Текст книги "Лучший травник СССР 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– «А это что?» – спросил я однажды, наткнувшись у очередной пациентки на странный комок под ложечкой. Плотный, горячий, пульсирует не в такт сердцу.

– «Страх, – коротко ответил Ратибор. – Застарелый. Так и живёт с ним бабка лет двадцать. Спит плохо, по ночам просыпается в холодном поту, на солнце не выходит – не любит. Врачи сердце лечат, а оно у неё здоровое».

– «А убрать это можно?»

– «Можно. Но не сейчас. Сначала научись пустяки чинить, потом за глубокое принимайся. А то выковыряешь ей страх – а он к тебе в душу полезет. Там такое откроется… обратно не засунешь».

Я кивнул. Запомнил.

Потихоньку, осторожно, ко мне потянулись постоянные. Те, кто приводил соседей, родственников, знакомых. Платили кто чем: деньгами – кто сколько мог, продуктами, обещанием помочь по хозяйству. Я никому не отказывал, но и за так работать перестал – уважение к труду теряется, когда халявой пахнет.

– «И не жадничай, – наставлял меня наставник. – Не торговля у тебя. Тихое ремесло деревенского лекаря. Курочку взял – и ладно. А с кого шкуру дерёшь – те три шкуры спросят, когда узнают, что ты не магом был, а так, подмастерьем».

Я распутывал каналы у подсобницы из столовой – она три года на таблетках сидела, потому что поясницу скручивало так, что она разогнуться не могла. Убрал застарелый зажим, и она заплакала от радости – говорит, ещё двадцать лет проработаю.

И действительно, до сих пор без таблеток живёт, мне поклоны передаёт, с каждым из присланных ею клиентов.

Вылечил паренька с заиканием. Мать привела, плачет, говорит: – «Все врачи уже обойдены, ничего не помогает, а в школе дразнят». Я полез в каналы – и нашёл. Узелок маленький, на горле, чуть ниже миндалин. Там где голос рождается. Распустил его – дня четыре ждал, потом ещё раз проверил, поправил. Парень теперь говорит чисто, даже в хоре поёт. Мать на коленях стояла – я её еле поднял.

У одного местного охотника прошла дрожь в руках. Он уже и охоту бросить собирался, потому что ружьё не удерживал. А оказалось – защемление в шейном отделе, канал пережат старым позвонком. Я его не вправлял, нет, кости – это не ко мне. Но канал освободил, дрожь ушла. Он потом мне двух зайцев приволок, уже выделанных, и попросился в ученики. Но мне ученики не нужны – во мне Ратибор еле уживается. Отказал.

И на каждую такую историю уходила не только Сила. Уходила и моя душевная тревога.

Глава 9
Охота на медведя

Меж тем зима наступала и наши жёны начали готовить теплицу к зимовке. Что-то убирали в ящики, которые мы с Василием спускали в два погреба – его и мой, а что оставляли в поддонах, зная, что печи и работающий генератор не дадут теплице сильно вымерзнуть. Заодно стали подсветку выключать всё раньше и раньше, имитируя для трав начало осени.

Последний урожай клубники девушки сняли в начале декабря. И пусть её уже было не так много, но вся она ушла очень дорого! Ещё бы. Клубника зимой в Свердловске? Фантастика!

Успели вовремя. И декады не прошло, как грянули серьёзные морозы.

И у нас тут же добавилось чисто служебных забот по хозяйству. Соль и корма начали активно развозить. Заготовили мы много, это даже Сорока признал, сказав, что у него столько никогда не получалось. Тут нам трактор помог изрядно. Мы с Василием выкосили с дюжину здоровенных лесных полян и сметали там стожки сена. Нынче всё вокруг них вытоптано. Лоси, косули, зайцы – все исправно столуются. Но стрелять дичь у кормушек никому не дам – это уже не охота! Такое себе, оставляющее гадкое послевкусие.

