Текст книги "Мерфи (другой перевод)"

Автор книги: Сэмюел Баркли Беккет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Здесь наконец-то была та лазейка, которой дожидалась Селия. Тот факт, что ее открыла не она, а мисс Кэрридж, придавал тому, что она собиралась предложить, вид чуть ли не благодеяния.

Они с Мерфи перейдут наверх, освободив свою комнату, не вызывавшую никаких зловещих ассоциаций, так что ее можно будет сдать.

– Мое дорогое дитя! – воскликнула мисс Кэрридж и осеклась, ожидая подвоха.

Они готовы платить только за комнату сумму, которую старикан платил за комнату и стол, что получалось на десять шиллингов в месяц меньше, чем они платили в настоящее время, что мисс Кэрридж имела глупость открыть в порыве сентиментальной откровенности. Комната была маловата для двоих, но мистер Мерфи предполагал быть чаще в отлучке, чем прежде, и они были бы рады кое-что сэкономить.

– Ха! – сказала мисс Кэрридж. – Сэкономить? Должна ли я тогда понять, что вы полагаете, будто я буду посылать мистеру Куигли тот же счет и отдавать вам десять монет?

– За вычетом положенных комиссионных, как обычно, – сказала Селия.

– Это в высшей степени оскорбительно, – сказала мисс Кэрридж, ломая голову над тем, как сделать это менее оскорбительным.

– В каком смысле? – сказала Селия. – Мистер Куигли нисколько от этого не пострадает. Вы жертва обстоятельств. Вам нужно жить. Вы делаете одолжение нам, мы делаем одолжение вам.

Объединение с Мерфи притупило профессиональные способности Селии убеждать. Что оживило их сейчас – это не желание преуспеть в переговорах с мисс Кэрридж в том отношении, в котором он потерпел поражение, а неодолимое стремление оказаться в комнате старикана.

– Возможно, это так, – сказала мисс Кэрридж, – но тут дело в принципе, дело в принципе. – Ее лицо приняло выражение глубокой сосредоточенности, почти муки. На то, чтобы примирить принцип подобной трансакции с ее представлением о честности, требовалось немного времени, коротенькая молитва и, возможно, даже медитация.

– Я должна пойти и испросить совета, – сказала она.

После приличного промежутка времени, требуемого для тщательного самоанализа, в течение которого Селия укладывала вещи, мисс Кэрридж вернулась – лицо ее было безмятежно. Оставалось всего одно маленькое дело, которое нужно было урегулировать до того, как мог начаться процесс взаимной помощи, а именно точное значение «комиссионных, как обычно».

– Десять процентов, – сказала Селия.

– Двенадцать с половиной, – сказала мисс Кэрридж.

– Очень хорошо, – сказала Селия. – Я не могу торговаться.

– Я тоже, – сказала мисс Кэрридж.

– Если вы справитесь с теми двумя чемоданами, – сказала Селия, – я смогу справиться с креслом.

– Это все, что у вас есть? – сказала мисс Кэрридж с презрением. Ее раздражало, что Селия принимала как должное божественную снисходительность.

– Все, – сказала Селия.

Комната старика была вполовину меньше, чем их, вполовину ниже, вдвое светлее. Стены и линолеум были такие же. Кровать была крошечная. Мисс Кэрридж не могла себе представить, как они вообще собираются на ней помещаться вдвоем. Когда оно не подогревалось алчностью, воображение мисс Кэрридж было из разряда слабейших.

– Клянусь, не хотела бы я спать в ней вдвоем, – сказала она.

Селия открыла окно.

– Я полагаю, мистер Мерфи будет подолгу бывать в отлучке, – сказала она.

– Ах, что же, – сказала мисс Кэрридж, – у всех у нас свои неприятности.

