Текст книги "Мерфи (другой перевод)"

Автор книги: Сэмюел Баркли Беккет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Нири прибыл на следующий день. Купер молил его о пощаде, выложил всю правду, не утаив ни крупицы, и с позором получил отставку.

Несколько дней спустя его задержали за то, что он просил подаяния, но при этом не пел, и ему влепили десять дней. Свободные часы своего заключения, которые иначе были бы для него тяжким бременем, он посвятил приведению в соответствие с календарем даты в купоне на обратную поездку своего действительного на месяц билета, чтобы в минуту своего освобождения, не теряя времени, возвратиться в милый край своего рождения. Он уже провел в Дублине несколько дней, занимаясь поисками мисс Кунихан, которая не оставила в отеле «Уинн» своего адреса. Сейчас он, наконец, ее нашел, к своему приятному удивлению, в объятиях мистера Уайли, которого он, разумеется, помнил со времен Гл. Почтамта, тех счастливых времен, которые ушли навсегда. Он смахнул слезу.

Все куклы в этой книге рано или поздно начинают распускать нюни, кроме Мерфи, который не кукла.

Уайли принялся его запугивать:

– Ты мог бы снова найти Мерфи?

– Может быть, – сказал Купер.

– Ты мог бы найти Нири?

– Охотно, – сказал Купер.

– Ты знал, что Нири бросил свою жену?

– Знал, – сказал Купер.

– Ты знал, что она в Лондоне?

– Знал, – сказал Купер.

– Почему ты не пошел к ней, когда Нири тебя прогнал?

Куперу совсем не понравился этот вопрос. Он множество раз представил своему мучителю в молниеносной смене оба своих профиля, между которыми было мало сходства.

– Почему? – сказал Уайли.

– Я слишком привязанный к мистеру Нири, – сказал Купер.

– Лжешь, – сказал Уайли.

Это не был вопрос. Купер ожидал следующего.

– Нири слишком много знает.

Купер ждал.

– Ты закладываешь его, – сказал Уайли, – он – тебя. Не так ли?

Купер не признал ничего.

– Все, что тебе надо, – сказал Уайли, – это немножко доброты, и вскоре ты будешь садиться, и снимать шляпу, и делать все, что сейчас невозможно. Мисс Кунихан и я – твои друзья.

Будь он демоном Франкенштейна, а Уайли – де Лэйси, Купер никак не мог бы иметь более польщенный вид.

– А теперь, Купер, – сказал Уайли, – будь так добр, выйди из комнаты и подожди там, пока я не изволю тебя позвать.

Когда Купер вышел из комнаты, первой заботой Уайли было осушить поцелуем слезы мисс Кунихан. Для этой цели у него был особый поцелуй, терпкий, скользящий, подобный машинке для стрижки волос. Мисс Кунихан расстроила отнюдь не мысль о Мерфи, лежащем вверх тормашками и истекающем кровью, но мысль о прекрасной посетительнице. Памятуя об ошибке Нири у могилы Отца Праута (Ф. С. Мэхони), Уайли заметил, что не было вообще ничего, что соединяло бы Мерфи с этой молодой женщиной, которую Купер видел только в момент ухода. Но мисс Кунихан не успокоило, а оскорбило это предположение, в котором она усмотрела унижение достоинства Мерфи. Ибо какое дело могло быть у красавицы по соседству с Мерфи, как не с самим Мерфи? Она усилила поток слез, отчасти чтобы показать, насколько она оскорблена, отчасти оттого, что поцелуи, которые она получала теперь, были для нее чем-то совсем новеньким.

Когда затрата сил на проливание слез превысила удовольствие от осушавших их поцелуев, мисс Кунихан его прекратила. Подкрепившись небольшой порцией виски, Уайли выдал следующее в качестве своего взвешенного суждения, каковым оно и являлось.

Настало время тем или иным способом, раз и навсегда, покончить с нерешительностью мисс Кунихан, которая была также нерешительностью ее доброжелателей, иначе говоря – его самого. Нири без Купера никогда не найти Мерфи. Но даже если предположить, что он найдет, принесет ли это какое-то облегчение мисс Кунихан? Наоборот. Ибо ежели Мерфи, в силу своей собственной свободной тупости, в душе уже не отступился от мисс Кунихан, Нири, запугав или подкупив его, как пить дать, вынудит его сделать это, а ежели не удастся, устранит его. Человек, способный, замышляя двоеженство, иметь виды на мисс Кунихан, способен на все.

