Текст книги "Лучший травник СССР 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7
Я вырос

Сегодня утром ко мне приезжал снабженец – «троедворец». Купил пять снадобий на «мужскую силу» и поинтересовался, можно ли для начальства устроить охоту на кабана.

– Охоту организую, есть у меня одна вышка со свежими следами. Вот только приехать стоит дня через четыре, и желательно, в хорошую погоду, без большой облачности.

– И с чем это связано? – удивился он моим рассуждениям.

– С Луной, естественно. Иначе что они в темноте увидят, – пожал я плечами, – Можно и пораньше охоту для них устроить, но тогда ещё снадобье на ночное зрение пусть у меня купят. Само собой, лицензии должны быть и охотничьи билеты. И сразу вопрос задам – кто за организацию охоты мне заплатит – вы или они?

– А много?

– По двадцать пять с человека. Но чтобы их не больше трёх было, вчетвером не разместятся.

– Пожалуй, я заплачу. А вот насчёт снадобий – это уж на их выбор, – решил хитрый дядька, – И ещё, тот крем, женский, для кожи есть?

– Найдём.

– Три, нет, четыре баночки куплю, – почесал он в затылке, а я мысленно поржал, никак четвёртую любовницу себе решил завести. Силён мужик! То-то ему мой КВ понадобился.

Охотники приехали через день. Двое. На «Ниве». Оба серьёзные и неразговорчивые. Прикупили снадобье и я их на УАЗе сопроводил до тропы, выводящей через километр к вышке. Сумел удивить. Когда они вышли из машины, то увидели у меня в руках пульверизатор. Точно такой же, из которого после стрижки в парикмахерской одеколоном обдают.

– Это ещё зачем? – спросил тот, что был за рулём.

– Пахнете вы. Домом. Машиной. Бензином. А у кабана нюх, почище, чем у охотничьей собаки. Так что не сомневайтесь, моё средство поможет.

– Приятно пахнет. Травой и хвоёй. Пихтовой, – обнюхал первый обрызганный свой рукав.

– Надо же, именно пихтовая и есть, – удивил он меня своим обонянием.

– А я веники из неё для бани держу, – скупо улыбнулся он, – Не хлестаться, а воду от заваренного веника на каменку поддавать.

– Хорошая тема. Обязательно попробую, – кивнул я, оценив новый рецепт хорошей бани, – Ну, ни копыта, ни хвоста! – пожелал я им.

– Пошёл к чёрту! – ответили они довольно слаженно, завершая древний ритуал, уходящий корнями в далёкие дали.

Злые духи понимают – при таких пожеланиях удача охотнику не светит и отстают, не мешают охоте.

Суеверие? Но что характерно – все в него верят. Даже атеисты и коммунисты с комсомольцами.

Выстрелы я услышал около двух ночи. Тихонько поднялся, чтобы жену не разбудить, и пошёл заваривать кофе. Час у меня точно есть. Пока мужики добычу разделают, да по снегу её к машине допрут, я как раз проснусь и выеду на дорогу. Стреляли-то они много, а лицензий у них всего две куплено. Вот и проверю, не прихватили ли они чего лишнего. А что поделать – служба.

Поехал на Ниве. Мороз уже приличный стоит и в УАЗике, да на ветру, дожидаться некомфортно.

Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать увидел свет фар, а когда они показались из-за поворота, сам поморгал им дальним светом.

– Ну, хвастайтесь! – вышел я из машины, – Показывайте, и давайте я вам лицензии закрою.

– Двое! Как в аптеке! Кабан и подсвинок! – похвастались они и показали добычу, где всё сошлось.

– Подранков не было?

– Был ещё один подсвинок, но он на краю леса стоял. Мы вроде стреляли, но он, похоже, ушёл. Мы прошли по следу немного, крови не увидели. Там такой бурелом и темнота, что даже с твоим зельем не видно ни зги, и не пройти.

– Понял, кивнул я, закрывая лицензии. Счастливого пути!

Завтра поутру туда с Воландом съезжу. Сдаётся мне, был подранок. Иначе мужики бы глаза в сторону не уводили.

Подранок нашёлся. Уже окоченевший и практически обескровленный.

Как я и предполагал, охотники соврали. Кровавый след за ним тянулся такой, что его трудно было не заметить. Скорей всего они просто испугались, и не рискнули сунуться вглубь леса за подранком. Ушёл он далеко, почти на полкилометра от поля, и умер в малиннике, куда нынче можно только на тракторе добраться.