Селия распаковала свой чемодан, но не трогала чемодана Мерфи. День клонился к вечеру. Она сбросила с себя одежду и села в кресло-качалку. Теперь тишина над головой была другой тишиной, не давящей. Тишиной не безвоздушного пространства, а заполненного, не сделанного вдоха, а неподвижного воздуха. Неба. Она закрыла глаза и в душе пребывала с Мерфи, мистером Келли, клиентами, своими родителями, с другими людьми, с самой собой, когда она была девочкой, малым ребенком, младенцем. В клеточке своей души, щипля паклю своей истории. Потом это кончилось, дни, и места, и вещи, и люди – все раскрутилось и развеялось, она лежала, и у нее не было никакой истории.

Ощущение было необыкновенно приятное. Мерфи не вернулся, чтобы сократить его время.

Порядок, введенный Пенелопой, был подорван, на следующий день и на следующий за следующим это повторилось снова, вновь ее жизнь разматывалась виток за витком, подобно растрепанной бечевке, прежде чем она могла улечься в райской невинности дней, мест, вещей и людей. Мерфи не вернулся, чтобы изгнать ее оттуда.

На следующий день была (если наши расчеты верны) суббота, и мисс Кэрридж объявила, что придут убирать большую комнату и могут также убрать заодно и комнату старикана. Обе они по-прежнему считали и называли комнату наверху комнатой старикана. Пока уборщица будет там возиться, Селия может подождать внизу, в большой комнате.

– Или, если предпочитаете, со мной, на нижнем этаже, – сказала мисс Кэрридж жалким, робким голосом.

– Вы очень добры, – сказала Селия.

– Я очень рада, – сказала мисс Кэрридж.

– Но думаю, мне следовало бы пойти пройтись, – сказала Селия. Она не выходила из дому более двух недель.

– Как вам угодно, – сказала мисс Кэрридж.

На ступеньках дома Селия, уходя, встретила прибывшую уборщицу. Селия отправилась в сторону Пентонвилля той особой развязной походкой, которой нельзя было скрыть. Уборщица долго смотрела ей вслед, широким движением вытерла нос со словами, хотя не было никого, кто мог бы их слышать:

– Отличная работа, если сможешь ее получить.

Ее путь был ясен: Круглый пруд. У нее было сильное искушение вновь навестить Уэст-Бромптон, пройтись своим привычным маршрутом при свете дня. Постоять снова на углу Креморн-роуд и Стэдиум-стрит, увидеть на реке баржи с макулатурой и трубы, склонявшиеся перед мостами, но она подавила его. Это еще успеется. С запада дул хороший ветерок, она пойдет и посмотрит, как мистер Келли запускает своего змея.

Она поехала на метро по линии Пикадилли, от Каледониан-роуд до Гайд-Парк-Корнер и прошла вдоль газона к северу от Серпентина. Каждый листок, прежде чем лечь вместе с другими, получал во время падения доступ к новой жизни, внезапное неистовство свободы от соприкосновения с землей. Она собиралась перейти реку по мосту Ренни и войти в Кенсингтонский парк через какие-то из ворот с восточной стороны, но, вспомнив о георгинах у ворот Виктории, передумала и подалась вправо, вокруг травматологического пункта Королевского гуманного общества, войдя с севера.

Под деревом в Кокпите стоял Купер, как он стоял здесь – если только не лежал – весь день и каждый день, с тех пор как вернулся в Лондон с Уайли и мисс Кунихан. Он узнал проходившую мимо своей походкой Селию. Он позволил ей пройти далеко вперед и затем последовал за ней, походкой более вымученной, чем когда-либо, так как он заставлял себя сохранять дистанцию. Он, что поделаешь, неизменно нагонял ее, и ему приходилось то и дело останавливаться, чтобы дать ей возможность уйти вперед. Она долго стояла перед георгинами, затем вошла в парк рядом с фонтанами. Она выбрала дорожку, ведущую прямо к Круглому пруду, обошла его кругом по часовой стрелке и села на скамейку с западной стороны, спиной к дворцу и ветру, неподалеку от того места, где запускали змеев, но не слишком близко. Она хотела видеть мистера Келли, но не хотела, чтобы он ее видел. Пока что нет.

Змеев запускало несколько стариков, большинство из них она узнала, поскольку раньше регулярно приходила сюда в субботу после полудня с мистером Келли, и еще один малыш. Мистер Келли запаздывал.