Даже Уайли не знал о первой миссис Нири, которая жила и здравствовала, хотя, по официальной версии, чахла и изнывала в Калькутте.

– Хотя я и не выступаю в суде по делу Нири в качестве адвоката, – сказала мисс Кунихан, – мне, однако, не хочется считать его таким гнусным негодяем, каким вы его представляете. Если, как вы утверждаете – не спрашиваю, на каком основании, – он бросил свою жену, у него, несомненно, были на то первостатейные причины.

Мисс Кунихан не могла слишком строго судить человека, которого ее чары привели на грань двоеженства, если это так на самом деле. Никакой пользы не могло принести и ее соучастие в поношениях вместе с Уайли более кредитоспособного поклонника, даже если тот – а – лично был не такой интересный, как он. Для нее было бы нежелательно вступать в более тесное сотрудничество с Уайли, нежели это способствовало бы достижению ее цели (Мерфи) или соответствовало ее аппетиту. Если она обращалась с ним менее сурово, чем с Нири, то просто потому, что последний отбивал у нее аппетит. Но она заявила со всей определенностью и тому и другому, что, доколе существует надежда на Мерфи, ее чувства следует рассматривать как пребывающие в подвешенном состоянии. Уайли принял это чрезвычайно милостиво. Он находил в ее подвешенных чувствах столько сердечности, что его не очень заботило, будут ли они когда-нибудь спущены с цепи.

Достаточно сообразительный, чтобы возблагодарить звезды за то, что они не сделали его еще сообразительнее, Уайли увидел, что совершил ошибку, защищая Мерфи и нападая на Нири. Мужчина мог с таким же успехом выкурить женщину с ее позиции на собственной же ее территории сентиментальной похоти, как превзойти нюхом собаку. Ее инстинкт – это реактив, сводивший каждый сделанный им ход незамедлительно и безо всякого усилия к тому конечному смыслу, который он имел для ее интереса и тщеславия. Уязвимыми местами мисс Кунихан были единственно ее эрогенные зоны и ее потребность в Мерфи. Быстренько взяв на прицел первые, он сказал:

– Возможно, я совершенно не прав в отношении Нири. Полагаю, что это так. Быть может, он самый надежный человек на свете. Но без Купера ему никогда не найти Мерфи. У него таланты совсем иного рода. А пока не найдут Мерфи, делать нечего.

У мисс Кунихан было, к сожалению, ощущение, что после того, как найдут Мерфи, сделать можно будет еще меньше.

– Что вы предлагаете? – сказала она.

Прежде чем что-то предложить, Уайли хотел бы сказать, что потребность Мерфи в мисс Кунихан была, разумеется, сильнее, чем ее в нем. Она могла бы судить о его бедственном положении по рассказу Купера о том, как он его нашел. Очевидно, он стал жертвой жестокого нападения, по всей вероятности пострадав от рук делового соперника, в помещении не только не пригодном для человеческого обитания, но и определенном на слом центральной властью. Сейчас он, наверное, спит на набережной, или же всю ночь напролет бродит, сгоняемый с места, вокруг Сент-Джеймсского парка, или терпит мучения обреченных в крипте церкви св. Мартина в полях. Настоятельно необходимо незамедлительно найти его, не просто для того, чтобы он заверил мисс Кунихан, что его отношение к ней было столь же недвусмысленным, как и всегда, хотя это соображение сохраняло, разумеется, первостепенное значение, но также для того, чтобы уберечь его от его глупой ирландской гордости. Доколе ему дозволялось лишать себя общества мисс Кунихан из ложно понятой идеи рыцарства, каждое его усилие оканчивалось провалом. Но когда рядом с ним будет мисс Кунихан, которая будет побуждать, подбадривать, утешать и вознаграждать его, нет такой высоты, которой он не мог бы достичь.

– Я спросила, что вы предлагаете, – сказала мисс Кунихан.

