будет получить?

– Вы хотели сказать – купить?

– Ну… да.

– А вам как много нужно?

– Допустим, порций тридцать.

– Угу, поллитра. Тридцать порций по двадцать пять, – начал я считать вслух, отчего товарищ на другом конце провода закашлялся, – Но вам скидка за опт, как постоянному клиенту! Цена та же, что и за ваш комплекс. Сделать могу дней за десять, не раньше. Больно уж там с изготовлением всё мудрено и травы редкие.

Припомнил я дату, когда Соляна в аэропорт повезу. Он у меня уже уверенно на своих двоих ходит, но ещё не бегает.

– Хм, а десять порций?

– Давайте я вам честно скажу, что на время изготовления это не повлияет, лишь расход вытяжек из трав уменьшит. Но тогда с оптовой скидкой вы пролетаете. Если десять, то все по двадцать пять. Мне что так, что этак больше недели придётся не спать, пока процесс идёт, оттого и дорого. Пробовали хоть раз неделю спать урывками, по тридцать – сорок минут? – постарался я донести серьёзность вопроса.

Конечно же вру, но вот как-то не вызывают у меня пьющие партийные товарищи чувства жалости. А деньги у них есть, и не малые. Так что пусть учатся своё здоровье ценить, хотя бы в рублях.

– Я минут через десять перезвоню, – не стал сам принимать решение Никифоров, видимо решив предварительно с кем-то созвониться и согласовать услышанное.

Было у меня недавно желание, конечно же, за исполнение которого я отдал бы снадобье бесплатно – как узаконить мою деятельность. И вроде, выхода на самый верх областного руководства могло хватить, но я же умный. Оттого и посоветовался сначала с Зинаидой Марковной, а та меня направила к Анатолию Аркадьевичу Файнштейну, юристу из юридической консультации Чкаловского района. И тот мне, за десять рублей и двадцать минут, детально всё разъяснил и по полочкам разложил. Оказывается, согласно паре Постановлений Правительства, продажа продукции, выращенной на приусадебных участках под определение частного предпринимательства никак не подпадает, равно, как и собранные в лесу грузди, которые бабушка засолила и вынесла на рынок на продажу. И если абстрагироваться от цен на мои снадобья, то с юридической точки зрения я ничем не отличаюсь от такой бабуленции, а мои снадобья, от её варенья из крыжовника или малины, как и банки маринованных опят. Кроме всего прочего юрист посоветовал мне в своей речи избегать таких слов, как лекарство, зелье, снадобье, и предложил их заменить другими. Например, сироп против похмелья, или витаминный травяной сбор и так далее. Вариантов десять мы с ним перебрали, чтобы и с другой стороны подстраховаться. Типа – ничего запретного я не делаю и в аптечное дело не вторгаюсь.

– «Аллилуйя!» – воскликнул я, мысленно ликуя, чем всполошил наставника, которому всё пришлось пересказывать заново.

Во, бывает же такое – всего-то двадцать минут поговоришь с умным человеком, и сам вдруг резко поумнеешь!

Товарищ Никифоров конечно же перезвонил и заказал всё-таки тридцать порций моего антипохмельного сиропа. И попробуй кто до меня докопайся. Ибо чем он, сиропчик, с такой формулировкой, отличается от всем знакомого капустного рассола? С юридической точки зрения – ничем! И это радует! А то что дорого… так это у некоторых товарищей лишние деньги ляжку жгут! Могли бы и рассолом обойтись…

* * *

Проводил Соляна, который мне на радостях в аэропорту чечётку исполнил, да так залихватски, что я даже позавидовал. Оказывается он в своё время два с половиной года ходил в ансамбль русских народных танцев, что при Дворце пионеров у них в городе создан. Вот и показал. Ноги-то помнят!

А оставленные им костыли я на стену в лечебнице повешу. На них уже стоит его автограф, с датами прибытия и убытия.

Вера! В лечении она много значит. Эффект плацебо* никто не отменял, а я к нему ещё и снадобья с мазями добавляю, которые реально работают получше многих современных лекарств

* Термином эффект плацебо называют улучшение самочувствия человека благодаря тому, что он верит в эффективность некоторого воздействия, в действительности нейтрального.

