Текст книги "Опознай живого(изд.1976)"

Автор книги: Сергей Абрамов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Сам Старков стрелял мастерски, почти не целясь, навскидку, по любой мишени – птица ли, шишка или подброшенная в воздух бутылка из-под пива. Олег тихо завидовал ему, но даже ради великой цели перещеголять шефа он не согласился бы на “еще пару месяцев”. Хватит и двух оставшихся недель, насиделись. До будущего лета!

В том, что будущим летом они снова вернутся в лесную сторожку, Олег не сомневался. Зимой диплом по теме Старкова, работа на кафедре и в лаборатории. Надо бы экран усовершенствовать: кое-какие идеи у Олега имелись, правда он еще не говорил о них шефу. А у самого Старкова идей полным-полна коробочка. Не исключено, что новый генератор – Старков явно не верит уже в этот старый! – заработает на другом принципе. Ну да ладно, не будем загадывать…

Олег выбрался на опушку леса к реке, свернул с просеки, двумя наезженными колеями убегавшей вдоль речки. Чуть в стороне, у некрутого обрыва, врос в землю бревенчатый дом. Олег прошел по мокрой траве к крыльцу. Долго обтирал сапоги о ржавую железку, прибитую к порогу, толкнул дверь в темные сени, с наслаждением сбросил намокшую штормовку, сапоги, в одних носках вошел в комнату.

Все было почти так, как он себе и представлял по дороге. Димка и Раф играли в шахматы, на столе у Старкова привычный беспорядок – исписанные листы бумаги, набор цветных фломастеров, логарифмическая линейка. Самого Старкова в комнате не было.

– Привет всем, – сказал Олег. – Поесть оставили?

Димка передвинул ладью и сказал задумчиво:

– В кастрюле на печке… Ты чего так долго? Шеф уже плакался…

– О чем? – удивился Олег, торопливо поглощая полуостывший борщ.

– Боялся, что не успеешь проверить экраны.

– Почему такая спешка? Закончил бы завтра…

– Завтра – опыт. В восемь ноль-ноль.

– Опять?! – Олег даже поперхнулся от возмущения. – На том же режиме? Тогда пусть он сам экраны настраивает.

– Шах, – сказал Димка. – А вот так, так и так – мат… Настраивать не придется: режим пересчитан. У шефа новая гениальная идея.

– Идея действительно неплоха, – сказал вежливый Раф. – Он нам рассказывал: ускоряем проход минус-вектора и выигрываем стабильность поля… А мата нет. Димка: ухожу конем на эф шесть.

Димка схватился за голову:

– Где конем? Откуда конь? Ах я дурак!..

Олег понял, что от этих очумевших гроссмейстеров толку не добьешься, доел борщ и лег спать. Старый принцип, гласящий о том, что утро мудрее вечера, давно и прочно вошел в быт четырех “отшельников”. Железный Старков требовал железной дисциплины, а подъем в шесть утра в эту осеннюю слякоть даже для примерного Рафа был невыносим.

Разве с нашим шефом поспоришь, думал Олег. Он если не убеждением, так силой заставит слушаться. Никакой демократии: тирания и деспотизм…

Потом он заснул, и ему снился дождь – мелкий, промозглый, мокрые листья на мокрой земле, низкое свинцовое небо и странный, словно стеклянный, воздух, в котором луч света, как в призме, ломается пополам.

2

Луч света, сломанный пополам – признак возникшего временного поля, – они уже не раз видели наяву. Да что толку: поле возникало и мгновенно исчезало, выводя из строя экраны в километре от генератора.

– Сегодня все будет прекрасно, – сказал утром Старков. – У меня предчувствие такое…

– А вы не верьте в предчувствия, – мрачно пророчествовал Олег. – Вы в статистику верьте: точная наука.

– Ставлю тебе двойку, ковбой. Напомни по приезде – впишу в зачетку. Статистика требует абсолютно одинаковых условий экспериментов. А у нас каждый раз иные…

– И каждый раз стрельба в божий день…

Старков не обиделся. Он сам любил подтрунивать над своими студентами, а к незнанию был просто безжалостен: высмеивал, не думая о последствиях. А какие последствия могут быть? Если у “жертвы” есть чувство юмора – поймет, не полезет в бутылку. А нет, так и жалеть нечего.