Собственно, с наступлением холодов и охотники пропали. Нет для них пока ни достойной одежды, ни надёжного транспорта, а на жёсткий экстрим – охоту в минус двадцать восемь – тридцать пять готовы лишь единицы.

Ко мне даже постоянный клиент на «Москвиче – 412» перестал приезжать за КВ, хотя дорогу от трассы до наших домов мы регулярно чистим. Причина оказалась банальна и проста – у «Москвичей» застывает масло в заднем мосту уже при минус двадцати пяти.*

* Масло ТАД-17И – температура застывания −25°С.

Вместе с последней партией клубники, которая оказалась вполовину меньше предыдущих, я вывез и тройку ящиков снадобий. Сколько-то для продажи, но всё остальное уедет в Афганистан. Почти такая же партия, что и в прошлый раз была мной отправлена, пусть и с некоторым разбегом по позициям.

В город жена поехала со мной. Появилась у нас с ней общая фантазия – приобщиться к культурной жизни столицы Урала. Театры посетить. Комнатку мою городскую подремонтировать, приведя её в вид, пригодный для приличного проживания. Так-то, пообносилась моя комната и необходимость ремонта прёт из каждого её угла. Её и моя собаки проводили нас печальными взглядами, и даже хвостами не махали, что для них не характерно. Обычно они куда, как более позитивные. И это мы оба запомнили, как напоминание, что особо долго в городе задерживаться не стоит.

Последняя партия клубники ушла дорого.

Хорошие билеты в театр мы приобрели через Зинаиду Марковну, равно как и пару платьев и жакетов для жены, вместе с туфельками, в которых не было стыдно выйти в люди. Мне тоже пришлось приодеться, даже невзирая на новый костюм.

С ним чего-то там по женским причудам «не соответствовало по цветам». Смирился, хоть это «несоответствие» и вылилось в изрядную копеечку. Даже дорогие запонки себе приобрёл под выбранную ими рубашку! Как по мне – довольно бессмысленную вещь. Одноразовую, скорей всего.

Для себя сделал вывод – жить в городе – дорогое удовольствие! У нас в тайге всё проще и на порядок понятней.

На этом запас «клубничных» у нас денег закончился.

Ремонт комнаты, где нам на время пришлось переселиться к соседке, шёл уже от средств за реализацию снадобий. А их хотели, да что там, прямо требовали очень многие.

Театр оперы и балета в Свердловске – это не просто здание. Это целый ритуал, который начинается задолго до того, как начнут гаснуть люстры в зале.

Для меня, уже привыкшего жить в тайге, к треску дров в печи и завыванию ветра за окном, каждый выход в «свет» оказался маленьким стрессом. Таня это чувствовала и, как могла, подбадривала, хотя сама волновалась ни меньше не капельки.

Первым в нашем списке значился Оперный. Билеты Зинаида Марковна достала на «Евгения Онегина». Не в партер, конечно, но в ложу бенуара, что для нас с женой было чем-то невообразимо крутым.

– «Ты только смотри не засни, – предупредил меня Ратибор, когда я застёгивал запонки на новенькой рубашке. – Особенно во втором действии. »

Я не придал значения его словам. И зря.

Зал поразил с первого взгляда. Бархат, позолота, хрустальные подвески на люстрах – и люди. Много людей. Надушенных, разодетых, говорящих чуть громче, чем следовало, и оглядывающих друг на друга с прищуром. Оценивающе.

Таня взяла меня под руку крепко-крепко, как когда-то давно, на первом свидании. Я чувствовал, как бьётся её пульс на запястье – часто и нервно. Сам я старался дышать ровно и не пялиться по сторонам.

Наша ложа оказалась слева от сцены. Тут тесновато, но уютно. Два кресла, крошечный балкончик, и вид – почти как с птичьего полёта.

– Хорошо-то как, – прошептала Таня, оглядывая зал. – Мы словно в сказку попали.