На городской адрес опять пришли письма. Целых три! Одно от моего ротного, который известил, что пользуясь оказией, посылает ко мне гонца за снадобьями, а два от бедолаг, что в госпиталях валяются. Парни, если что, мне почти незнакомы. Может и сталкивались по службе, но их фамилии и позывные мне ничего не сказали. Ладно, приедут – познакомимся поближе. Отказывать никому ни в чём не стал.

Товарищ Никифоров, выражая лицом муку, всё-таки купил у меня поллитра сиропа от похмелий.

Угу, за пятьсот рублей, если что, и я на радостях, и с деньгами в кармане, посетил Шарташский рынок. У меня двадцать третье февраля грядёт, пусть и не завтра, но до него я больше в город не поеду. Если что – этот праздник я всегда отмечаю, как собственный День рождения!

Так что накупил на рынке всяких вкусняшек и фруктов, которых в лесу днём с огнём не достать. Тех же мандаринов и гранатов целый ящик набрал!

Девушкам «Птичье молоко», шампанское и вишню на коньяке, а нам с Васькой пару бутылок армянского коньяка с изрядным обилием звёздочек. Разумеется, растворимый кофе, красная икра и пара головок голландского сыра, как и четыре палки Сервелата забыты не были, ну, и ещё там всякого, по мелочам. По два – три килограмма.

С последними покупками Зинаида Марковна помогла. У неё теперь такие связи, благодаря мне, что иной начальник из отдела торговли, что при горисполкоме, позавидует. Женская красота не только денег стоит, но и открывает многие двери на заднем крыльце магазинов. Но это большой секрет! Настолько большой, что приезжать пришлось, лишь когда стемнеет. Но я – парень выносливый! В том смысле, что за один раз в двух здоровенных хозяйственных сумках всё поднял и вынес, хотя ручки у них и трещали, грозя оторваться. Похоже, три кило халвы и два козинаков оказались лишними. Некоторый перегруз вышел. На всякий случай сумки в багажник грузил по одной, придерживая второй рукой за днище.

«Сироп от похмелья», как я его обозвал в телефонном разговоре с Никифоровым, чтобы не палиться, вроде выглядел не самым сложным в изготовлении, пока не вмешался Ратибор.

– «Имеет смысл улучшить зелье. И это улучшение тебе уже по силам», – известил он меня, и на этот раз, вовсе некстати. Я же уже обо всём договорился.

Собственно, это я ему и высказал.

– «Как я понял, будущий клиент – пьяница со стажем. Лёгкая версия снадобья на него может не подействовать, по крайней мере с первого и даже со второго раза. Нужна более серьёзная настойка. И ты её сделаешь!»

Если бы я не знал, что за этим пафосным заявлением мне предстоят муки, то без базара – тут же приложил бы копыта к черепу, но я чую подвох.

– И что перед этим предстоит? – задал я вполне уместный вопрос.

– «Ну-у-у… Печать поставим… она маленькая, ты даже не заметишь, как она встанет».

– А вот с этого места выкладывай всё и подробно! – очень строго и максимально серьёзно потребовал я в ответ.

Напрасно он долго вздыхал. Я был твёрд и мрачен, как вход в бомбоубежище для высшего командного состава.

Он и рассказал…

– 'Печать эта, – начал Ратибор медленно, подбирая слова, будто хирург скальпель, – Не на теле. На канале. Том, что идёт от печени к тонкой кишке.

– И что для этого нужно? – спросил я, уже зная, что ответ мне не понравится.

– «Кровь. Твоя. Не много, с горсть. Но брать её придётся не из вены, а из канала. Разница… существенная».

Я молчал. Таня возилась на кухне, гремела посудой, напевала что-то новогоднее. Не хотелось её пугать.

– Существенная – это какая?

– «Тебе будет больно. Очень. И всё пройдёт не быстро. Я буду держать канал открытым, а ты будешь туда кровь свою вливать. Пока печать не схватится. По времени – минут сорок, не меньше».

Я представил. Сорок минут, когда ты сам себя режешь изнутри, когда каждое движение Силы отдаётся в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Когда не закричать – потому что жена рядом. Не сжаться в комок – потому что процесс идёт.