– В физике ко всему нужно относиться с иронией, – любил говорить Старков, – так легче скрыть невежество и прослыть большим знатоком.

Он свято следовал этому принципу и относился с иронией ко всему, даже к собственным идеям.

– Что же касается предчувствий и пророчеств, – втолковывал он Олегу за завтраком, – то нам с вами верить в них просто необходимо. Ты историю вспомни: кто имел дело с временем? Предсказатели, прорицатели, ясновидцы. И предсказываю: сегодня опыт удастся. Не верите? Посмотрим…

И кто его разберет, шутил он или верил в свои предчувствия? Да Олег уже и не пытался разобраться в этом. “Посмотрим”, – сказал Старков. Что ж, посмотрим…

Они стащили с генератора полихлорвиниловый чехол, выверили индикаторы, подключили питание. Старков долго устанавливал настройку поля, то и дело сверяясь с записями. Потом Димка – эту почетную обязанность он с первого дня присвоил себе – торжественно зажег электрический фонарик, направив его луч туда, где должно было родиться поле обратного времени, развернуться, захватив все пространство между экранами, расставленными в лесу, и – если повезет, конечно, – продержаться хотя бы минуту: это уже будет победа!

– Готов, – сказал Димка хрипло, и Олег подумал, что он волнуется: кажется, и вправду поверил в предвидение шефа.

– Поехали, – скомандовал Старков и включил генератор.

Стрелка на индикаторе напряженности поля дрогнула и медленно качнулась вправо.

– Только бы задержалась… – умоляюще прошептал Раф.

И стрелка послушалась: застыла на секунду на первом делении шкалы, опять дрогнула и уверенно поползла вправо. Тонкий лучик карманного фонаря вдруг согнулся под тупым углом, ткнулся в пол.

– Есть поле, – снова прошептал Раф, и Олег оборвал его:

– Подожди. Смотри…

Оглушительно – так казалось Олегу – тикал секундомер: десять секунд… двадцать… пятьдесят… И случилось невероятное: луч фонаря медленно передвинулся по полу, пока не вернулся в исходное положение – параллельно земле, но стрелка на шкале осталась на месте, на красной черте, говорящей о том, что поле стабилизировано.

Первым пришел в себя Старков. Нарочито равнодушно достал сигарету, закурил, сказал презрительно:

– Кто-то здесь не верил в предвидение. Не передумал?

Но Олег не желал играть в безразличность, не сдержался, стиснул Старкова в объятиях:

– Вы знали, знали, да?

– Откуда? – отбивался Старков. – Отпусти, сумасшедший!

Но на нем уже повисли и Димка и Раф, подхватили его, подбросили, подкинули еще раз. Они орали что-то нечленораздельное, бесновались, приплясывали. А стрелка по-прежнему прочно держалась на красной черте.

– Ну, все, – удовлетворенно сказал Старков, вырвавшись наконец из объятий своих “подданных”. – Мы рождены, чтоб сказку сделать былью. Броня крепка, и танки наши быстры. Пойте, мальчики, ликуйте. Сегодня вечером объявляю большой бал-маскарад.

– В честь события склею вам маску Мефистофеля, – подыграл ему Димка. – Накинув плащ, с гитарой под полою…

А вежливый Раф поинтересовался:

– Поле сохраним или выключим?

– Сохраним, – беспечно сказал Старков. – Давайте жить в другом времени.

– А экраны? – не отступал Раф. – Полететь могут.

Старков подозрительно посмотрел на него:

– Что ты так волнуешься за экраны?

– Его очередь настраивать, – мстительно объяснил Олег.

– Чушь, мальчики, чушь! – Старков вставил в самописец новый рулон миллиметровки, еще раз поглядел на стрелку, застывшую на красной черте. – Пошли отсюда. Экраны чинить не будем: полетят – и ладно. В Москве починим. Да, – он обернулся к Рафу, – все же очередь пропускать не след: оставайся-ка ты подежурить у генератора. А через час тебя Димка сменит. Идет?

– А что вы будете делать?

– Дойдем до сельпо, купим кое-какие принадлежности для бала-маскарада.