Уайли предлагал, чтобы они все поехали в Лондон, она, он и Купер. Она будет сердцем и душой экспедиции, он – мозгами, Купер – когтями. Это позволит ей излить на Мерфи, как только он будет найден, свои скопившиеся чувства, которым тем временем он, Уайли, был бы счастлив и польщен ежедневно не позволять заржаветь, в дополнение к своим менее существенным обязанностям иметь дело с Нири и не подпускать Купера к бутылке. И даровать надежду Ариадне, урожденной Кокс, мог бы он добавить, но не добавил.

– И кто платит, – сказала мисс Кунихан, – за этот большой бросок?

– В конечном счете – Нири, – сказал Уайли.

Как на надежнейшее поручительство он сослался на письмо, в котором Нири оплакивал свою поспешность в отношении Купера, умолял Уайли поступить к нему на службу и вздыхал о подоле меховой шубки мисс Кунихан. Возможно, окажется необходимым обратиться к средствам мисс Кунихан в связи с немедленными издержками, которые она должна рассматривать не просто как аванс, но как инвестицию, одним из дивидендов которой будет Мерфи.

– Я не могу ехать раньше субботы, – сказала мисс Кунихан. Примерки были в разгаре.

– Что ж, – сказал Уайли, – чем лучше день, тем… Из этой страны всегда приятно уехать, но самое приятное – субботним пароходом, с господами из театров, наслаждаясь беспошлинным спиртным по лицензии для продажи в открытом море и целой ночью на воде.

– Я хочу сказать, что будет время, – сказала мисс Кунихан, – уведомить мистера Нири и поставить все это соглашение на менее – а – гипотетическое основание.

– Я против всяких сношений с Нири, – сказал Уайли, – пока не найден Мерфи. Если обратиться к нему сейчас, когда все по-прежнему вилами на воде писано, он может по глупости начать чинить препятствия на пути собственного же успеха. Но поставь его лицом к лицу с другом и возлюбленной в минуту подавленности, да еще имея в запасе Мерфи как совершившийся факт, и, разумеется, милости посыплются, я думаю, как из рога изобилия.

В худшем случае, подумал Уайли, если Мерфи не удастся найти, если Нири перейдет к угрозам, всегда есть Кокс.

В худшем случае, думала мисс Кунихан, если моего любимого не удастся найти, если Уайли перейдет к угрозам, всегда есть Нири.

– Очень хорошо, – сказала она.

Уайли заверил ее, что она никогда об этом не пожалеет. Ни один из них никогда не пожалеет. Для них всех это было начало новой жизни: для нее, для Мерфи, Нири, для него самого, недостойного. Это был выход из тьмы для всех заинтересованных сторон. Он направился к двери.

– Пожалею или нет, – сказала мисс Кунихан, – новая жизнь, нет ли, я никогда не забуду вашей доброты.

Он стоял спиной к двери, одна рука лежала у него за спиной на ручке двери, другая – описывала в воздухе жест, которым он всегда пользовался, когда слова были неспособны скрыть то, что он чувствовал. Мисс Кунихан со своей стороны изобразила на миг столько понимания на своем лице, сколько оно могло без труда выжать из себя. На такой риск она нечасто шла охотно.

– Это вы добры, – сказал Уайли, – а не я.

Оставшись одна, она принялась впустую помешивать угли в камине. Торф в своей eleuthero-mania[57]57
  Страстное стремление к свободе (греч.).


[Закрыть] был истинно ирландским – он не желал гореть за решеткой.

Она выключила свет, открыла окно и высунулась из него. Тыльную или лицевую свою сторону не может Луна повернуть к Земле? Что хуже, никогда не служить тому, кого она любит, или постоянно тем, одному за другим, кто ей слегка неприятен? Сложные вопросы. На мостовой показались Уайли и Купер, две крошечных головы на распорках плеч (выражение Мерфи). Затем Купер вдруг пришел в движение, пустившись прочь своим рваным бегом, который недотягивал до бега, вытянувшись по мере удаления в полный рост. Она не слышала, как щелкнула, захлопнувшись, входная дверь, подававшая ей сигнал принять позу, достойную того, чтобы быть застигнутой Уайли врасплох, и свесилась еще дальше и ниже, так что в комнате оставалось уже не более половины ее особы, да и та не доставала до полу. Пространство, окружавшее серый тротуар, простиравшийся по обе стороны от подножия серых ступенек, было залито тьмой. Острия железной решетки напоминали острые зубья пилы, выбрасывающие фонтанчики света. Мисс Кунихан закрыла глаза, что было неразумно, и, казалось, была вообще готова покинуть комнату, когда руки Уайли, ловко уместившие в две пригоршни ее груди, втащили ее назад, навстречу более светскому головокружению.