Начался дождь, она перешла под навес. За ней, мягко выражаясь, с амурными намерениями последовал молодой человек. Она его не винила, естественная ошибка, ей было жаль его, она мягко развеяла его заблуждения.

Вода плескалась о край пруда, заливая берег, ближайших к ней змеев сильно мотало; запутавшись, они круто падали вниз. Чем ближе они находились, тем более покореженными и несуразными выглядели. Один свалился в воду. Другой, после продолжительных пароксизмов, – за металлической фигурой Физической энергии Дж. Ф. Уоттса, кавалера Ордена за заслуги, члена Королевской академии искусств. Только два держались ровно, тандем в параллельном соединении, подобно счастливой паре буксира с баржей, ими управлял мальчик, держа парную рукоятку. Селия еле их различала, высоко над деревьями, один рядом с другим, точки на фоне уже темнеющего востока. В то время, как она на них смотрела, гряда несущихся облаков за ними разорвалась, и на мгновение они ясно выступили в этом просвете на прозрачном зеленоватом небе, черные и неподвижные.

Она со все возрастающим нетерпением ожидала прихода мистера Келли, чтобы он мог показать свое искусство, поскольку его шансы сделать это убывали. Селия просидела там почти до темноты, когда все, кто запускал змеев, ушли, кроме мальчика. Наконец он тоже начал подтягивать их, сматывая бечеву, и она наблюдала за ними, дожидаясь, чтобы змеи стали отчетливо видны. Когда это случилось, ее удивил их измочаленный вид, она с трудом могла поверить, что это та самая пара, так безмятежно парившая на отпущенной во всю длину бечевке. Мальчик был настоящий мастер своего дела и управлялся с ними с искусством, достойным самого мистера Келли. В конце концов они спокойно спустились, низко зависнув во мраке почти прямо над головой, затем мягко сели. Ребенок опустился под дождем на колени, разобрал их, завернул хвосты и распорки в полотнище змея и, распевая, удалился. Когда он проходил мимо навеса, Селия пожелала ему доброй ночи. Он не слышал ее, он пел.

Скоро закроют ворота, по всему парку смотрители выкрикивали свое Все на выход. Селия медленно двинулась по Широкой аллее, недоумевая, что такое могло стрястись с мистером Келли, невосприимчивым обыкновенно ни к какой погоде, кроме абсолютного безветрия. Дело к тому же и не в том, что он зависел от нее в отношении каталки, он всегда добивался возможности самостоятельно передвигаться в кресле. Ему доставляло наслаждение ощущение от игры с рычажками, он говорил, что это напоминает повороты ручек пивного насоса. Похоже, что-то было неладно у мистера Келли.

Она проехала по окружной железной дороге от Ноггинг-Хилл-Гейт до Кингз-Кросс. Так же и Купер. Вскарабкалась по Каледониан-роуд, чувствуя себя после своей прогулки хуже. Она устала и промокла, мистер Келли не явился, мальчик не обратил внимания на ее «доброй ночи». Возвращаться ей было незачем, она тем не менее была рада, когда добралась домой. Так же и Купер. Она отперла дверь и вошла, следственно, жила тут. На этот раз он не превысил своих полномочий, а поспешно удалился, как только мысленно отметил номер дома. Мысленные заметки Купера были немногочисленны, но неизгладимы. Селия начала в темноте взбираться по лестнице, но тут из своей комнаты вышла мисс Кэрридж и включила свет. Селия остановилась, одна нога на одной ступеньке, другая – на другой, рука на перилах, лицо повернуто в профиль.

– Пока вас не было, приходил мистер Мерфи, – сказала мисс Кэрридж. – Пяти минут не прошло, как вы ушли.

Целую секунду Селия по ошибке думала, будто это значит, что Мерфи вернулся.

– Он забрал свой чемодан и кресло, – сказала мисс Кэрридж, – он не мог ждать.

Последовало обычное молчание, в котором мисс Кэрридж не упустила ни одного из выражений лица Селии, Селия же, казалось, внимательно изучала свою руку, лежавшую на перилах.