– Шампанского возьмите, – попросил Раф, устраиваясь на единственном стуле. Перспектива просидеть этот час под крышей явно устраивала его больше, нежели путешествие под дождем в деревню. – Только не больше часа.

– Терпи, парень, – сказал ему Старков на прощанье. – Робинзонада подошла к счастливому концу. Я же говорил: все пули мимо нас.

Разве мог знать провидец Старков, что его любимое присловье обернется для них в этот день странным и реальным кошмаром?

3

В сторожке Димка набил рюкзак пустыми бутылками. Олег вооружился спортивной сумкой. Старков – по праву именинника – шел налегке.

Они пошли вдоль реки, чтобы – по предложению Старкова – осмотреть экраны и понаблюдать за поведением возникшего возле них поля.

– Не за час, так за два обернемся, – сказал Старков. – А с Рафом ничего не случится – подождет; я ему детектив оставил. Жгучие тайны Питера Чини.

Дотошный Олег приступил к выяснению подробностей удавшегося наконец эксперимента.

– Вот скажите мне, – рассуждал он, – если поле стабилизовано, то в каком времени мы сейчас живем? Если в сегодняшнем, в нашем, то, значит, поле никак не влияет на настоящее. А я склонен предположить именно это…

– Почему? – полюбопытствовал Старков.

– Сторожка на месте. Пустые бутылки – тоже. Мы идем в сельпо именно сегодня, а не вчера и не завтра. Лес не изменился: те же деревья, та же осень. И дождь льет тот же, что и до опыта. Логично?

– Нет, конечно. К примеру, сторожка была здесь и вчера, и год назад. И осень началась не сегодня. И дождь уже который день поливает. И в прошлом году небось поливал. И лет десять назад. А то, что мы идем в сельпо сегодня, так это – иллюзия. Для нас – сегодня, а на самом деле – позавчера. Логично, философ?

– Но что-то должно было бы измениться, – не сдавался Олег.

– Что именно?

– Не знаю. Ваша теория, между прочим, тоже ничего здесь не объясняет, – позлорадствовал он.

– Моя теория, – наставительно сказал Старков, – говорит следующее: временное поле не меняет настоящее, тут ты прав. Но оно может приносить с собой какие-то элементы своего времени – вероятно, прошлого. Какие элементы, этого я не знаю. Вообще-то в моей теории столько “белых пятен”, что ее скорее можно назвать гипотезой. – Старков поскромничал, но не удержался – добавил: – Правда, гипотезой, подтвержденной экспериментом.

Они свернули в лес, продрались сквозь кусты орешника, выбрались на узкую лесную дорогу – по ней вчера Олег добирался домой – мокрые с ног до головы: во время дождя из чащи кустарника сухим не вылезешь. Олег встряхнулся по-собачьи, выругался сквозь зубы: “Проклятая погода, проклятый лес…” – и вдруг прислушался.

– Где это?

Где-то совсем рядом, быть может метрах в трехстах, надсадно заревел грузовик. Это был именно грузовик – Олег хорошо разбирался в машинах, – и двигатель ревел потому, что не в силах был вытащить тяжелую машину из липкой дорожной грязи.

– Сели, – констатировал Олег. – Интересно, кто это?

– Пошли посмотрим, – предложил Димка. – Все равно по пути.

Они шли, хлюпая резиновыми сапогами по лужам. Димка громыхал стеклотарой в рюкзаке, что-то приглушенно насвистывая. Старков и Олег вели бесконечный теоретический спор о проблемах обратимого времени. Димку спор не интересовал, он слышал его много раз. может быть только в других вариантах, но суть не менялась.

“Псих Олег, – беззлобно размышлял Димка. – Ну чего он лезет в эту трясину? Старков его слушает, ждет, когда он начнет захлебываться, подтащит к берегу и опять отпускает: побулькай, малыш. У Старкова это называется “тренинг мышления”. Судя по всему, я к этому тренингу абсолютно неспособен…”

Он шел впереди – Олег и Старков отстали шагов на десять, и, быть может, поэтому он первым услышал голоса людей с застрявшей машины. Машина время от времени надсадно ревела; потом шофер выключал зажигание, и наступала тишина, в которую и прорвались фразы, почему-то не русские, а немецкие. Говорили не как преподавательница немецкого в Димкиной школе, а чисто.