8

Нечто ужасающее произошло, должно быть, в то самое время, когда над Мерфи издевались торговцы свечами.

В тот день, 11 октября, пятницу, после долгого ожидания мисс Кэрридж выпала удача, она привалила к ней в виде всевозможных бесплатных образцов – мыла для бритья, отдушки, туалетного мыла, присыпки для ног, брикетов для ванны, зубного порошка, дезодорантов и даже депиляториев. Так легко утратить ощущение собственной свежести. Перед большинством людей того же рода у мисс Кэрридж было одно несомненное преимущество – постижение своего дряхления посредством обоняния. Она ни за что не будет источать зловония, не уступит без борьбы, при условии, что борьба обойдется не слишком дорого.

В необычайно приподнятом настроении, дочиста отдраенная и умащенная в каждой складочке и каждом уголочке, безмятежно сияя от ощущения, вызванного тем состоянием, которое она называла «первозданной чистотой», мисс Кэрридж заявилась к Селии с чашкой чая. Селия стояла у окна, глядя на улицу, в совершенно ей несвойственной позе.

– Войдите, – сказала Селия.

– Пейте, покуда он не скис, – сказала мисс Кэрридж.

Селия стремительно повернулась и воскликнула:

– О, мисс Кэрридж, это вы, я так тревожусь о старикане, от него весь день – ни звука, ни шороха.

Забывшись от возбуждения, она подошла и взяла мисс Кэрридж за руку.

– Какой вздор, – сказала мисс Кэрридж, – он взял поднос, а потом его выставил за дверь, как обычно.

– Это было много часов назад, – сказала Селия. – С тех пор от него не донеслось ни шороха.

– Простите, – сказала мисс Кэрридж, – я совершенно отчетливо слышала, как он расхаживает, как обычно.

– Но как вы могли слышать, когда я не слышала? – сказала Селия.

– По той простой причине, – сказала мисс Кэрридж, – что вы – не я. – Она сделала паузу для того, чтобы Селия восхитилась этим абсолютным номинативом. – Разве вы забыли тот день, когда я была вынуждена привлечь ваше внимание к штукатурке, сыпавшейся вам на голову от его топота?

– Но теперь я привыкла ожидать этого, – сказала Селия, – и прислушиваться, и сегодня я в первый раз его не слышу.

– Какая глупость, – сказала мисс Кэрридж. – Что вам нужно, это…

– Нет, нет, – сказала Селия, – ничего до тех пор, пока я не узнаю.

Мисс Кэрридж безжалостно передернула плечами и повернулась, чтобы уйти. Селия вцепилась в ее руку. Обливаясь потом, мисс Кэрридж благословляла кремы, которые сделали возможной такую сердечность, капельки благодарности выступили по всему ее телу. Это поистине трагическое свойство, то как раз, которое римляне именовали caper[58]58
  Козлиный запах, острый запах человеческого пота (лат.).


[Закрыть], особенно когда это связано с постижением посредством обоняния.

– Бедное дитя, – сказала девственная мисс Кэрридж, – как могу я успокоить вашу душу?

– Подняться наверх и посмотреть, – сказала Селия.

– Мне строго наказано никогда его не беспокоить, – сказала мисс Кэрридж, – но мне невыносимо видеть вас в таком состоянии.

Селия, дрожащая, мертвенно-бледная, была действительно в том еще состоянии. Шаги над головой, вместе с креслом-качалкой, и ползучее, словно пресмыкающееся, убывание света стали непременной принадлежностью ее послеполуденных часов. Наступление вдруг на Брюэри-роуд темноты по-эгейски не могло бы больше нарушить ее душевное равновесие, чем отсутствие его шагов.