– А без печати? Просто снадобье покрепче?

– «Не выйдет. Печень у твоего будущего клиента видавшая виды. Если не поставить блок, он через месяц снова начнёт. А через два – запьёт пуще прежнего. Ему не просто перекрыть надо, ему дыру заделать».

– Откуда такая забота? – не сдержал я усмешки. – Ты ж его в глаза не видел.

– «Видел, – тихо сказал Ратибор. – Через тебя. Когда ты с Никифоровым говорил, у тебя каналы открыты были. Я заглянул. Человек этот… он ещё что-то может. Для страны. А его водкой травят. Не по злому умыслу – по глупости. И по привычке».

Я закурил. Вышел на крыльцо, сел на ступеньку, вдохнул морозный воздух. Звёзды над головой – яркие, колючие, будто их тоже мороз прихватил. Воланд примостился рядом, ткнулся носом в ладонь.

– Ладно, – сказал я наконец. – Когда?

– «Завтра с утра. Таню отправь к Василию, Лене. Скажи, что будешь снадобье варить сложное, нельзя отвлекаться. Она поверит».

Поверит. Она всегда верит. И это – самое тяжелое.

Утро началось с чая. Таня глядела на меня внимательно, но вопросов не задавала. Только спросила:

– Опять?

– Опять, – кивнул я. – Снадобье. Сложное. Дня два провожусь. Ты к Лене сходи, помоги ей там, а я к вам приду сам, как освобожусь.

Она поцеловала меня в щёку, сухую, небритую, и ушла, забрав Лампу. Воланд остался со мной. Улёгся у порога магической комнаты – так мы называли бывшую кладовку, где я варил свои зелья, развешивал травы, где пахло полынью, зверобоем и чем-то ещё, чему названия нет на человеческом языке.

– «Раздевайся до пояса, – велел Ратибор. – Садись на табурет, спину держи ровно. Руки на колени, ладонями вверх. И не дёргайся».

Я сел. Спина – ровно. Руки – на колени. Закрыл глаза.

Сначала – холод. Не тот, что снаружи, а внутренний, из глубины позвоночника, будто кто-то открыл форточку в грудной клетке. Потом – покалывание. Тысячи маленьких иголочек в районе печени, справа, под рёбрами.

– «Открываю канал», – голос Ратибора был спокоен, даже скучен, будто он не магию творил, а картошку чистил.

И тут меня накрыло.

Сравнить это не с чем. Роды, говорят, больно. Перелом – больно. Зуб без наркоза – больно. Но это было другое. Это когда ты не знаешь, где именно болит, потому что болит всё. И внутри, и снаружи, и там, где тела вообще нет, только Сила, которую из тебя тянут, как жилы из мяса.

– «Не сжимайся, – услышал я сквозь шум в ушах. – Ты сейчас канал порвёшь, и начнётся внутреннее кровотечение. Расслабься. Дыши. Я знаю, больно, но ты не баба, ты воин».

Я попытался. Задышал – медленно, глубоко. Вдох – боль. Выдох – боль. Воланд тихо заскулил за дверью, царапнул когтями. Хорошая собака, чует, когда хозяину плохо.

Кровь пошла. Я её не видел, но чувствовал – горячую, густую, неохотно покидающую своё русло. Канал жадно пил, открывался шире, требовал ещё. И я давал. Потому что если остановиться – всё сначала. А второй раз я, может, и не выдержу.

Минуты тянулись, как часы. Пот заливал глаза, срывался с подбородка на грудь. Руки дрожали так, что я едва удерживал их на коленях. А Ратибор всё гнул своё:

– «Держи. Ещё немного. Печать почти готова. Видишь – схватывается? Края ровные, плотные, как на бумаге хорошей».

Я ничего не видел. Перед глазами плыли круги – жёлтые, красные, чёрные. Сознание ускользало, но наставник не давал провалиться. Каждый раз, когда я начинал заваливаться набок, он щипал меня Силой – не больно, но ощутимо, как ушат холодной воды за шиворот.

– «Всё, – сказал он внезапно. – Закрываю канал. Сиди, не двигайся. Пусть кровь успокоится».