– Пошевеливайся, скотина! – как понял Димка, кричал один, надсадно и хрипло.

И тоненько отвечал другой:

– Я послал троих за сучьями, герр оберштурмфюрер. Слышите – уже работают. Через пять – десять минут выберемся.

“В лесу раздавался топор дровосека”, совсем как в знакомом стихотворении.

– Что за комедия? – обернулся Димка к Старкову. – Киносъемка, что ли?

Старков не ответил. Он отстранил рукой Димку, приложил палец к губам: молчите, мол! – прошел вперед до поворота, остановился, прислушиваясь.

Двигатель снова заурчал, и тот же баритон сказал строго:

– Не мучай машину, болван! Его величество гневается и вполне может залепить тебе пару суток карцера. Ганс с ребятами принесут сучья, и мы вылезем из этой русской грязи.

Олег и Димка с удивлением смотрели на странно побелевшее лицо Старкова: испугался он, что ли?

– Что они говорят? – спросил Олег: немецкого он не знал.

– Тихо! – вполголоса приказал Старков, и было в этом приказе что-то незнакомое, чужое: пропал Старков-весельчак, Старков-шутник, появился другой – властный и жесткий. – Тихо! – повторил он. – Назад в лес!

Они пошли за ним, подчинились – недоумевающе, молча переглядывались, продираясь сквозь мокрый кустарник, остановились у разлапистой высокой березы, еще не потерявшей желтой листвы.

– Ну-ка, быстро давай наверх! – приказал Димке Старков.

И Димка – сам себе удивлялся! – не задавая лишних вопросов, схватился за нижнюю ветку, подтянулся сквозь потоки дождя с дерева, проворно полез вверх.

– Посмотри, кто это, – сказал ему Старков, – внимательно посмотри и быстро спускайся. – Он обернулся к Олегу и пояснил: – Береза высокая. С нее всю дорогу видно: сам проверял…

Димка, уже добравшийся почти до верхушки, издал какое-то восклицание: удивился не удивился – охнул вроде. А Олег подумал, что Старков почему-то темнит – знает о чем-то, а говорить не хочет. Ну что он предполагал увидеть с березы? Застрявшую машину? Так зачем такая таинственность? Выйди на дорогу и посмотри… По-немецки они разговаривают? Ну и что? Может быть, действительно киносъемка. На натуре, как это у них называется.

Он все еще недоумевал, когда Димка буквально скатился вниз, доложил, задыхаясь:

– Две машины. Одна грузовая, фургон; она-то и села. Другая – маленькая, “газик”, по-моему. Вокруг– человек двадцать. Подкапывают землю и слеги под колеса кладут. Только… – Он замялся.

– Что только? – Старков подался к нему.

– Только одеты они как-то странно. Маскарад не маскарад…

– Форма?

Димка кивнул:

– Черная. Как у эсэсовцев. Может быть, и в самом деле кино снимают.

– Может, и снимают… – протянул Старков, замолчал, о чем-то сосредоточенно думая, медленно закурил.

Молчали и ребята, ждали решения; знали, что оно будет: когда Старков такмолчал, значит, жди неприятностей – проверено за четыре месяца.

– Вот что, парни, – сказал Старков. – Может быть, я – старый осел, тогда все в порядке; а если нет, то дела плохи: влипли мы с вами в историйку. Сейчас быстро идем домой, забираем Рафа и будем решать…

– Что решать? – чуть не закричал Олег.

Старков поморщился:

– Я же ясно сказал: тихо! А решать будем, что делать в создавшейся ситуации.

– В какой ситуации?

– Дай бог, чтобы я ошибся, но, кажется, наш удачный опыт получил неожиданное продолжение. По-моему, эта машина и эти люди в маскарадных костюмах – гости из прошлого. Помнишь наш спор, Олежка?

Олег вздрогнул: чушь, бредятина, не может этого быть! Прошлое необратимо. Нельзя прокрутить киноленту времени назад и еще раз просмотреть кадры вчерашней хроники. Теория Старкова верна, бесспорно, но человеческая психика – даже психика без пяти минут ученого! – не в силах поверить в ее практическое воплощение. Ну, существует же где-то предел реального? А за ним – пустота, ноль в степени бесконечность, бабкины сказки или просто фантастика.