Она стояла у подножия лестницы в то время, как мисс Кэрридж, тихо ступая, поднялась наверх, прислушалась у двери, постучалась, постучалась громче, забарабанила, подергала и погремела ручкой, открыла дверь запасным ключом, вошла в комнату, сделала несколько шагов и стала как вкопанная. Старикан лежал в луже разбрызганной по всему ее драгоценному линолеуму крови, с опасной бритвой в руке и фактически разрезанным ею горлом. Со спокойствием, удивившим ее самое, осмотрела мисс Кэрридж эту картину. Все настолько точно соответствовало тому, чего она ожидала и, следовательно, должна была в тот или иной момент вообразить себе, что она не испытала никакого потрясения – или очень небольшое. Она слышала, как Селия окликнула ее: «Ну что?» Если я вызову доктора, сказала она про себя, мне придется платить, а если я вызову полицию… Бритва была сложена, один из пальцев был почти отсечен, рот заполнен внезапно хлынувшей черной пеной. От этих подробностей, которых она никогда не могла бы вообразить, у нее подкатило к горлу, этих и других, слишком мучительных, чтобы о них говорить. Она поспешно спустилась по лестнице, наступая на каждую ступеньку, перебирая ногами так быстро, как будто двигалась на колесиках с гусеничным приводом, ужасно, словно пилой, проводя указательным пальцем по горлу, чтобы дать понять Селии. Скатившись вниз, она остановилась на крыльце у двери и завопила, призывая полицию. Она металась по улице, точно испуганный страус, задыхаясь, бестолково, суматошно бросалась то в сторону Йорк-, то в сторону Каледониан-роуд, в удручающей степени равно далеких от места трагедии, вскидывая руки, сводя насмарку все благо, полученное от образцов, воплями призывая полицию. Ум ее был настолько собран, что она ясно видела, как неуместно было бы допустить, чтобы он был таким и по видимости. Когда собралось достаточное количество соседей и прохожих, она поспешно отступила назад и, загородив дверь, никого не впускала.

Прибыла полиция и послала за доктором. Прибыл доктор и послал за машиной «скорой помощи». Прибыла «скорая помощь», старикана снесли вниз по лестнице, мимо приросшей к месту на лестничной площадке Селии, и положили в машину. Это доказывало, что он был еще жив, потому что было бы служебным преступлением поместить в «скорую помощь» труп, хотя бы и очень свежий, не важно. Но вытащить труп оттуда не будет нарушением ни закона, ни постановления местной власти, ни параграфа, ни подпараграфа, и со стороны старикана было вполне уместно довершить свое страшное преступление по дороге в больницу, что он и сделал.

Из своего кармана мисс Кэрридж не выложила ни пенни, ни одного пенни. Не она вызвала доктора, а полиция, следовательно, ей и платить. Ущерб, нанесенный кровью ее прелестному линолеуму, был с лихвой покрыт авансом месячной платы за квартиру, внесенной стариканом накануне. Она провернула все это дело в великолепном стиле.

Большую часть этой ночи и следующего дня и следующей ночи Мерфи провел в гневных разглагольствованиях с целью успокоения Селии, время о времени расписывая блага, которые извлечет, уже извлекает старикан из своей кончины. Все это било мимо цели, так как Селия, подобно всем честным людям, оставшимся в живых, совершенно откровенно оплакивала самое себя. Тем не менее лишь в предрассветные часы в воскресенье до него дошла вся безнадежность того, что он делает, более того, вся его фальшь. Нисколько не рассчитанное на Селию, это и не было обращено к ней.

Трудно сказать, отчего она была – и оставалась – так глубоко удручена. Ущерб, нанесенный ее послеполуденным часам, которыми она стала дорожить почти так же, как прежде, до того, как она его подцепила, Мерфи дорожил своими, представляется недостаточным объяснением. Ей не переставало хотеться, но она не смела пойти наверх и посмотреть на комнату, где это произошло. Дойдет, бывало, до основания лестницы, а затем вернется. Все ее поведение раздражало Мерфи, о чьем присутствии она, казалось, догадывалась лишь урывками, да и то с такого рода безличным восторгом, который не доставлял ему ни малейшего удовольствия.