– Погоди, – улыбнулся я. – Сказка сейчас начнётся.

Оркестр заиграл увертюру, и свет погас. И тут же, как по команде, в голове что-то щёлкнуло. Каналы – я их и не закрывал после утренней диагностики – вдруг распахнулись шире, чем следовало. И волной на меня хлынуло.

Весь зал задышал. Сотни людей, сердца, бьющиеся в унисон, сотни мыслей. Где-то – радость, где-то – тоска, заткнутая на время красивой одеждой и светской улыбкой. Я зажмурился, сжал подлокотники кресла.

– «Я же тебя предупреждал», – раздался довольный голос Ратибора. – «Ничего, полезно для развития. Учись фильтровать. Выделяй самое главное, остальное – в фон».

– Помолчи, – мысленно попросил я. – Дай сосредоточиться.

Представление шло своим ходом. Я потихоньку учился отсекать лишнее: чужую злобу, зависть, пустые пересуды. Оставлял только музыку, голоса, лишь то, что рождалось на сцене.

И когда Ленский – высокий бледный тенор – вышел на авансцену с «Куда, куда вы удалились», я послушался наставника. Распахнулся.

Миг – и я не в зале. Я на снегу, в дуэльной аллее. Пистолет тяжёлый, руки не дрожат, но внутри – всё. Страх, гордость и любовь, которую уже не спасти. И голос – чистый, светлый, пронзающий насквозь. Поёт не актёр, а его душа. Или не его – кого-то из зала, который тоже когда-то стоял на краю, выбирая между «стрелять» и «не стрелять».

Когда зал взорвался аплодисментами, я уже сидел с мокрым лицом. Таня рядом плакала, не скрываясь, и я не стал её успокаивать. Ей – можно, но сам вытерся тихо, надеюсь, незаметно.

В антракте мы пили шампанское в буфете, а я пересказывал ей свои ощущения. Про письмо Татьяны – там тоже что-то зацепило, что-то женское, древнее, от чего защемило в груди. Таня слушала, кивала, а потом вдруг спросила:

– Ты это почувствовал?

– Да.

– Сам. Растёшь, – улыбнулась она и чмокнула меня в щёку, прямо при всех.

На нас оглянулись. Старенькая дама в массивных вычурных украшениях поджала губы. Но мне было всё равно. Танюше можно – она жена.

После оперного была комедия в Драматическом.

«Двенадцатая ночь» Шекспира. Полный зал, смех, визгливые голоса актёрш в мужских костюмах. Здесь фильтровать было легче – эмоции простые и яркие. Я даже позволил себе расслабиться, чего со мной не случалось с самого начала «холодного» сезона.

Таня хохотала, запрокидывая голову, и я ловил себя на мысли, что никогда её раньше такой не видел. Беззаботной, молодой, счастливой.

– «Смотри, – предупредил Ратибор. – Это она не от пьесы. Это от тебя. Ты на публику силу бросил, она и отражается. По закону подобия, а жена от тебя тащится».

– Я не бросал, – отозвался я. – Оно само получилось.

– «Вот и плохо. Само – это когда неуправляемо. А ты должен уметь управлять».

Я пообещал разобраться. Потом. Когда вернусь домой, в тайгу. Потому что здесь, в городе, среди этих людей и огней, я чувствовал себя стеклянным шаром, которым играют в биллиард.

А пока – театры. Их мы успели мы посетить три за неделю. Третьим был музкомедия. Весёлый спектакль про казаков и черкешенку, где актёры сильно фальшивили. Мне ухо резало. Таня же, наоборот, была в восторге. Даже пошла за автографами, чтобы артисты на программке расписались.

– Ты чего? – удивился я, когда она туда кинулась.

– А вдруг мы больше сюда не попадём!

И тут я понял – она права. Может, и не попадём. Потому что там, в тайге – наша жизнь. А здесь, в городе – мы всего лишь гости. Красивые, дорогие, но нет, не свои.