Олег оборвал себя: рассуждает, как досужие сплетницы на лавочке у подъезда. Та же логика: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Нет такой формулы! Все может быть, если это “все” – наука, а не мистика. А где тогда граница между наукой и мистикой? То, что поддается научному объяснению, – наука. Удобное положение… А если завтра оно объяснит какое-нибудь мистическое явление? Мол, так и так: научное обоснование, графики и таблички, точный эксперимент – и никакой мистики. Такое бывает? Еще как бывает! Все сегодняшние достижения цивилизации когда-то показались бы мистикой даже самому просвещенному человеку. Электрическая лампочка? Ересь, фокусы! Искусственное сердце? На костер еретика-врача! Да что там ходить за примерами – временное поле Старкова тоже, в сущности, мистика. Или так: было мистикой до сего дня. А сейчас оно действует вполне реально. Вон какой подарочек принесло – берите, радуйтесь… А чему радоваться? Гостям из прошлого? Но они не знают, что попали в будущее. Да и узнали бы – не поверили! А гости, судя по всему, агрессивные. Они существуют тридцать с лишним лет назад, вешают, стреляют, поджигают. Они еще не знают, что их ждет завтра: для них – завтра, для нас – вчера. Они еще уверены в своей непобедимости и чувствуют себя хозяевами на нашей земле. Они еще живут, эти сверхчеловечки из учебника новейшей истории…

– Интересно, из какого они года? – вдруг спросил Димка.

– Не все ли равно? – отозвался Олег. – Сорок первый тире сорок четвертый.

– Как раз не все равно. В сорок первом они наступали, а в сорок четвертом драпали. Есть, по-твоему, разница?

В разговор вмешался молчавший до сих пор Старков: – Разница есть, конечно, но для нас она не принципиальна. Год, вероятно, сорок второй. Я тогда партизанил в этих лесах. А каратели, может быть, те же самые, что и тогда поджигали и вешали. Главное, что это враги, мальчики. И мы им – враги. И наплевать им, что вы все еще не родились. Попадись на глаза – пристрелят без сожаления.

– Так что же нам – прятаться и дрожать от страха? – Олег спросил это с усмешечкой, но и Старков и Димка знали его “усмешечки”: Олег медленно приходил в ярость – верный признак.

И Старков сказал спокойно:

– Прятаться – да. А дрожать от страха, ясно, не будем. У нас три ружья против тридцати автоматов. Соотношение один к десяти. А что такое дробовик против “шмайссера”? Улавливаешь?

– Не улавливаю, – зло отрезал Олег, – И с тремя ружьями кое-что сделать можно. Да и от заряда дроби в глаза не поздоровится.

– Если попадешь, – добавил Старков. – А Димка не попадет, и Раф тоже. А у меня опыт есть, простите за нескромность, и поэтому вы будете подчиняться мне беспрекословно и точно. Вот тогда три ружья смогут принести пользу. Ясно?

Ясно? Конечно, ясно, что ж тут неясного. И нельзя было не подчиниться этому командирскому тону, этой доселе не известной им воле и силе человека, который умел весело шутить и смеяться, умел петь хорошие песни и знал повадки птиц и зверья, любил читать вслух Пастернака и Блока и создавал “сумасшедшие” теории. Но, оказывается, он умел еще быть жестким и сильным, умел приказывать и заставлял повиноваться. Словом, был физик Старков. И не его вина, что он опять превратился в партизана Старкова.

– Как ты думаешь, – спросил он Димку, – долго ли они еще провозятся на дороге?

– Минут тридцать – не меньше. Может, и час. Здорово сели: больше чем на полколеса.

– Вот что, – принял решение Старков. – Лезь на елку, следи за ними и жди нас.

– Есть следить и ждать, – отрапортовал Димка, и Старков улыбнулся.

– Вольно, солдат. Не скучай. Мы быстро.

Он хлопнул Олега по спине, подтолкнул вперед, пошел следом, ступая, на зависть Олегу, почти бесшумно.