В довершение его горделиво небрежное сообщение о том, что работа наконец у него в кармане или почти что в кармане, взволновало ее ровно настолько, что она сказала «О». Ничего более. Даже не «О, правда?». Он с гневом взял ее за плечи и заставил посмотреть себе в глаза. Ясный зеленый цвет ее глаз, теперь вращающихся и закатывающихся, как у козы, перенесшей выкидыш, был замутнен желтизной.

– Посмотри на меня, – сказал он.

Она посмотрела сквозь него. Или же на то, что позади него.

– С июня вечно, – сказал он, – только и было слышно что работа, работа, работа, ничего, кроме работы. В мире все происходит специально с той лишь целью, чтобы подвигнуть меня на работу. Я говорю, что работа означает конец для нас обоих, по крайней мере – мой конец. Ты говоришь – нет, только начало. Я стану новым мужчиной, ты – новой женщиной, все экскременты в подлунном мире обратятся в цибетин[59]59
  Ароматическое вещество из желез виверры (цибетты).


[Закрыть] от того, что Мерфи нашел работу, на небесах возрадуются сильнее, чем от миллиардов кожаных мешков с костями, у которых никогда, кроме нее, ничего больше и не было. Ты необходима мне; я тебе только нужен, у тебя – хлыст, ты побеждаешь.

Он замолчал, покинутый в беде своими эмоциями. Гнев, придавший ему силы начать, улетучился, когда он не дошел и до середины. Несколько слов – и гнев иссяк совершенно. И так всегда, не только со словами, не только с гневом.

Оседавшая под его руками Селия, с трудом ловившая ртом воздух, с дикими глазами и испачканным лицом, не походила на победительницу.

– Избегайте измождения, – пробормотала она, ответив набившим оскомину эллипсисом Сука.

– Я таскаюсь по этому муравейнику, – сказал Мерфи с последними крохами негодования, – изо дня в день, в град, дождь, гололедицу, снег, дурман, я хочу сказать, туман, копоть, а также, полагаю, при ясной погоде, с меня штаны спадают от рвотного за четыре пенса, ищу эту твою работу. Наконец, нахожу ее, она находит меня, я полужив-полумертв от оскорблений и переохлаждения, я в упадке сил, но я не оттягиваю момента, а приползаю домой, чтобы услышать твои поздравления. Ты говоришь «О». Лучше, чем «Ага».

– Ты не понимаешь, – сказала Селия, которая и не пыталась вслушиваться.

– Нет, – сказал Мерфи. – Дряхлый лакей обрывает связь с жизнью, а ты устраиваешь ниобеаду, точно это были четырнадцать твоих детей. Нет. Я теряюсь в догадках.

– Не лакей, – сказала Селия. – Дворецкий. Экс-дворецкий.

– Хоть дважды экс-, – сказал Мерфи, – портье.

Маленькая сцена, если ее можно назвать сценой, закончилась. Наступила долгая тишина; в то время, как Селия простила Мерфи то, что он грубо разговаривал с ней, мисс Кунихан, Уайли и Купер разрешились от поста в экспрессе Ливерпуль – Лондон. Мерфи поднялся и начал тщательно одеваться.

– Почему буфетчица пила шампанское? – сказал он. – Сдаешься?

– Да, – сказала Селия.

– Потому что крепкий портье слаб, – сказал Мерфи.

Эта шутка не позабавила Селию, она не могла бы позабавить ее в лучшие времена и в лучшем месте. Это не имело значения. Нисколько не рассчитанная на Селию, она и не была обращена к ней. Она позабавила Мерфи – это все, что имело значение. Он всегда находил ее очень смешной, да что там очень – уморительно смешной, эту и еще одну насчет бутылки крепкого портера и игры в карты. Это были шутки Гилмигрима, получившие свое название от вина лилипутов. Шатаясь, он шлепал по линолеуму босыми ногами, в рубашке еще той студенческой поры, когда он был теологом-любителем, в манишке и лимонном галстуке-бабочке, захмелев от токсинов этой простой шуточки. Он представил эту сцену и опустился на линолеум «мечта Декарта», задыхаясь и извиваясь в корчах, словно цыпленок, одолеваемый зевотой. С одной стороны – буфетчица, прямо из деревни – лошадиная голова на коровьем туловище, траурно-креповый корсаж с вырезом скорее в форме W, нежели V, ноги скорее в форме X, нежели О, глаза закрыты от сладкой боли, – высунувшаяся из окошка в зал бара. С другой – крепкий портье, взгромоздившийся на планку для ног своего табурета, сверкая клыками из-под накладных усов и бакенбардов из пены. Затем глоток и – «Происхождение Млечного Пути» Тинторетто.