Обратно ехали по ночному городу. Таня прижалась к моему плечу и задремала. Я смотрел в тёмное стекло, на отражённый свет редких фонарей, и думал о том, что моя «культурная жизнь» закончилась. Не навсегда, но надолго.

– «Правильно думаешь, – одобрил Ратибор. – В городе люди бесятся. А в лесу – живут. Тебе жить надо, а не беситься».

Я усмехнулся. Легко ему говорить – он-то и вовсе не из города. Он из тех времён, когда городом тысяча-другая топором срубленных срубов назывались.

На следующий день мы вернулись домой.

Дома нас встречали собаки. Воланд – лаем на всю Ивановскую, Лампа – радостным тыканьем носом жене в ладони. Они словно проверяли, не потерялись ли мы в том каменном лесу.

Нет. Не потерялись. Вернулись.

А вечером Таня перебирала билеты и программки. Складывала их аккуратно в папку, перевязывала ленточкой.

– Первый раз в жизни, – говорила, она сияя улыбкой, – Театр. Настоящий.

– Не последний, – пообещал я.

Но мы оба знали: пока последний.

На эту зиму – точно.

Зато весной… Весной будет совсем иная жизнь. Другие спектакли – под открытым небом, на фоне заката и с соловьями в оркестровой яме.

А пока – печка, ватник, собаки и тёмные окна ранними ночами, за которыми мороз рисует свои узоры. И самая лучшая в мире женщина, которая пьёт со мной чай с мятой и улыбается, перепачканная чернилами от памятных театральных программок, которые она не раз поцеловала, поочерёдно укладывая их в папку.

* * *

На время морозов мы с Васькой договаривались о посменной работе. Этакой вахте.

Я приезжаю, пару дней мы тратим на совместные выезды для пополнения кормушек, а потом у них с женой неделя выходных. Ну, и наоборот.

Но нет, не срослось. После их первого же отъезда, куда Василий с женой отправились на нашем служебном УАЗике, они вернулись досрочно, и изрядно обескураженные. Реальность оказалась жестокой. Оказывается их родня, и Василия и Лены, радовалась их приезду лишь в первый день, когда там подарки разбирали и застолье из привезённого устраивали, а вот потом – вовсе нет.

Короче, вернулась молодая пара на день раньше срока, и как мне помощник потом сказал: – «У нас дома лучше всего». Ну, и такое бывает в жизни, а что поделать.

Мы вместе с Васькой заново провели все завозы корма, потратив на это три дня, а потом я с чистой совестью снова повёз жену в город. Парочка наших стесняшек «гостеприимством» родни по самые уши наелась, и они вряд ли до начала лета к кому-то в гости соберутся.

Есть у них свой дом в лесу, тёплый и надёжный, вот там и будут жить.

Наш второй театральный сезон не особо удался.

И, если, как по мне, постановка мюзикла в двух действиях «Свадьба Кречинского», выглядела лучше, чем был предыдущий спектакль, но Тане оно уже не так понравилось.

По крайней мере за автографами она не побежала, и то, хлеб. В том смысле, что сама учится ценить, что есть хорошо. Зато кинотеатр «Космос» на неё впечатление произвёл! Сходили на французскую комедию «Жандарм и инопланетяне», с Луи де Фюнесом. Посмеялись от души!

Нашлась альтернатива театрам! Тут всё не так пафосно и гораздо веселей!

Дальше была «Игра в четыре руки» с Бельмондо.

Вот это я понимаю, искусство, а театры… нет, ни моё, и не Танюшино! Пусть меня простят за это заядлые театралы!

И мы с женой подсели на кинотеатр!

На два фильма в день иногда бегали, пока не пресытились!

Оказывается, всё хорошо в меру. И с нами этот принцип сработал.

Домой возвращались, полные впечатлений, мечтая ими поделиться!