– Патроны в ящике под столом, – сказал им вслед Димка. – Берите побольше.

И Олег невольно вспомнил когда-то читанное о патронах, о снайперах, о партизанах в книгах о Великой Отечественной. Она окончилась тридцать лет назад и вновь началась для них – юнцов послевоенных лет, – началась неожиданно и страшно в мокром осеннем лесу под Брянском, который знал и помнил войну: до сих пор еще колхозные ребятишки находят то стреляную гильзу, то ржавую каску. Что ж, возможно, сегодня к их “трофеям” прибавятся и другие – поновей…

4

Раф сидел на табуретке у гудящего генератора и читал Чини, смешно шевеля губами: видимо, переводил текст. Американский сыщик Лемми Кошен успешно боролся с гангстерами вот уже семьдесят страниц, а оставшиеся сто двадцать манили Рафа нераскрытыми тайнами, отвлекая его и от воспроизведенного времени, и от своего реального. Он и забыл, что через полчаса должен смениться.

Войдя в сарайчик, Старков прежде всего взглянул на датчик: стрелка словно заклинилась на красной черте. На экране осциллографа текла ровная зеленая линия, на несколько делений выше расчетной. Поле не исчезало, однако напряженность его выросла раза в полтора. Старков, честно говоря, и не надеялся на такую удачу, когда еще планировал опыт. Но он не ждал и той беды, которую принесла негаданная удача.

Если бы его сейчас спросили, зная о возможности “пришельцев” из прошлого, начал бы он опыт или нет? Старков, не задумываясь, ответил бы: нет, не начал. Кто знает, чем грозит пришествие “гостей”! Может быть, они исчезнут так же, как появились. А может быть…

– Почему так рано? – поинтересовался Раф, отрываясь от книги. – Магазин закрыт?

– Закрыт, – сказал Олег. – Дорога к нему закрыта.

– Землетрясение? – сыронизировал Раф. – Лесной пожар? Или речка Незнайка вышла из берегов?

Старков поморщился:

– Не время паясничать. Беда, Раф…

Раф швырнул книгу на пол и встал.

– Что случилось, шеф?

– На дороге застрял грузовик с гитлеровцами, – выпалил Олег.

Раф обиделся:

– Кто из нас паясничает?

Ситуация была и вправду комична. Старков усмехнулся, сказал торопливо:

– Олег не шутит. Гитлеровцы действительно появились из прошлого. Те же, что шуровали когда-то в этих лесах.

Раф был вежливым мальчиком. Вежливым и немногословным. Когда он что-то недопонимал, он задавал вопрос, как правило, самый точный и самый нужный.

– Поле? – спросил он.

И Старков в который раз удивился его способности воспринимать всерьез то, что другой счел бы неумным и грубым розыгрышем.

– Поле, – подтвердил он. – Неожиданный “подарочек” тридцатилетней давности. Неожиданный и опасный.

Но Рафа, казалось, это не взволновало.

– Вы не предполагали такого эффекта?

– Нет, – сказал Старков.

Ему не хотелось ввязываться в теоретические рассуждения, да и времени не было, но от Рафа так просто не отделаешься: он должен сначала все для себя уяснить – подробно и точно, – а потом принять решение.

– А если отключить поле? – допрашивал он.

– Не знаю, не знаю, – быстро сказал Старков. – Не исключено, что искусственное отключение поля уберет обратное время, но эффект “гостей” может и не исчезнуть. Не хочется рисковать.

Он так и сказал: “эффект “гостей” – и подумал, что название вполне подходит к случаю. Надо будет впоследствии “узаконить” его. И усмехнулся про себя: о чем ты сейчас думаешь, балбес ученый, когда рядом – опасность, не книжная, из детектива, брошенного на пол, а самая настоящая, стреляющая и безжалостная.

– Кончай допрашивать, Раф, – отрезал он. – Будем живы, все объясним. Нельзя выпускать их из сферы действия поля: тогда, скорее всего, они вместе с ним и исчезнут.

– Хорошее доказательство удачного эксперимента, – то ли серьезно, то ли шутя проговорил Раф.