Этот припадок, гораздо более напоминавший приступ эпилепсии, чем смеха, встревожил Селию. Глядя на то, как он катается по полу в своей единственной пристойной рубашке и манишке, она произвела все необходимые приготовления, вспомнила сцену в том дворе и, как тогда, пришла ему на помощь. Необходимости в этом не было, приступ прошел, его сменила мрачность, как после тяжелой ночи.

Он позволил ей одеть себя. Когда она закончила, он сел в свое кресло и сказал:

– Одному Богу известно теперь, когда я вернусь.

Мгновенно она захотела узнать об этом все. Он и сел для того, чтобы, в свое удовольствие мучая ее, вырвать эту припозднившуюся заботу. Он все еще любил ее настолько, чтобы наслаждаться, вспарывая ей время от времени нутро. Почувствовав себя умиротворенным – что случилось вскоре, – он перестал качаться, поднял руку и сказал:

– Эта работа – твоя вина. Если ничего не состоится, я вернусь нынче же вечером. Если состоится, не знаю, когда я вернусь. Это я и имел в виду, когда сказал, что Богу известно. Если они мне позволят приступить сразу, тем хуже.

– Они? – сказала Селия. – Кто? Приступить к чему?

– Нынче вечером узнаешь, – сказал Мерфи. – А если не нынче вечером, завтра вечером. Или если не завтра вечером, так послезавтра вечером. И так далее. – Он поднялся. – Подбери немножко пальто сзади в талии, – сказал он. – Ужасно, ветер ходит – сплошной сквозняк.

Она как следует придавила пальто у талии. Бесполезно, оно мгновенно снова вспузырилось, как не сохраняющий вмятины дырявый мяч.

– Не держится, – сказала она.

Мерфи вздохнул.

– Второе детство, – сказал он. – Гонится, хватая за штанины.

Он поцеловал ее, на лидийский лад, и направился к двери.

– Мне кажется, ты бросаешь меня.

– Пожалуй, совсем ненадолго, пока ты меня к этому вынуждаешь, – сказал Мерфи.

– Навек и навсегда.

– О нет, – сказал он, – максимум совсем ненадолго. Если б навек и навсегда, я б забрал кресло. – Он пошарил в кармане, желая убедиться, при нем ли Сук. При нем. Он пошел.

Она была слишком не одета, чтобы проводить его до порога, – пришлось довольствоваться тем, что она встала на стул и высунула голову в окно. Она начала недоумевать, отчего он не показывается, когда он вновь вошел в комнату.

– Разве утром не должно было быть никакой казни? – спросил он.

– В воскресенье никогда не бывает, – сказала Селия.

Он в отчаянии хлопнул себя по голове, покачал ею и снова ушел. Он прекрасно знал, что было воскресенье, это непременно должно было быть воскресенье, и все же он продолжал считать это пятницей, днем казни, любви и поста.

Она видела из окна, как он в нерешительности стоял у калитки, опустив голову на распорку плеч, придерживая пальто у талии спереди и сзади, как будто окаменел в разгаре хорнпайпа[60]60
  Матросский танец.


[Закрыть]. Некоторое время спустя он двинулся в сторону Йорк-роуд, но через несколько шагов остановился и стал, прислонившись к решетке и схватившись рукой за шейку зубца ограды у своей головы, в позе человека, опирающегося на посох.

Когда все другие подробности его ухода стерлись у нее в душе, она в самые неожиданные моменты продолжала, хотелось ей того или нет, видеть эту руку, зажавшую зубец решетки, разжимающиеся и сжимающиеся пальцы, над его темной головой.