– Василий, заводи трактор! Поехали за мясом! – постучал я в двери их дома.

– А его много? – раздалось из-за двери, а там и Васька появился, торопливо натягивая на себя свитер.

Ещё бы, на улице под двадцатку минуса.

– Неплохой подсвинок. Кило на пятьдесят – шестьдесят вытянет. Но разделывать замаемся, – сразу обозначил я обе новости – как водится, хорошую и плохую.

– Ты подстрелил?

– Охотники ночные. Но один выстрел удачно пришёлся, в шею. Считай, тушку они нам практически обескровили. Впрочем, лужу крови под ней сам увидишь. Как только подранок столько пробежать успел, не понимаю.

– Значит, с мясом будем, – потёр Васька руки.

Ну да. Его тонкие материи не интересуют. Чувствуется крестьянская хватка.

– «Ты мясо обязательно на паразитов проверь, и если хоть малейшее подозрение – сожги», – посоветовал мне наставник.

– Само собой, – согласно мотнул я головой, – А всю требуху после Анализа – собакам скормлю.

Проверку тушка подсвинка благополучно прошла, а бензопиле было по фиг, что пилить. Дерево, или мёрзлую тушу. Если что – Васькина идея, но задачу она нам облегчила сильно. Буквально за минуты мы тушку развалили на порционные куски.

Потом я ещё пару-тройку тетеревов на малиннике доберу, и глядишь, до Нового Года проживём без постных дней.

* * *

Морозы уже стоят серьёзные, но теплицу сворачивать ещё рановато. Нам бы ещё хотя бы пару недель продержаться. Многие травы уже вот-вот до готовности созреют, а у Танюши буквально взрыв урожая клубники. Угу. Если что, вовсе не случайный. Это я периодически в теплице излишки Силы скидываю, стараясь попадать на травы, но и клубнике достаётся, вот и машет она, как не в себя.

– «Пора тебе немного подрасти», – уведомил меня наставник.

– В каком смысле?

– «Немного тело улучшим», – этак лениво отозвался он, но меня не обманешь, я уже знаю, что скрывается за такой его интонацией.

– А вот с этого места подробней, и всё до мельчайших деталей!

– «Какой же ты скучный. Так даже не интересно».

– А вот по фиг! Колись, что задумал!

– Ну, подрастёшь на пару сантиметров. Чуть в плечах шире станешь, и каналы заодно разовьёшь.

– Только рост и плечи? – переспросил я, зная этого хитрована.

– Ну, ещё кое-что подрастёт, пусть и чуть-чуть, но жена оценит, – хохотнул старый хрыч, а вот мне его шутка не зашла.

– Что в твоём понимании «чуть-чуть»? – заранее уточнил я, чтобы потом не страдать.

– «Сантиметр в длину и полсантиметра в диаметре, и плюс – минус десять процентов на разброс. Устроит»?

– Слушай, а без этого никак? У меня и так всё нормально.

– «Извини, но нет. Это не моя схема улучшения тела, и я боюсь в ней что-либо менять». – признался Ратибор.

– Тогда может повременим с улучшением?

– «Не выйдет. Я всяко прикидывал, но это обязательная процедура».

– И когда ты её собираешься проводить?

– «Ты сегодня, как спать ляжешь, передай мне контроль на телом и к утру всё будет готово».

– К жене точно не полезешь?

– «Как ты такое мог обо мне такое подумать!» – услышал я вопль, в котором недоставало искренности.

– А вот так и подумал. Сразу предупреждаю – сделаешь хоть шаг в её сторону, и я тебя вытравлю! Тем же дихлофосом!

Тем не менее, спать я лёг отдельно, а жену заставил закрыться на защёлку и до утра её не открывать. Играть в верю – не верю, нет, не моё.

– Ты чего? – спросила Таня, глядя, как я пододвигаю к её двери тяжёлый сундук. – Опять этот твой эксперимент?

– Не эксперимент, а плановая модернизация, – буркнул я, проверяя, насколько плотно закрывается засов. – И пожалуйста, задвинь под дверь сундук и не выходи до утра. Даже если я буду стонать. Даже если буду тебя звать.