– Что-нибудь передал, – сказала наконец Селия.

– Я вас не слышу, – сказала мисс Кэрридж.

– Просил ли мистер Мерфи что-нибудь передать? – сказала Селия, отвернувшись и поднявшись еще на одну ступеньку.

– Погодите, дайте подумать, – сказала мисс Кэрридж.

Селия ждала.

– Да, – сказала мисс Кэрридж, – теперь, когда вы меня спросили, – он действительно просил сказать вам, что у него все в порядке и что он напишет. – Ложь. Сострадание мисс Кэрридж не знало пределов, исключая подаяние.

Когда стало ясно, что это все, что он просил передать, в полном объеме, Селия медленно пошла дальше вверх по лестнице. Мисс Кэрридж стояла и смотрела, положив палец на выключатель. За поворотом лестницы тело скрылось из вида, но мисс Кэрридж все еще могла видеть руку на перилах – сожмется, потом немножко плавного скольжения, опять сожмется, потом еще немножко плавного скольжения. Когда исчезла и рука, мисс Кэрридж выключила свет и стояла в темноте, которая была куда менее накладна, не говоря уже о том, насколько богаче акустическими возможностями, прислушиваясь.

Она с удивлением услышала, как открылась и мгновенно закрылась дверь в большую комнату. После паузы шаги продолжили свое восхождение, не медленнее, чем прежде, пожалуй, чуточку менее уверенно. Она дождалась, пока не захлопнулась дверь в комнату старикана, не громко, но и не тихо, и тогда вернулась к своей книге «Свеча видения» Джорджа Расселла (А. Э.[62]62
  Псевдоним ирландского писателя Джорджа Расселла.


[Закрыть]).

9

Il est difficile ŕ celui qui vit hors du monde de ne pas rechercher les siens[63]63
  Тому, кто живет вне мира, трудно не найти своих (фр.).


[Закрыть].

Мальро

Психиатрический приют милосердия св. Магдалины находился на некотором расстоянии от города, идеально расположившись на собственной территории на границе двух графств. Для того чтобы умереть в пределах юрисдикции одного графства, а не другого, некоторым пациентам достаточно было просто немножко подвинуться или быть подвинутыми в своей постели. Это иногда оказывалось большим удобством.

Старший медбрат, мистер Томас (Бим) Клинч, огромный, красный, лысый мужчина в бакенбардах с чрезвычайными способностями и чрезвычайной властью в подведомственной ему сфере, проникся пристрастием к Тиклпенни, чуть ли не граничившим с любовью. Во многом именно благодаря этому Тиклпенни вообще сюда приняли. Теперь во многом благодаря этому сюда на место Тиклпенни приняли Мерфи. Ибо Тиклпенни клятвенно заверил Бима, что, если на его место не возьмут Мерфи, который освободит его от пыток в палатах, он, заплатят ему или нет, уйдет. Но если Мерфи возьмут, он останется, вернется к уборке и горшкам и тем самым Бим сохранит объект пристрастия, чуть ли не граничившего с любовью.

После острой борьбы между человеком и начальником старший медбрат Бим искусно примирил свои удовольствия со своим долгом. Он возьмет Мерфи на испытательный срок и освободит Тиклпенни от его контракта. Когда месяц работы Мерфи истечет – и не ранее, – Тиклпенни заплатят за десять отработанных им дней. Таким образом, Тиклпенни превратился в гарантию в отношении Мерфи, и целый месяц был отпущен на то, чтобы пристрастие было удовлетворено до пресыщения.

Тиклпенни предложил, чтобы ему заплатили за его десять дней по завершении Мерфи не всего его месяца, а той части срока, которая осталась за Тиклпенни.

– Дорогой, – сказал Бим, – ты получишь свои фунт шесть шиллингов и восемь пенсов, как только твой Мерфи отработает положенный месяц, и не ранее.

– Тогда заплатите мне фунт десять шиллингов, – сказал Тиклпенни. – Помилосердствуйте.

– Это вам решать, – сказал Бим.