Старков сдержался. Очень хотел дать волю если не рукам, то словам, но сдержался: не время ссориться. Пусть говорит, что хочет: мальчишка, сопляк. Умный, способный, но… все-таки мальчишка, с гонором, с фанаберией. Пожалуй, для него этот день будет самым сложным – смешочками не отделаешься.

Старков сдержался, но Олег не любил и не умел прятать эмоции. Он рванулся к Рафу, схватил его за ворот штормовки.

– Думаешь, что лепишь, гад? – задыхаясь, крикнул он. – Там Димка один, а ты здесь вопросики задаешь…

Старков взял его за руки, потянул на себя:

– Не дури. Пошли отсюда. Время дорого.

Олег неохотно отпустил Рафа, повернулся и направился к выходу. Раф одернул штормовку, пошел следом, на ходу обернулся:

– Что же вы собираетесь делать?

– Задержать их, – помедлив, ответил Старков и, словно сам себя уговаривая, подтвердил: – Вероятнее всего, они направляются в деревню. Она всегда была у них на подозрении – по личному опыту знаю. Деревня за пределами поля. А если им удастся прорваться? Кто знает, что последует. Задержать их надо во что бы то ни стало. Любой ценой.

– И надолго? – Раф уже стоял в дверях.

– Не знаю, – в который раз уже повторил Старков.

Он понимал, что эта спасительная формула еще не раз избавит его от ненужных да и маловероятных объяснений. То, что они не нужны сейчас ни ему самому, ни ребятам, было ясно: обстановка требовала действий, а не рассуждений. А вот вероятность этих действий представлялась Старкову хотя и не слишком, но все же реальной. Скажем, ноль целых двадцать пять сотых – немалая цифра, как ни крути! А рассуждал Старков так: напряженность временного поля выросла из-за присутствия “гостей”. Так сказать, неучтенный расчетом дополнительный фактор. “Гости” принадлежат полю. С полем появились и с полем исчезнут. Так думал Старков, во всяком случае, хотел так думать. Можно было бы попробовать, конечно, отключить генератор, как предлагал Раф, но Старков боялся: оставшиеся семьдесят пять процентов вероятности отпугивали, требовали повышенной осторожности. В конце концов, генератор не рассчитан на такую высокую напряженность: через час-два экраны начнут выходить из строя, поле исчезнет само собой, и вместе с ним, вероятно, исчезнут и “пришельцы”, поскольку вне поля Старков не мыслил их существования.

А что касается вздорной мысли не выпускать их из зоны экранов, так не такая уж она и вздорная: поле полем, но не пропадут же “гости”, если выйдут из него. То есть, по теории-то, должны пропасть, но уж как-то не вяжется это с реальностью. Вот вам тридцать живых и здоровых мужиков едут себе спокойненько, песни распевают и вдруг… исчезли, испарились. Ну конечно же, конечно, они существуют в своемвремени, только в своем, а в нынешнем их нет, убиты они здесь же или где-нибудь под Орлом или Курском.

Но… И в сотый раз Старков вспоминал это проклятое “но”! А если не исчезнут? Если прорвутся? Что тогда? В нескольких километрах – деревня, еще дальше – другая. Там люди, которые ни сном ни духом не помышляют об опасности. О такойопасности. Они и воевать-то давно не воевали, а большинство и вообще не воевало, как Раф, Димка или Олег. Их надо предупредить, заставить поверить в реально существующую опасность, какой бы нелепой она ни казалась.

Старков прикинул: кто может пойти? Раф? Пожалуй, он справился бы с этой миссией лучше других: сумеет убедить. Но ведь он сам не очень-то верит в “гостей”, куда же ему еще убеждать кого-то!..

Может быть, Олег? Нет, не подходит: не оратор. Думать умеет, стрелять умеет, работать умеет – и еще как, – а вот говорить не научился. Это ему попортит кровушки: в науке говоруны подчас стоят больше молчальников…

Лучше всего пойти самому. Но это значит оставить трех сосунков, не нюхавших боя, на верную гибель. На почтиверную. Бой не любит новичков, как бы храбры они ни были…

Значит, остается Димка. За это время он небось досыта нагляделся на взвод “гостей”, поверил в них так, как и сам Старков. А объяснить колхозникам невероятное существование машины, воскрешающей годы войны, пожалуй, сумеет не хуже Рафа.