Таня вздохнула, покачала головой и захлопнула дверь. Изнутри щёлкнула защёлка, и я прижался лбом к косяку, слушая, как она отодвигает свою тумбочку и задвинул сундук к дверям. Умница. Моя умница.

Лёг на диван в гостиной, под голову – старый ватник, поверх тулуп. В доме – ни огня, ни свечки. Ратибор сказал, что свет будет мешать, что каналы лучше раскрываются в темноте. Или соврал. С ним никогда не угадаешь.

– «Готов?» – голос прозвучал не в ушах, а прямо под черепом.

– Поехали!

Я закрыл глаза и отпустил себя.

Первое, что пришло – тепло. Не приятное банное, а тягучее, как патока. Оно разливалось от грудины к ключицам, от ключиц – в плечи. Потом стало жечь. Не так, как от снадобий на кровь – там боль резкая, рубящая. Здесь – вязкая, медленная, будто кто-то раздвигает кости изнутри.

Я задышал чаще. Захотелось рычать, но голос не слушался. Только хрип, только скрежет на выдохе.

– «Терпи, – равнодушно бросил Ратибор. – Это кости. Позвонки грудного отдела. Три минуты – и станет легче».

Я сжал зубы так, что хрустнула эмаль. Спину ломило, будто я час просидел в позе буквы «зю». Потом добавилось в ноги – бедренные кости, поясница. А потом…

Потом я понял, что он не шутил насчёт «кое-чего».

Ощущение было мерзкое. Как будто кто-то неспешно надувает воздушный шарик внутри, только шарик этот – часть тебя. Я попытался мысленно выругаться, но Ратибор уже ушёл в работу и на мои эмоции не откликался.

И тогда в дверь постучали.

Тихо. Осторожно. Три коротких удара.

– Ты там как? – голос Тани дрожал. – У тебя хруст по всему дому, я его на кухне слышала.

Я открыл рот, чтобы сказать «всё нормально», но из горла вырвался только сдавленный вой.

Дверь дёрнулась. Защёлка клацнула, но сундук не пустил.

– Впусти меня! – она уже не спрашивала, она требовала.

– «Не смей, – холодно отрезал Ратибор. – Сейчас пойдёт перестройка нервных узлов. Если она войдёт и коснётся тебя – удар уйдёт в неё. У неё каналы не готовы».

Я нашёл в себе силы выдохнуть всего одно слово:

– Нельзя!

На той стороне стало тихо. Потом я услышал, как она села на пол, прислонившись спиной к двери с моей стороны. Запах её теплицы – ваниль и мята – просочился в щель. Или мне показалось.

– «Переходим к главному, – голос Ратибора стал деловитым, почти будничным. – Сейчас расширю каналы рук и грудного отдела. Будет… громко».

Он не соврал.

Я заорал – нет, завыл, как раненый зверь. Спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в края дивана, срывая ватник в клочья. В ушах зашумело, перед глазами поплыли цветные пятна – зелёные, фиолетовые, багровые. И сквозь этот адский круговорот я услышал, как Таня колотит в дверь с другой стороны.

– Открой! Клянусь, я её выломаю! Ты слышишь меня⁈ Открой, или я…

Всплеск магии прошёл по всему дому, если не дальше.

– «Вот и жена у тебя следующий уровень взяла!» – удовлетворенно заметил Ратибор, – " Как же мне с вами сложно!"

Таня что-то кричала ещё, но слова слились в один сплошной звук. Я чувствовал её страх – расходящийся не магией, нет, чем-то древнее. Тем, что старше любых каналов и снадобий.

Потом всё кончилось.

Резко, как ножом отсекло. Боль у меня ушла, оставив после себя странную лёгкость и пустоту. Я лежал на разодранном диване, глядя в потолок, и медленно учился дышать заново. Грудь поднималась глубже, чем раньше. Плечи – шире. Даже в темноте я это чувствовал.

– «Всё, – выдохнул Ратибор. – Отдыхай. И… ты был прав. Я хотел. Но не стал. Сдержался».

Я не нашёл сил ответить. Только мысленно кивнул.

Таня всё ещё сидела за дверью. Я слышал, как она всхлипывает, стараясь делать это тихо.

– Тань…

– Живой? – голос сел, будто она сама час орала вместо меня.

– Живой. И даже почти целый. Сейчас отодвину сундук, впусти меня к тебе. Только потерпи минуту – встать смогу не сразу.