Таким образом, назначение Мерфи на этот как бы весьма ответственный пост было предрешено. Его собственные достоинства, несмотря на магический глаз, остались настолько непризнанными, что он, очевидно, не мог быть назначен на эту должность на их основе, но лишь на основе недостатков – или побочных достоинств – Тиклпенни. Так получилось, что его зачислили через несколько минут после того, как он туда явился, и его инструктировал Бим, которому совсем не нравился его вид.

В его обязанности входило стелить постели, носить подносы, производить регулярную уборку, производить экстраординарную уборку, считывать показания термометров, записывать показания в историю болезни, мыть прикованных к постели, давать лекарства, прослеживать их действие, согревать утки и судна, снижать жар, кипятить кляпы, в случае сомнения – стерилизовать, оказывать почтение и подчиняться старшему медбрату, служить верой, правдой, руками и ногами доктору, когда он придет, иметь приятный вид.

Он никогда не должен упускать из вида, что имеет дело с пациентами, не отвечающими ни за свои действия, ни за свои слова.

Он никогда, ни под каким предлогом, не позволит себе действовать под влиянием оскорблений, сыплющихся по его адресу, какими бы грязными или незаслуженными они ни были. Так часто видя сестер и братьев и так редко доктора, пациенты, что естественно, считают первых своими мучителями, а последнего – спасителем.

Он никогда, ни под каким предлогом, не допустит грубого обращения с пациентами. Обуздание и насилие порой неизбежны, но должны всегда проводиться с беспредельной нежностью. Это ведь в конце концов приют милосердия. Если он не может в одиночку справиться с пациентом, не причинив ему боли, пусть он позовет на помощь других медбратьев.

Он никогда, ни под каким предлогом, не должен упускать из вида того факта, что он существо, не имеющее права самостоятельного действия. Он не правомочен по собственному почину регистрировать те или иные факты. В ППММ не существует никаких фактов, кроме тех, что санкционированы доктором. Вот, скажем, простой пример – вдруг возьмет и, возмутительное дело, скоропостижно умрет пациент, как это иногда непременно случается даже в ППММ, нечего ему и воображать что-нибудь подобное, когда он будет посылать за доктором. Ни один пациент не является умершим, покуда его не осмотрел доктор.

Он никогда, ни под каким предлогом, не вздумает пренебрегать обязанностью держать язык за зубами. Милосердие Приюта милосердия – дело частное и не подлежащее разглашению.

Таковы основные пункты, которые надлежит постоянно держать в голове. Другие подробности служебного распорядка будут объясняться ему по ходу дела.

Его зачислили в корпус Скиннера, на мужскую половину, первый этаж. Часы его дежурства будут с 8 до 12 и с 2 до 8. Заступать завтра с утра. Первую неделю он будет работать в дневную смену, вторую – в ночную. Особенности ночной смены будут объяснены ему в свое время.

Ему выдадут менее выдающееся облачение.

Есть ли у него какие-нибудь вопросы до того, как он перейдет в распоряжение Тиклпенни?

Последовало молчание. Биму все меньше и меньше нравился вид Мерфи, Мерфи ломал голову, подыскивая благовидный предлог для любопытства.

– В таком случае… – сказал Бим.

– Они все признаны невменяемыми? – сказал Мерфи.

– Это не ваше дело, – сказал Бим. – Вам платят не за то, что вы станете интересоваться пациентами, а затем, чтобы вы им приносили и выносили за них и убирали за ними. Все, что вы о них знаете, это та работа, которую они предоставляют вам исполнять. Не заблуждайтесь на этот счет.