Я открыл глаза. В магической комнате пахло железом – моим, кровяным. На груди, напротив печени, набухла ровная белая полоска – свежий рубец, которого утром не было.

– Что это? – спросил я хрипло.

– «Отпечаток печати, – ответил Ратибор. – Никуда не денется. Зато теперь ты можешь делать это снадобье. Настоящее. Которое пьяницу за хребтину возьмёт и не отпустит, пока тот не выздоровеет».

Я встал. Ноги слушались – с пятого раза. Натянул рубашку, вышел на кухню, налил кружку воды. Выпил залпом, вторую – медленнее. Воланд крутился у ног, негромко поскуливал, лизал мою ладонь.

– «Отдохни сегодня, – сказал Ратибор. – Завтра – к травам. Настойка будет готова через пять дней. Успеешь к сроку».

Я кивнул. Сходил к Тане: мол, всё в порядке, снадобье почти сварил, возвращайся. Потом лёг на диван, укрылся тулупом, и уснул – без снов, без видений, как убитый.

Проснулся от того, что жена гладила меня по голове и тихонько плакала.

– Зачем ты так, – шептала она. – Зачем ты себя не жалеешь?

– Снадобье, – прошептал я. – Сложное.

– Врёшь, – сказала она, – Я твою рубашку стирала. Она вся в крови была. Сверху чистая, а под мышками, на груди… Ты что с собой делал?

Я промолчал. Потому что врать ей – не умею. А правду сказать – значит, заставить её бояться каждую ночь, когда я лягу спать.

– Ничего, – сказал я наконец. – Просто Печать поставил. Она маленькая. Когда-нибудь и ты даже не заметишь, как она встанет.

И сам поразился своим словам. Теми же, что недавно мне говорил Ратибор. Очень хотелось верить, что они станут правдой, но я уже знал, что это не так.

А потом мы начали готовить Опохмелятор. И пусть это название далеко не соответствует его действию, зато оно юридически выверено. Так и назову. Мне неприятности с Законом не нужны! Нет на них времени.

– «Начинаем», – произнёс Ратибор, когда я переступил кладовки, которую превратил в свою лабораторию.

Голос у наставника был деловой, без тени вчерашней усталости. Будто и не было этих сорока минут, когда он из меня жилы тянул.

В кладовке я всё подготовил заранее. На столе – три ступки, две керамические, одна чугунная, тяжёлая, доставшаяся от прошлого хозяина. Рядом – банки и коробочки с травами, которые я перебирал ещё до поездки в город. На полке большая бутыль – почти дистиллят, вытопленный из снега.

Главный инструментарий – электроплитка с регулировкой температуры и литровая эмалированная кружка.

Печь у нас в доме сегодня топилась с утра и дров я не жалел.

Я нагнал тепла так, что даже в одной рубашке было жарко. Травы не любят холода, когда их варят. Или не варят, а как там Ратибор говорил – «выпаривают суть». Я так и не понял до конца разницы, но спорить с ним не стал. Его результаты говорят сам за себя.

– «Первым делом – зверобой. Не тот, что на лугу растёт, а лесной, узколистный. Ты его на прошлой неделе добывал, помнишь?»

Ещё бы. Помнил.

Встал затемно, прошёл километра три по насту, нашёл ту самую полянку у старого бора. Там зверобой стоял даже в декабре – высохший, но ещё сохранивший силу. Срезал верхушки ножницами. Долго сушил потом на печи, переворачивая их каждый час.

Я взял горсть сухой травы, начал растирать в чугунной ступке. Не торопясь, по кругу, пока не пошёл запах – горьковатый, с этакой ноткой мёда. Насыпал в эмалированную кружку, залил дистиллятом, поставил на водяную баню.

– «Теперь душница. Две щепотки. И бессмертник – половину. И не перепутай, бессмертник вон там, на второй полке в коричневой банке».

Нервничает наставник.

Я кивнул. Душница пахла яблоками – сладко, но не навязчиво. Бессмертник – сухостью и чем-то лекарственным. Я смешал всё в фарфоровой ступке, растёр, добавил в ту же кружку.