Защёлка щёлкнула. Сундук заскрёб по полу. А потом дверь открылась, и в свете луны из коридора я увидел её – растрёпанную, в одной рубашке, босую, с мокрыми щеками.

– Дурак, – сказала она и села рядом, прямо на пол, прижимаясь к моему плечу. – Какой же ты дурак!

А я лежал и думал, что теперь главное – утром не напугать её до инфаркта, когда она увидит, что футболка на моих плечах трещит по швам.

И что там Ратибор говорил про «сантиметр в длину»? Ладно, это она сама оценит.

Из хороших новостей – я стал заметно крупней, словно пару размеров за ночь добавил. Из плохих – почти всю одежду нужно менять. А вот с этим проблемы!

К сожалению с одеждой в СССР дела обстоят не так хорошо, как бы хотелось.

Нет, прилавки и вешалки в магазинах вроде заполнены, вот только одёжку от фабрики «Большевичка» и других, им подобных, покупать совсем не хочется. Унылые модели, словно из довоенного периода. Зря они только ткани тратят! Как и наша свердловская «Уралобувь», которая бездарно переводит натуральную кожу и прочие материалы в неликвид огромными партиями. «Планово» изготавливаются абсолютно странные товары, да недорогие, но и никому не нужные. Зачем? Или слово «мода» – это чуждое влияние капитализма? Как по мне – вряд ли.

Короче, так или иначе, но у меня намечается визит на Шувакиш. Вещевой рынок, где рулят спекулянты. Деньги есть, но я их на другое приберегал, а тут вот оно как вышло!

Из крайне обидного! Теперь я даже в свою «парадную афганскую форму», где у меня все награды размещены, никак не влезу, и это минус. Так-то намечается у меня встреча с одним высокопоставленным партийным товарищем, и моя форма с наградами должна была выступить в помощь. Но, увы. Не срослось. Впрочем, есть у меня один знакомый прапор, а ещё парням в Афган напишу, пусть раздобудут.

Всё решилось проще.

К моему удивлению «афганки» на свердловском рынке вовсю продавали. И что характерно, никто не интересовался, откуда их добыли!

Купил себе и новенькую парадную форму, и три тельняшки, и даже шнурованные «гавноступы» для десантного состава. Как я понимаю, за их основу были взяты ботинки австрийских горных егерей. Тяжёлые, но неубиваемые.

Вышло так, что провал в одежде я заполнил довольно легко, если говорить об обыденной жизни, но вот «в люди» мне выйти не в чем. Ни костюма, ни рубашек приличных…

Вариант?

Конечно же есть! Зинаида Марковна! К ней и обратился. Оказалось – она шьёт!

– Зинаида Марковна, я вырос. Мне бы с одеждой вопрос решить!

Она подошла к комоду, выдвинула ящик, достала сантиметровую ленту – старую, пожелтевшую, но явно точную.

– Раздевайся до трусов. И стой смирно.

Я снял куртку, стянул свитер. Зинаида Марковна обошла меня с лентой, бормоча что-то под нос. На шее – сантиметр, на груди, на талии, на рукаве от плеча до запястья. Потом вдруг остановилась, хмыкнула.

– А ты, я смотрю, не промах. Жена не жалуется?

– Зинаида Марковна!

– Да шучу, шучу, – она улыбнулась, впервые за вечер. Улыбка оказалась молодой, почти девичьей. – Будешь костюм заказывать? Деловой? Или для души?

– Для высокого начальства. Чтобы солидно, но без выпендрёжа. Из ткани – тёмно-синий, в мелкую полоску. И рубашки – две белые, одна голубая, и галстук к каждой. Ещё запонки, если найдёте.

– Запонки – это к ювелиру, – отрезала она. – Я портниха, а не фокусник. Но остальное сделаю. Ткань у меня есть, свою привозить не надо. Моя лучше. Дороже, но лучше.

– Сколько?

– Костюм – полтораста. Рубашки – по двадцать пять. Галстуки подберу, недорого, но прилично. И плюс – моя работа, – она назвала сумму, от которой у меня дёрнулся глаз.

– Дорого.

– Качественно, – парировала она. – Ты на таком костюме не одного партийного босса сделаешь. А если закажешь мне ещё и пальто зимнее – сделаю скидку.