Впоследствии Мерфи узнал, что невменяемыми признано около пятнадцати процентов здешних пациентов, небольшая группа, избранная лишь по названию, которую лечили с тем же оптимистическим соблюдением мелочных формальностей, что и восемьдесят пять процентов, которые невменяемыми признаны не были. Ибо ППММ – это санаторий, а не дом сумасшедших и не дом слабоумных, и, как таковой, принимает только тех, чей диагноз небезнадежен. Если в результате лечения диагноз переходил в безнадежный, как это иногда случалось даже в ППММ, тогда пациент покидал его, за исключением совершенно особых случаев и смягчающих обстоятельств. Таким образом, если хронический больной (легкое ухудшение констатировалось) был действительно славным малым, тихим, чистым, послушным и платежеспособным, ему могли позволить остаться в ППММ до его естественного конца. Там было несколько таких счастливых случаев, пациентов, признанных или не признанных вменяемыми или невменяемыми, наслаждавшихся всем, чем располагает психиатрическая лечебница, от паральдегида до пойла, без каких-либо тамошних терапевтических мучений.

Лебезя и заискивая от облегчения, Тиклпенни повел Мерфи сначала туда, где он будет спать, а потом в корпус Скиннера.

В двух больших зданиях, одно – для мужчин, другое – для женщин, расположенных на изрядном расстоянии от главного корпуса и на еще большем – друг от друга, были расквартированы сестринский персонал и прочая челядь. Замужние и женатые сестры и братья там не квартировали. На памяти сотрудников ни одна медсестра ни разу не избрала в мужья медбрата, хотя одна однажды была почти вынуждена это сделать.

Мерфи мог выбирать – или жить в одной комнате с Тиклпенни, или занимать одному комнату на чердаке. Они взобрались по лестнице во вторую, и Мерфи с такой решимостью выбрал ее, что даже Тиклпенни почувствовал себя слегка уязвленным. Вообще, для Тиклпении было необычно чувствовать себя уязвленным, а уж безо всякой на то причины, как это было в данном случае, просто беспрецедентно. Поскольку, будь он хоть самой Клеопатрой в последние годы царствования ее отца, Мерфи сделал бы тот же самый выбор.

Причина подобного чудачества не представляется очень веской. Меньше лет тому назад, чем ему было желательно видеть это в своих воспоминаниях, еще в пору первого цианоза юности, Мерфи занимал в Ганновере чердак, недолго, но достаточно долго, чтобы на личном опыте познать все его преимущества. С тех пор он искал на всех высотах другой такой, пусть даже уступающий ему наполовину. Тщетно. Что сходило за чердак в Великобритании и Ирландии, было на самом деле не более чем мансардой. Мансардой! Как могло возникнуть подобное недоразумение? Подвал и тот был лучше мансарды. Мансарда!

Но чердак, который он увидел теперь, не был мансардой – даже и крыша его не была мансардной, – а был истинным чердаком, не то что не уступающим наполовину, а вдвое лучше ганноверского, поскольку вдвое меньше. Его потолок и внешняя стена составляли единую плоскость – великолепный разлив белизны – с наклоном под идеальным углом самой пологой траектории, в которой было прорезано маленькое слуховое окно с матовым стеклом, идеальное в отношении затенения днем от солнца и открывания ночью под звездами. Кровать, такая низкая и с такими разболтанными пружинами, что даже без груза проседала в середине до земли, была втиснута вдоль линии соединения потолка с полом, так что Мерфи был избавлен от необходимости переставлять ее. В добавление к кровати на чердаке имелся один стул и один ящик – не комод с ящиками, просто сундук. Громадная сальная свеча в головах кровати, прикрепленная к полу ее собственным оплывшим воском, устремляла фитиль в небо. Этого единственного освещения было более чем достаточно для Мерфи, настрого отказавшегося от чтения. Но он решительно возражал против отсутствия там какого-либо отопления.

– Мне нужен камин, – сказал он Тиклпенни, – я не могу жить без камина.

Тиклпенни весьма сожалел, но считал совершенно невероятным, чтобы Мерфи был предоставлен на чердаке камин. На эту верхотуру не было проведено ни труб, ни проводов. Единственной возможностью казалась жаровня, но Бим вряд ли разрешит ему держать жаровню. Мерфи увидит, что в таком тесном пространстве на самом деле нет никакой необходимости в камине. В таком помещении от огня мигом сделается духота.

– Придя сюда, я делаю тебе одолжение, – сказал Мерфи, – и все еще готов его сделать, но без камина – нет.