Но Димка умеет стрелять, а Раф – нет. Значит, все-таки Раф?..

Старков вышел из сарая, где по-прежнему гудел генератор – может быть, чуть громче, чем следовало бы! – пошел к сторожке.

Навстречу ему бежал Олег, обвешанный оружием: карабин Старкова, собственная “тулка”, в руке – сумка с патронами. Раф шел сзади, перекинув через плечо двустволку.

– Ловите! – Олег на ходу кинул Старкову карабин, и тот поймал его, ощутив холодную сталь ствола.

Вот когда он вспомнил, что не охотничье это оружие – боевое. И может быть, впереди у них тот самый бой, где он будет очень кстати, этот семизарядный симоновский карабин. А может быть, боя не будет. Старков очень хотел, чтобы его не было…

5

Димка сидел под деревом и ждал. Он уже вдоволь насмотрелся на беспомощно суетящихся эсэсовцев и решил, что дальнейшее наблюдение за ними довольно бессмысленно: ну, потолкают машину, ну, земли под колеса покидают, веток, хвороста – раньше часа им все равно отсюда не вылезти. Дурак водитель затащил тяжелую машину в заведомо непролазную грязь. Небось начальство не наградит его за это Железным крестом. Как там у них делалось? За провинность – на Восточный фронт…

Он усмехнулся: вот она, инерция книжных знаний. Это же и есть Восточный фронт – для них, конечно. Или, вернее, был. Вот так он и выглядел, наверно, осенью сорок второго года. Холодно, дождь моросит, дорога непроходимая, мокрота, лес, болота. Взвод карателей направляется на очередную “операцию” в близлежащую деревню. Всего второй год войны, они еще самоуверенны, только торопятся. Офицеры покрикивают, подхлестывая и без того надрывающихся в болотной грязи солдат. Ясно: боятся партизан.

“Хороши партизаны, – внутренне усмехнулся Димка. – Три дробовика, если двустволку считать за два, да один карабин – единственно стоящее оружие. Зато у этих четырех стволов при всей слабости их огневой мощи есть одно преимущество – эффект внезапности”.

И вдруг Димка ужаснулся ленивой будничности этой, по сути, страшной мысли. Какая, к черту, огневая мощь? Они физики, ученые, а не солдаты. Они сюда работать приехали, а не стрелять. В людей стрелять, в таких же, как он, из плоти и крови, как Олег, как Старков, как их сельские знакомцы… Димка даже представить себе не мог, что придется сейчас или через десяток минут вскинуть ружье, хладнокровно прицелиться, поймав на мушку черный мундир на дороге, нажать на спусковой крючок… Сумеет он это сделать? Ведь не научили. В тире стрелять по медведю с кружочками – учили. А в людей – нет. И ненавидеть не учили. И никто пальцем не тыкал: вот, мол, враг, убей его. Просто врага не было. Живого… А в учебнике истории вдохновения не много: такая-то дата, такое-то сражение – выучить и сдать.

Димка любил смотреть фильмы о войне. Он умел красиво поговорить о методе ретроспективы в военной теме, о режиссерских находках, об использовании хроники в сюжетной канве. Но, в сущности, он оставался тем же самым мальчишкой с Можайки, который бегал в “Призыв” на дневное “кино про войну”. Так же переживал в душе за героя. Так же рвался за ним в штыковую атаку. Так же вполголоса пел с ним за дощатым столом в землянке.

Все поколения мальчишек когда-то играли “в войну”. А потом игра начиналась “всерьез”, и вчерашние мальчишки уходили на фронт гражданской, финской, Великой Отечественной. А потом кто вернулся – те уже смотрели на своих мальчишек, повторяющих их детство, и думали: не дай бог им пережить с наше…

Димкиному поколению повезло. Вот он – “типичный представитель советской молодежи” – успешно закончил школу, теперь в университете, подумывает об аспирантуре. Игра “в войну” оставалась для него только игрой.

Ах, не доиграл он в нее, не закончил: мать позвала из окна или школьный звонок прозвенел. Только осталась живой в нем детская страсть к оружию всех систем: “Бах-бах, Димка, я в тебя попал, падай, чур, не игра!..”