Я подумал. Деньги были, но не лишние. Однако переть в обновках от «Большевички» к какому-нибудь секретарю обкома – себя не уважать.

– Договорились. Когда готово будет?

– Через пять дней. Приходи на примерку. И главное – больше не расти пока, – она строго подняла палец. – А то перешивать придётся, а я не люблю перешивать.

Я оделся, поблагодарил, сунул ей задаток – половину суммы. Зинаида Марковна деньги пересчитала при мне, медленно, чуть ли не пробуя каждую купюру на просвет – не фальшивая ли.

– Ну, ступай. И запомни: что бы ты ни колдовал – штаны я тебе сошью такие, что хоть куда зайти будет не стыдно.

Она закрыла дверь, а я остался обтекать. Но почему-то было спокойно. Зинаида Марковна из тех, кто слова на ветер не бросает. А раз взялась – сделает.

Глава 8
Уже лечу

К прапору обращаться всё же пришлось. Купил нам с Василием по паре зимних комбинезонов для танкистов и зимние же шлемофоны, и про тельняшки с начёсом не забыл. Вот теперь езда на аэросанях стала более-менее комфортной, а то в минус двадцать пять езда «с ветерком» стала практически невозможна. Даже в тулупе! Там как не изогнись, но ветер находит щели и начинает поддувать со страшной силой. А уж когда нам по свитеру жёны связали, то и вовсе хорошо стало!

Вскоре выяснилось, что дров мы запасли маловато. Спилили ещё четыре сушины и загубили парочку берёз, под ворчание Ратибора. А что делать, если сухие дрова ночью прогорают часов за пять, и это при наполовину прикрытых вьюшках! Раньше мы с Васькой по очереди вскакивали в три ночи и шли дрова подкидывать. Зато теперь, если в хорошо разогретую печь бросить пяток берёзовых чурбаков, то угли ещё на утро остаются.

Впрочем, вряд ли кому наше выживание зимой в тайге интересно. Это для меня, потомственного горожанина, что ни решение, то открытие. Заодно я печь в доме Василия оценил, когда морозы стали злее. У нас дом быстрей выстывает, чем у него. Крупный дореволюционный кирпич тепло лучше держит, и поэтому Василию не стоит прямо с утра суетиться, торопясь затопить печь. У них до обеда тепло.

И пусть мы с женой под одним одеялом не замерзаем, но я заранее начинаю волноваться, когда про деток думаю. И пусть Танюша сказала, что она этот вопрос контролирует и нежданчик не случится, но я успел услышать неуверенный хмык Ратибора.

Так-то, как маг, я сильнее, чем она, поэтому особых гарантий её контроль не даёт. Ну, это я так понял его сомнения.

В Свердловск теперь приходится ездить часто. Клубника. К счастью, у меня есть там и гараж, и квартира. Матушке каждый приезд – в радость! Вон, даже Ленок в этот раз с нами у Васьки отпросилась. Решили девчата вместе по магазинам прошвырнуться.

Правда дорога в город вышла немного не комфортная. Без заднего дивана в Ниву можно много чего впихнуть, а вот с ним… Короче ехали обе пассажирки – широко раздвинув ноги, ибо в ногах у них были две полутораведёрные корзины клубники, и в багажнике ящиков под потолок. Но загрузили всё. Ни ягодки не оставили.

Ехал я в город не торопясь, тщательно объезжая все кочки и ухабы, а из до Бисерти – несчётное количество, и лишь потом дорога становится лучше. Ну, и краем уха слушал «Маяк» и трёп девушек. Они никак не могли решить, на что бы потратить почти честно заработанные деньги. Почему почти? Так запрещено советским гражданам самим что-то зарабатывать. Даже статья на то в Уголовном Кодексе имеется. Даже две. Одна за тунеядство, а вторая – за частное предпринимательство. И пусть тунеядство двух жён – егеря и его помощника, живущих в лесу, выглядит издевательством, но Васька договорился, и трудовые книжки их обеих пристроены на молочной ферме, где они числятся доярками. Понятное дело, что их зарплату там получают другие, те кто этих коров доит, но вот частное предпринимательство присутствует. Собственно, и мои снадобья можно под статью подвести.

– А давайте я вам вариант предложу? – почти ловко увернулся я от очередной ямы, лишь чуть задев правым колесом её край, – Сапоги. Зимние. Импортные. Да дорого. Но все сельчанки с ума сойдут, когда вас увидят?