Он пустился рассуждать о трубах и проводах. Не в том ли и состояла вся прелесть труб и проводов, что их можно тянуть и тянуть? Не была ли их главной чертой та легкость, с которой их можно было тянуть дальше? Какой вообще смысл связываться с трубами и проводами, если ты в случае необходимости не можешь без зазрения совести протянуть их дальше? Разве они не вопиют о продлении? Тиклпенни думал, он никогда не остановится, лихорадочно повторяя одно и то же на множество слегка различных ладов.

– Поглядел бы ты на мой камин, – сказал Тиклпенни.

Это взбесило Мерфи. Неужели он после стольких лет, как раз когда, казалось, умерла всякая надежда, нашел чердак, чердак, который действительно не был мансардой, и крыша его не была мансардной, только затем, чтобы сразу же снова потерять из-за нехватки нескольких ярдов труб или проводов? Он покрылся потом, вся желтизна сошла с его лица, сердце его стучало, чердак плыл у него перед глазами, он не мог говорить. Когда же смог, он сказал новым для Тиклпенни голосом:

– Сделай так, чтобы до ночи на чердаке был камин, иначе…

Он прервался, потому что не мог продолжать. Это был чистой воды апозеопезис. Тиклпенни добавил несколько версий отсутствующего продолжения, одна мучительнее другой, ужасающих, если взять их все вместе. Указание Сука относительно молчания Мерфи как одного из его высших достоинств не могло получить более разительного подтверждения.

Это кажется странным, но ни один из них не подумал о керосинке, скажем, о маленькой, типа «Доблестное совершенство». Бим вряд ли бы стал возражать, и тогда обошлось бы без всякой возни с трубами и проводами. Факт остается фактом – в то время мысль о керосинке ни одному из них не пришла, хотя и пришла Тиклпенни много времени спустя.

– А теперь в палаты, – сказал Тиклпенни.

– Ты, случаем, уразумел, – сказал Мерфи, – что я сказал?

– Я сделаю все, что смогу, – сказал Тиклпенни.

– Мне безразлично, – сказал Мерфи, – останусь я здесь или уйду.

Он ошибался.

По пути в корпус Скиннера они прошли мимо маленького изящного здания из потускневшего кирпича с передним двориком, где раскинулась лужайка с цветами; его фасад утопал в зелени, увитый виноградовником и ломоносом.

– Это детское отделение? – сказал Мерфи.

– Нет, – сказал Тиклпенни, – покойницкое.

Корпус Скиннера был длинным, серым двухэтажным зданием, расширявшимся с обоих концов, подобно двойным скобкам. Женщины все были загнаны на западную, мужчины – на восточную сторону, в силу чего он назывался смешанным, в отличие от двух корпусов для выздоравливающих, которые вполне обоснованно не были смешанными. Подобным же образом некоторые общественные бани называются смешанными, хотя моются там отдельно.

Корпус Скиннера был тем же кокпитом – ареной борьбы ППММ, и здесь, как только представлялась возможность, разгоралась яростная битва между взглядами психа и психиатра. Пациенты выходили из корпуса Скиннера или в лучшем состоянии, или мертвыми, или хрониками, направляясь соответственно в корпус для выздоравливающих, или в морг, или же за ворота.

Они поднялись прямо на второй этаж, и Мерфи был представлен на обозрение медбрату, мистеру Тимоти («Бому») Клинчу, младшему брату-близнецу Бима, с которым они были похожи как две капли воды. Бом, подготовленный Бимом, ничего не ждал от Мерфи, Мерфи же, ex hypothesi[64]64
  Предположительно (лат.).


[Закрыть], – ничего от Бома, в результате чего ни один не был разочарован.

Под началом Бима Клинча служило не меньше семи родственников мужского пола, по прямой и побочной линии, самым значительным из которых был Бом, а самым незначительным, пожалуй, престарелый дядюшка Бам из перевязочной, а также старшая сестра, две племянницы и чей-то внебрачный ребенок на женской половине. В покровительстве Бима родне не было ничего старомодного, никакого зазрения совести – на юге Англии не было более решительного и более преуспевающего радетеля семьи, и даже на юге Ирландии некоторые могли бы у него поучиться не без пользы для себя.