Похоже, Танюше это удалось, а у меня с Васькой не вышло. То ли я, как рассказчик плох, то ли он, как слушатель – конченый пофигист.

* * *

Отдельным вопросом в охоте стоят медвежьи берлоги.

Обнаружить их непросто, если нет собаки, да и организация охоты на медведя стоит дорого.

Отец у Вована по полторы тысячи назначал за такую диковину, и их платили!

Вот и я назначил ровно столько же, не моргнув глазом. Пара берлог мне точно известна, и нет – Машка – Проказница устроилась не там, хоть примерно я и знаю, где. Просто не стал её беспокоить ради удовлетворения собственного любопытства. Она, хоть и проказливая, но прикольная. Каждый раз такое отчебучит, во что люди не вдруг поверят.

Типа – врёшь же, егерь…

Поэтому я никому не стану рассказывать, как она мой мотоцикл пыталась по осени завести.

Во, и вы не поверили… А ведь было дело.

И пусть медведь, трофей знатный и статусный, но его добыть не просто. Даже тем, кого прямо к берлоге подведут и зверя из неё вытянут.

Вот с вопросом про организацию охоты ко мне и обратился один знакомый прапорщик. Генерал у них важный должен приехать, «с проверкой».

Если что, генералы неплохо устроились. Зачастую работу за него ранее собранная команда тащит, а он сам периодически «проверки» устраивает, выезжая дней на пять в отдалённые части, где майоры и полковники ему обеспечивают комфортные условия для проведения «проверки».

В перечень комфорта входят любимые напитки, застолья, баня, знакомство со сговорчивыми связистками, а в моём случае, ещё и охота на медведя.

Наш прапор – человек дюже полезный. Пришлось делать скидку, но не просто так. Вместо оплаты был предложен резервный дизель-генератор, и моё сердце дрогнуло.

Сам давно уже переживаю – случись с нашим генератором какая серьёзная авария, и мы всё, что в теплице выращиваем, можем потерять за один – два дня.

К счастью, к убийству медведя военные отнеслись ответственно, и мне даже не пришлось вмешиваться, участвуя в убийстве зверя. Зато лесную дорогу, этак на пару километров, пришлось расчищать. Генерал уже не молод, и пусть в лесу снега не так много, он там почти весь на ветвях сосен и елей, но вот по открытым местам уже только на лыжах можно пройти. Короче, дорогу расчистили. По лесу я генерала с его свитой до места сопроводил и на берлогу указал.

Берлога лежала под выворотнем – старые корни сосны, подгнившие, нависали, образуя естественный козырёк, а снег довершал картину, припорошив вход так, что без собаки ни за что не заметил бы.

Я знал этого медведя. Молодой, года три, но и не глупый. Спал он неглубоко – чувствовалось по облипшим инеем веткам вокруг берлоги, по следам заячьим, что крутились совсем рядом, а он ни ухом, ни рылом. Просто дышал ровно и ждал весны.

– «Неспокойный зверь, – заметил Ратибор. – Почует ведь. Обязательно. И тогда либо сам вылезет, либо его выковыривать придётся. Гляди, генерал твой не трусит».

– Чай, не барыня, – буркнул я мысленно. А вслух сказал, обращаясь к прапору:

– Вот она. Вход вон там, под корнями видите? По запаху и пару. Из берлоги он не выскочит сразу, вам надо будет зашуметь, покричать, жердиной в дыру потыкать. Он вылезет, но не спеша. У вас будет секунд десять, не больше. Стрелять – в голову или в шею. В грудь – только злить. Он тогда уйдёт, и найдёте вы его только по весне, когда запахнет.

Генерал слушал молча. На вид – лет под шестьдесят, в добротном белом полушубке из овчины. Лицо красное, щёки обветренные, но глаза спокойные. Офицеры за его спиной – двое молодых, с автоматами на груди, напряжённые, как струны. Один – лейтенант, другой – капитан. Наверное, из тех, кто в Афгане не был, но уже понял, что война – это не только парады.