– Ты сможешь их достать? – с каким-то придыханием в голосе спросила Татьяна.

– Есть пара вариантов. Или сегодня попробую через свои связи раздобыть, по почти нормальной цене, или завтра свожу вас на Шувакиш, но деньги все мне сдадите. Там карманников до фига. Выхлопают вас, даже не заметите как.

Но я верил в Зинаиду Марковну, и она не подвела. Правда вышли финские сапоги по сто пятьдесят рублей за пару, а не по девяносто пять, как было предусмотрено по госцене, но, выезд на Шувакиш отпал. Там они наверняка дороже, и намного. Девчонки, после примерки и покупки чуть ли не визжали, так их переполняла радость! А я ещё и матушке такие же купил. Если что – за одно это стал лучшим в мире сыном! Хотя по её рейтингу там и раньше у меня не было претендентов.

Пока я реализовывал клубнику и покупал в Хозтоварах всё, что нам по хозяйству нужно, наши барышни пробежались по магазинам, и на остатки денег накупили тканей, ниток и сладостей, равно, как и косметики, нашей. Почти что уральской. Если что, французы в Свердловске провели масштабную реконструкцию на косметической фабрике «Уральские самоцветы», и она начала осваивать и выдавать вполне дельную продукцию. Увидев новинки, жёны ахнули и скупили все образцы – «на пробу и на подарки».

И знаете, мне не жалко. На свои кровные покупают. Всё-таки честно заработанные.

* * *

Про нашу егерскую службу рассказать почти нечего. Много ездим, наблюдаем, подкармливаем и пополняем солончаки. Воланд приноровился ездить на аэросанях за вторым ездоком, обхватывая его передними лапами, а задними стоя на специальных площадках, которые под него были сделаны и даже перфорированной резиной обиты, чтобы не соскользнул.

Охотники. Ну, были ещё одни. Показали лицензию на кабана и решили добыть его с подхода.

Ну-ну. Этих, которые «сами с усами» и без собак, в лес по зиме смело можно отправлять. Ничего не добудут. А эти зажлобили. Могли бы и за совет проставиться, так нет же. Оказывается, года три назад один из них здесь уже был, и они посчитали, что всё знают, и егерь им не нужен. В итоге побродили полдня по снегу, не увидев ничего, кроме лисьих стрелок и заячьих следов, и уехали восвояси, не солоно хлебавши.

Ни одного выстрела не сделали. Иначе бы Воланд гавкнул пару раз. Он на это уже обучен. Крайне смышлёная собака мне досталась. И Ратибор помогает с ней общаться на каком-то новом уровне.

Если что, Танюша тоже со своей Лампой общий язык нашла. Вплоть до того, что та ей тапочки в баню приносит, и это всё без слов происходит, лишь морщинка на лбу жены складывается.

* * *

– Александр Сергеевич, – поймала меня за пуговицу врачиха, забегая вслед за мной в аптеку, – У нас проблемы! Нужна ваша помощь!

– Что такое случилось? – постарался я её отвлечь от того количества картонной тары, которую мне приготовила аптекарша и её подруга с базы.

– Девочка. Восемь лет. Сепсис, и мы не справляемся! – почти выкрикнула Ирина.

– Ратибор, мы сможем помочь? – спросил я у наставника, широкими шагами следуя за почти бегущей врачихой.

– «Ну, пару – тройку Малых Исцелений ты уже без труда осилишь, и Среднее вполне должен потянуть. Его точно хватит, чтобы сепсис на сутки купировать».

– «Но не на людях же»? – уточнил я на ходу, придерживая дверь машины перед Ириной. – «В лесу, на себе, с травами – это да. А в человеке, в чужом теле, да ещё с заразой?»

– «Учись, практикант», – хмыкнул Ратибор. – «Каналы ты расширил не для того, чтобы клубнику растить. Девочка в реанимации? Трубки, капельницы?»

– Откуда я знаю? – мысленно огрызнулся я, но тут же спохватился: – Ирина, везите показывайте. Но сразу скажу – я не волшебник, я только учусь.

Врачиха обернулась на бегу, и в глазах у неё было то самое выражение, которое я уже видел у Васьки, когда речь заходила о мясе. Смесь надежды и отчаяния. Опасная смесь.