С шипением он пошел в обратную сторону. Селия подумала, что он возвращается за чем-то, что-то забыл, но нет. Когда он миновал дверь, направляясь в Пентонвилль, она окликнула его и сказала «до свидания». Он не слышал ее. Он шипел.

Его фигура вызвала столько насмешек у ватаги мальчишек, игравших на дороге в футбол, что они прекратили игру. Долго после того, как ее глаза уже потеряли его из виду, она все еще видела его сквозь увеличительное стекло их пародии.

Он не вернулся ни в тот вечер, ни на следующий, ни на следующий. В понедельник мисс Кэрридж спросила, где он.

– Уехал по делам, – сказала Селия.

Во вторник мисс Кэрридж спросила, когда она ожидает его возвращения.

– Со дня на день, – сказала Селия.

В среду мисс Кэрридж получила новую партию образцов и принесла чай.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала Селия.

– С большим удовольствием, – сказала мисс Кэрридж. Возможно, так оно и было. – У вас какие-нибудь неприятности? – сказала мисс Кэрридж, чья отзывчивость не останавливалась ни перед чем, исключая подаяние. – Вам, конечно, лучше знать свои дела, но я слышу, как вы ходите всю вторую половину дня, совсем как старикан, упокой его душу всемогущий Боже, перед тем, как его забрали от нас.

Это поразительное употребление пассивной формы не проистекало из каких-то фаталистических представлений в душе мисс Кэрридж, но из убеждения, которого, по ее понятию, она должна была придерживаться как домовладелица и повторять как можно чаще, что старикан перерезал себе глотку нечаянно.

– О нет, – сказала Селия, – никаких особых неприятностей.

– Ах, что же, у всех у нас свои неприятности, – сказала мисс Кэрридж со вздохом, желая, чтобы ее собственные были не столь сокрушительными.

– Расскажите мне про старика, – сказала Селия.

История, которую могла рассказать мисс Кэрридж, была очень жалостная и нудная. Некоторое оживление внесла в нее ее реконструкция сцены смерти, когда воображение мисс Кэрридж взмыло на крыльях, одолженных ее алчностью.

– Он достает бритву, собираясь побриться, как он это всегда делал, около полудня. – Ложь. Старик брился раз в неделю, и притом ночью, самое последнее, что он делал за день. – Это я знаю точно, потому что нашла на кухонном столе кисточку с выдавленным на нее кремом. – Ложь. – Он идет, чтобы положить тюбик на место, перед тем, как намылиться, идет через всю комнату с бритвой в руке, завинчивая крышку тюбика. Роняет крышку, бросает тюбик на кровать и опускается на пол. Я нашла тюбик на кровати, а крышку под кроватью. – Куча лжи. – Он ползает по полу с открытой бритвой в руке, и вдруг у него начинается приступ нервоза. – Было произнесено по аналогии с «навоза». – Когда он только появился здесь, он сказал мне, что у него в любую минуту может сделаться припадок, в этом году у него уже было два, один во вторник на Масленой неделе, другой – в день ежегодных скачек в Эпсоме. Это вот я знаю. – Все ложь. – Он падает на лицо, под ним бритва, жжжиииггг! – Она подкрепила звукоподражание пантомимой. – Чего еще ждать?

Но Селия не для того натравила мисс Кэрридж на старикана. Вид у нее был довольный, она ждала.

– Что я хочу сказать, – сказала мисс Кэрридж, – и что я сказала следователю, это вот что. Человек не вносит в один день авансом месячную плату за квартиру, а на следующий день кончает с собой. Это неестественно. – Она действительно убедила себя этим доводом. – Так вот, если бы за ним была задолженность, я бы совсем не была уверена!

Селия согласилась, что быть должным мисс Кэрридж за квартиру было бы жутким делом.

– Что сказали на следствии? – сказала Селия.

– Felo-de-se[61]61
  Самоубийство (лат.). – Английский юридический термин.


[Закрыть], – сказала мисс Кэрридж с гневом и презрением, – и ославили комнату на весь Ислингтон. Бог знает, когда я отделаюсь от этого дурного имени. Felo-de-se! Felo-de- в мягкое место.

Совсем как мистер Келли.