Вода на бане запарила. Пар поднялся, смешивая запахи, и комнату наполнило чем-то древним, пряным. Я помешал варево деревянной ложкой и убавил жар на электроплитке.

– «Сорок минут. Не больше, не меньше. И не открывай крышку, выпустишь пар – начнёшь всё сначала».

Сорок минут я сидел на табурете, глядя, как кружка пышет паром.

Воланд притих за дверью, только иногда вздыхал, будто тоже переживал.

Когда будильник прозвенел – я поставил механический, старый – снял кружку с бани, остудил в тазу с холодной водой. Процедил варево через марлю в стеклянную банку. Оставшийся жмых отжал руками – перчатки были, но я их снял, хотел чувствовать. Пальцы намокли, запах въедался в кожу, и даже после мыла потом не скоро вывтрится.

– «Теперь корень солодки, – сказал Ратибор. – Тёртый. Не порошок, а именно тёртый. Крупно. И девясил. По ложке каждого».

Солодку я заготовил ещё в ноябре – корни толстые, на срезе жёлтые. Девясил – от кашля, от хвори. Я добавил их в банку, залил дистиллятом – на этот раз холодным, – и убрал в тёмный угол на сутки.

Весь следующий день ушёл на смешивание и выпаривание. Я добавлял мёд – не растопленный, а тот, что стоял в сотах. Потом прополис – крошил ножом, бросал в горячий сироп, мешал, пока не растворится. Дальше пошли капли эфирного масла мяты – три капли, не больше, иначе перебьёт всё остальное.

И каждый раз, когда я вливал новый ингредиент, Ратибор командовал:

– «Читай. Вслух. То, что я говорил».

Я читал. Текст был древний, на языке, которого я не знал, но звуки выходили сами, будто кто-то другой водил моим языком. В горле першило, но я не останавливался. Потому что в середине второго дня я почувствовал – сироп ожил.

Он засветился. Не буквально, нет – на свету он оставался тёмным, как молодой чай. Но когда я закрывал глаза и проводил над банкой рукой, там, внутри, пульсировало что-то живое и в то же время родное. Моя Сила, замешанная на травах и времени.

– «Готово, – сказал Ратибор на исходе третьего дня. – Разливай».

Я взял бутылку из тёмного стекла, из-под импортного вина, которую специально сохранил. Сироп лился густо, отдавал мятой и ещё чем-то цветочным.

Из почти что литра вышло немного меньше – граммов семьсот пятьдесят, пожалуй. Испарения, потери, жмых, который выбросить жалко, но и использовать нельзя – он уже пустой, выжатый до последней капли. В итоге – бутылка и небольшой пузырёк.

– «Следующую партию, – сказал я себе, – сделаю больше. Запас карман не тянет».

Ратибор хмыкнул, но промолчал. Он знал: следующей партии, может, и не будет. Потому что клиент – штучный, а печать, что во мне теперь живёт, не для конвейера рассчитана. Она лишь движение магии в каналах ускоряет.

В последний день, когда сироп отстоялся, я закупорил тару пробками и залил их сургучом.

А там и Таня заглянула в дверь.

– Можно?

– Можно.

Она вошла, поёжилась – в комнате было холодно, я уже в этот день печь не топил, чтобы травы не пересушить. Осмотрела стол, бутылки. Потом посмотрела на меня.

– У тебя глаза красные. Ты не спал?

– Некогда было, – признался я.

И тут же пожалел, потому что её лицо дрогнуло.

– Ты себя угробишь, – тихо сказала она. – Для кого? Для какого-то…

– Для человека, – перебил я. – Которому без этого не выжить. Прости.

Она подошла, обняла, прижалась щекой к моей груди – аккуратно, стараясь не задеть белый рубец, который проступал даже сквозь рубашку.

– Болит?

– Уже нет.

– Не ври.

– Уже почти нет, – поправился я.

И обнял её в ответ.

Воланд, который всё это время лежал в коридоре, наконец встал, зевнул и потянулся. Удовлетворённый. Дело сделано.

Хозяин живой и невредимый.

Можно возвращаться на свой уютный коврик у дверей, где так замечательно прохладно и сквозь щели чувствуется запах леса.

Его собачья совесть была чиста.