– Она умирает, Александр Сергеевич. Мне всё равно терять нечего.

Ратибор молчал. И это было хуже всего.

Районная больница – одноэтажное деревянное здание с крыльцом, где половина ступенек выщерблена, и с запахом хлорки на всю округу. Внутри – душно, жарко, и лампы дневного света горят с мерзким синеватым оттенком, мигают. Ирина распахнула дверь в палату, и я шагнул внутрь.

Девочка лежала на койке, обложенная грелками. Лицо – восковое, губы – синие, на тумбочке – ампулы, шприцы, вата в кровоподтёках. Запах. Не хлорки уже – гнили. Тонкий, сладковатый, тот, что не спутаешь ни с чем.

– «Среднее», – коротко бросил Ратибор. – «И сразу. Медлить нельзя. Клади руки на грудь, чуть выше солнечного сплетения. И не дрожи. Она твою дрожь почувствует».

Я подошёл к койке. Ирина осталась в дверях – умная женщина, ничего не спросила, не помешала. Я положил ладони на больничную пижаму, прямо на ребёнка, и закрыл глаза.

Провал.

Не то чтобы темнота – скорее пустота. Где-то далеко – слабый огонёк, похожий на затухающую свечу. Девочка была почти пустой. Не метафорически – буквально. Сила, которая должна быть в каждом живом, утекала из неё, как вода из дырявого ведра. А в ногах, внизу живота, ворочалось что-то чёрное, плотное, с мелкими щупальцами. Сепсис. Или то, что его породило.

– «Убирай эту гадость», – скомандовал Ратибор. – «Медленно. Не дёргайся. И канал держи ровно, иначе порвёшь ей что-нибудь внутри».

Я начал вытягивать.

Это было похоже на то, как если бы я выковыривал из раны здоровенную занозу, только заноза – живая, шевелится и не хочет вылезать. Чёрное тянулось к моим рукам, пробовало зацепиться, перекинуться. Я стиснул зубы и усилил напор.

– «Тише! – рявкнул Ратибор. – Ты её сожжёшь! Дозируй!»

Темп пришлось сбавить. Маленькими порциями, по чуть-чуть, как выпариваешь воду из настоя, оставляя только нужное. Минута, вторая, пятая. Пот по лицу, слёзы защипали глаза – не от слабости, от напряжения. Руки дрожат. Но огонёк в глубине девочки стал ярче. Свеча уже не угасала – она разгоралась.

– «Ещё немного. Последний комок вытаскивай. Аккуратно».

Я сделал финальное движение – мысленно, руками, телом – и отдёрнул ладони. Чёрное вышло и растворилось в воздухе, не оставив даже запаха. Ладони горели, будто я сунул их в кипяток.

– «Всё», – выдохнул Ратибор. – «Среднее Исцеление вытянуло у тебя почти всю Силу, но оно того стоило. Сейчас она уснёт. Часа через два – проснётся, попросит пить. И завтра будет здорова. Почти».

Я открыл глаза. Девочка дышала ровно, лицо порозовело, губы налились цветом. Ирина стояла в проёме двери, прижав кулак ко рту, и по щекам у неё текли слёзы.

– Жить будет, – сказал я. Голос сел, будто я сам час орал. – Через два часа проснётся. Поите её. Обильно. И давайте я завтра ещё раз зайду – проверю.

Врачиха кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Я вышел на крыльцо, прислонился к косяку, вдохнул морозный воздух. В голове шумело, в груди – пустота, как после хорошей тренировки, когда отдал всё до капли. И вдогонку – усталый, почти беззлобный голос наставника:

– «Молодец. Только теперь у вас с Татьяной в ближайшие два дня ничего не получится. У тебя Силы нет. Восстанавливайся».

Вот это был удар!

Домой возвращался в непонятках. Надо бы было проветриться, прийти в себя. И думать – о чём? О девочке, которая будет жить. О том, что я теперь умею больше, чем просто готовить траву в котле. И о том, что Танюша сейчас посмотрит на меня, вздохнёт и скажет: – «Ну, что – ты опять подорвал себе здоровье? Давай я тебе чай с мятой заварю».

А что ей отвечу я? Пожалуй, правду. Всю. Как есть.

Потому что врать своей женщине – это уже не магия, а так, гниль какая-то. Почище сепсиса.