– Сюда, – сказал Бом.

Палаты примыкали к двум длинным коридорам, образующим при пересечении букву Т, или, точнее, обезглавленный крест, три оконечности которого расширялись, точно перекладины костыля, образуя просторные помещения, в которых размещались читальный зал, зал для письменных работ и зал отдыха, или «развалины», которые более остроумным служителям милосердия были известны под названием «сублиматорий». Здесь пациентов поощряли играть на бильярде, в «дротики», в пинг-понг, на пианино и в другие менее утомительные игры или же просто торчать поблизости, не делая ничего. Подавляющее большинство предпочитало просто торчать поблизости, не делая ничего.

Если на один миг принять ради удобства в качестве чисто описательного приема термины и ориентацию церковной архитектуры, расположение палат соответствовало нефу с трансептами, где к востоку от их пересечения не было ничего. Здесь не было незапертых палат, в обычном смысле слова, но комнаты-одиночки, или, как говорили некоторые, камеры, или, как говорил Босуэлл, обители, открывающиеся к югу от нефа и к востоку и западу от трансептов. К северу от нефа располагались кухни, трапезная пациентов, трапезная медперсонала, склад лекарств, уборная пациентов, уборная медперсонала, уборная для посетителей и т. д. Лежачие больные, а также более сложные случаи содержались вместе, по мере возможности в южном трансепте, откуда открывались камеры с мягкой обивкой, слывшие у остряков «тихими комнатами», «резиновыми комнатами», или, в примечательном сокращении, «тюфяками». Во всех помещениях было несусветно натоплено, и все провоняло паральдегидом и результатами расслабления запирательных мышц.

Когда Мерфи, следуя за Бомом, обходил палаты, пациентов было не так много. Одни находились на утренней службе, другие в саду, кто-то не мог встать, кто-то не желал, кто-то просто не встал. Но те, которых он таки увидел, отнюдь не были ужасающими чудовищами, каких можно было себе вообразить по рассказу Тиклпенни. Неподвижные и задумчивые меланхолики, сидевшие обхватив руками голову или живот, в зависимости от типа болезни. Параноики, лихорадочно испещрявшие листы бумаги жалобами на плохое обращение или записанными слово в слово отчетами о сообщениях их внутренних голосов. Гебефреник, исступленно бренчащий на фортепиано. Гипоманьяк, обучающий потреблению пойла синдром Корсакова. Истощенный шизофреник, окаменевший в позе падения, словно приговоренный навечно изображать tableau vivant[65]65
  Живая картина (фр.).


[Закрыть], левая рука с погасшей, наполовину выкуренной сигаретой вытянута в напыщенном жесте, правая, трясущаяся и жестко-неподвижная, указует вверх.

Они не вызвали у Мерфи никакого ужаса. Наиболее легко среди его непосредственных чувств распознавались уважение и ощущение собственного ничтожества. За исключением маньяка, подобного олицетворению всех поклонников богатства, добившихся успеха собственными силами, восторжествовав над пустыми карманами и чистыми руками, у него создалось впечатление погруженности в себя, отрешенности и безразличия к неожиданностям неожиданного мира, которые он избрал для себя как единственное счастье и достигал так редко.

Поскольку обход завершился и все указания Бима были подкреплены примерами, Бом направился назад, к месту пересечения и сказал:

– На сейчас все. Явитесь в восемь утра.

Перед тем как открыть дверь, он ожидал благодарностей. Тиклпенни подтолкнул Мерфи.

– Миллион благодарностей, – сказал Мерфи.

– Не благодарите меня, – сказал Бом. – Вопросы есть?

Мерфи знал, что к чему, но сделал вид, будто что-то решает про себя.

– Он хотел бы приступить немедленно, – сказал Тиклпенни.

– Это дело решать мистеру Тому, – сказал мистер Тим.

– О, с мистером Томом все улажено, – сказал Тиклпенни.

– Согласно моим инструкциям, он заступает только утром, – сказал Бом.