– Понял, – сказал генерал глухо. – А если не вылезет?

– Вылезет. Я вам говорю – здесь медведь, и он не шатун. Он проснётся от шума, подумает, что на него кто-то напал, и полезет смотреть. Зимой они не любят, когда их будят. Особенно так, с голосом и стуком.

Генерал достал свой СКС – карабин Симонова, старый, но ухоженный. Проверил затвор, прицел, передёрнул. В руках держал уверенно, видно, что стрелять умеет. Офицеры переглянулись, один – тот, что капитан – тихо спросил:

– А вы уверены, товарищ генерал? Может, мы сначала?

– Нет, – отрезал генерал. – Я сам. Вы – страховка. Если я промахнусь или только раню – добивайте. Но без меня не начинать.

Я отошёл в сторону, за толстую сосну, прижался спиной к коре. Воланд – умная собака – лёг у моих ног и даже ухом не повёл. Он знал: сейчас не его работа. Человеческая.

Генерал подошёл к берлоге шагов на десять. Встал сбоку, чтобы не на линии огня с офицерами.

– Ну, с Богом, – сказал он негромко и махнул рукой одному из солдат, что топтались позади.

Тот шагнул к берлоге, взял длинную жердину и сунул в дыру пару раз. Потом ещё. Постучал по корням.

Тишина.

– Громче, – приказал генерал.

Солдат всадил жердину глубже, провернул. Из-под снега донеслось ворчание. Глухое, недовольное, похожее на раскат далёкого грома.

– Отходи, – сказал генерал спокойно.

Солдат отскочил – и вовремя. Снег перед берлогой вздыбился, из дыры показалась сначала голова, потом лопатки. Медведь выползал медленно, сонно щурясь, но в каждом движении чувствовалась сила. Тяжёлая, злая, проснувшаяся не вовремя.

Генерал поднял СКС, прицелился. Я видел, как его рука – правая, на спусковом крючке – чуть дрогнула. И успокоилась.

Медведь встал на все четыре лапы, мотнул головой, фыркнул. Повернулся к людям – и замер. В его маленьких глазах не было страха. Только недоумение: что это, почему, зачем меня разбудили?

– Стреляйте, – тихо сказал я. – Сейчас уйдёт.

Генерал выстрелил.

Выстрел был точный – в основание черепа, туда, где шея переходит в затылок. Медведь дёрнулся, сделал шаг вперёд, потом сел на задние лапы, как собака, и завалился набок. Дёрнулся раз, второй. Затих.

Офицеры с автоматами подскочили, но стрелять не стали. Встали по бокам от генерала, готовые на всё. Но медведь не двигался. Только пар из открытой пасти валил столбом, смешиваясь с морозным воздухом.

– Есть, – сказал генерал. Чуть выдохнул, опустил карабин. – Есть, – повторил уже спокойнее, – С первого выстрела. Помнят ещё руки.

Потом повернулся ко мне:

– Егерь, принимай работу. Зверь мой. Капитан, организуй разделку и доставку. В УАЗ влезет?

– Влезет, – кивнул я. – Только шкуру пусть снимут сразу, а потроха оставят на снегу, хотя бы на полчаса. Зимой они быстро мёрзнут, проблем с транспортировкой не будет.

Генерал кивнул, и отошёл в сторону. Руки у него не дрожали. Ни капельки.

Я подошёл к медведю, присел на корточки. Красивый зверь. Тёмная шерсть, густая, с едва заметной проседью. Когти чёрные, острые. Глаза – мутные, уже не живые.

– «Спи спокойно, – мысленно сказал я ему. – Ты не мучился. Твоя шкура генералу на ковёр пойдёт, мясо – кому надо. А я тут ни при чём».

– Хорошая охота, – сказал напоследок генерал. – Благодарю, егерь.

– Всегда пожалуйста, – ответил я, не поднимая головы.

Мне было стыдно перед лесом.