* * *

Ну вот. Дождался я признания от местных эскулапов. Новость о том, кто девчонку с того света вытянул, разлетелась по селу, а затем и дальше пошла, обрастая по пути фантастическими подробностями.

Результаты были. Где-то мне предложили свежей забоинки подкинуть, где мёдом пробовали соблазнить, а прапор начал активно интересоваться средством мужской состоятельности для их полковника и его свиты. Я никому не отказывал, но и «халявы плиз» не обещал.

Как там было в учениях великих: – «От каждого по способностям – каждому по труду». И нет, я не шучу! Если что, это основной принцип социализма, программно прописанный много раз. Неоднократно. И кто я такой, чтобы его нарушать?

Обычно оценкой пропорций занимается Госплан, но не в моём случае. Иначе любая попытка его оценки поднимет цены выше небес. Дорого, даже архидорого стоят их услуги расчётов, и они далеко не всегда соответствуют итоговым результатам. У меня нет столько денег, сколько стоит просто отдать, чтобы зайти в первый же кабинет Госплана, да и не поймут-с.

Травник? Даже не смешно!

Я же не завод и не фабрика, а оформить легально частного предпринимателя лишь у армян – «цеховиков» получается.

Впрочем, ладно. Строгость советских законов всегда компенсировалась их массовым неисполнением. Тот же Шувакиш – яркая тому демонстрация! Там любого продавца бери под уздцы, и вешай ярлык – «спекулянт», и не ошибёшься ни разу. Но рынок уже третий год работает, а в каждую воскресную электричку народа набивается столько, что едва двери закрываются.

Но слухи разнеслись, и что это мне дало?

А то, что ко мне потянулись люди. Сначала робко, через третьих лиц, с оглядкой – не посмеются ли над ними. Потом смелее, уже сами, иногда прямо на порог дома заявлялись, совали в руки гостинцы и просили: – «Посмотри, Александр Сергеевич, замучило совсем». Кого – поясница, кого – суставы, а у кого – башка трещит по ночам так, что хоть вой.

Я сначала отнекивался. Говорил, что я егерь, а не врач. Пусть идут в поликлинику, туда, к Ирине. Но Ратибор ворчал:

– «Ты что, клиентов разгоняешь? Когда ещё исцелению научишься, если не на живых людях? Книжки – они книжками, а рука руку чует только когда рядом бьётся».

Пришлось согласиться. Но с условием: никакой магии, пока я не увижу человека сам, не пощупаю, не пойму, что к чему. Потому что сепсис – это одно, а грыжа или заворот кишок – совсем другое. Не хватало ещё угробить кого-нибудь своей самонадеянностью и медицинской неграмотностью.

Диагностика – штука кропотливая. Раньше я на неё и часа не тратил, когда зелья варил: спросил, что болит, и давай траву подбирать по списку. А теперь приходилось сидеть напротив человека, класть руки на запястье – якобы пульс слушаю – и уходить внутрь. Туда, где бьются жилки, пульсируют сосуды, где каналы Силы переплетаются, как корни старых деревьев. И каждый – со своим рисунком, со своей трещиной, со своей занозой.

– «Не спеши, – учил Ратибор. – Ты не таксист, чтобы по верхам скользить. Въезжай в каждого, как в собственный дом. Что тут главное? Где завал? Где дыра? Где чужое поселилось?»

Я учился. Методом тыка, ошибок и откровенных проколов.

Первые три попытки – провал. Мужик с радикулитом чуть не заплакал, когда я неудачно канал его задел – отдало ему в ногу такой болью, что он с табуретки слетел. Тётка с мигренью после моего «лечения» два дня в тёмной комнате просидела, потому что свет резал глаза, как ножом. А дед с больным коленом – тот вообще ходить перестал на три часа, и я уже хотел «скорую» вызывать, но потом его отпустило.

– «Ты что делаешь⁈» – орал Ратибор так, что в голове звенело. – «Каналы не рвут! Их распутывают! Как пряжу! Как чёлку у девки перед выпускным!»

Я злился, скрипел зубами, но на третий день – потихоньку, помаленьку – начало получаться. Пальцы перестали дрожать, зрение с закрытыми глазами – обостряться. Я научился различать больной канал по цвету – сероватый, мутный, вялый. Здоровый – прозрачный, с лёгким свечением, как утренний лёд на солнце. Чужое – чёрное, рыхлое, с мелкими колючками.