Текст книги "Ключ"

Автор книги: Саймон Тойн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

41
Рейс ТК 7121

Мягкий свет и чуть заметно усилившееся отопление в салоне лайнера будто сговорились с монотонным шумом двигателей убаюкать пассажиров рейса ТК 7121. Все авиакомпании использовали один и тот же прием: быстренько накормить пассажиров, потом притушить огни и слегка повысить температуру в салоне. Но Лив опасалась впасть в дремоту. Девушку до ужаса пугало, что ей приснится тот же самый кошмар, а затем она с воплем проснется на высоте девяти тысяч метров над землей. Поэтому она выпила кофе и взяла книгу.

Лив внимательно просматривала ее в поисках любых иллюстраций, где были бы такие же символы, как те, что она записала на руке. Знаки на шумерской цилиндрической печати, из-за которых она и купила эту книгу, были очень похожими, но не совсем такими. Однако Лив надеялась, что в книге отыщутся и другие примеры, еще больше похожие на то слово, которое прозвучало в ее ушах. Пока она не очень ясно представляла, что станет делать, если найдет их и узнает, какому языку они принадлежат, но привычка иметь дело с фактами заставляла девушку искать необходимые факты.

Искомое она обнаружила в середине главы, называвшейся «Утраченные языки».

На этой странице были показаны фрагменты надписей на камнях, найденных в развалинах древних библиотек. Немного ниже, в рамочке, была помещена фотография разбитой таблички. Видна была только ее верхняя часть, всего три наклонных строчки символов. Лив бросились в глаза самые первые. Она вытянула руку рядом со страницей, сравнивая написанное ею с тем, что было на табличке.

Абсолютно то же самое.

Она достала авторучку, аккуратно подчеркнула символы на фото и написала рядом на полях: «Ключ?»

В комментарии под фото говорилось: письмена на табличке представляют древнейшую форму клинописи, что и привлекло внимание Лив к книге. Нашли табличку при раскопках разрушенной библиотеки Ашшурбанипала [46]46
  Ашшурбанипал (Ашшурбанапал) – последний великий царь Ассирии. Правил в середине VII в. до н. э. Его библиотека, обнаруженная археологами в XIX в., – крупнейшая и самая старая из известных библиотек Древнего мира: 25 тыс. глиняных табличек на шести языках, причем в ней осталась лишь небольшая часть фондов – остальное после смерти царя было рассеяно по многочисленным дворцам.


[Закрыть]в современном Ираке, близ города Хилла. Это Лив тоже подчеркнула, потом вернулась к началу главы и стала быстро пробегать глазами текст – не встретится ли еще упоминание об этом языке.

«Древнейшая клинопись – первая известная нам форма письма, предшественница всех современных видов письменности. Иногда называется маланской – по имени народа, который изобрел ее, либо „забытым языком богов“, поскольку древние полагали, что эта письменность была дарована человечеству непосредственно богами. Пользовались ею исключительно верховные жрецы шумеров – для записи наиболее важных событий, считавшихся священными. Это воспрепятствовало распространению данного вида письма и в итоге привело к его исчезновению.

В ходе вторжения эламитов [47]47
  Жители Элама – древнего государства на юго-западе современного Ирана.


[Закрыть]около 2000 г. до н. э. шумерские храмы подверглись разрушению, а жрецы были казнены. Вместе с ними исчез и священный язык, а немногие уцелевшие тексты не поддаются расшифровке: их незначительное количество не позволяет применить метод сравнительного анализа с привлечением уже известных древних языков. Прогрессу в расшифровке препятствует также существующая много веков система скупки и последующего помещения в свои архивы многих образцов древнейшей клинописи Институтом древних рукописей, который находится в Цитадели, в старинном городе Руне».

Несмотря на усиленный подогрев салона, Лив ощутила пробежавший по спине холодок. Даже сейчас, удаляясь от этого города со скоростью тысяча километров в час, она не могла, кажется, спастись от его влияния. Нашла в конце книги указатель и посмотрела «Институт древних рукописей». Ему была посвящена в книге целая глава. Лив открыла эту главу и с жадностью проглотила содержавшуюся там информацию.

«Институт древних рукописей основан монахами Руна в четвертом веке до н. э. Его возникновение совпало по времени с распространением первых систем письма, пришедших из Месопотамии – „Страны, лежащей между двух рек“».

На соседней странице помещалась иллюстрация – современная карта с нанесенными на нее контурами древней Месопотамии. Границы тянулись между реками Тигр и Евфрат через весь Ирак и северную Сирию до юго-восточной Турции и предгорий Тавра, среди которых и поныне стоит Цитадель.

«Первоначально перед Институтом ставилась задача собирать и классифицировать все письменные источники знаний, чтобы их можно было изучать и хранить. Распространено мнение, что эти знания, передаваемые издавна сказителями из уст в уста, были созданы теми, кто жил ближе к временам Творения, – следовательно, был ближе к Богу, – а потому их сохранение рассматривалось как священный религиозный долг.

Однако по мере того как время шло и возникали другие древние цивилизации, последние также пожелали хранить накопленные знания, равно как изучать и переписывать ранее созданные труды. Но известная своей глубокой секретностью, не выдающая никаких тайн Цитадель отказалась предоставить доступ к своим хранилищам.

В ответ возникающие великие цивилизации построили собственные библиотеки; в первую очередь имеются в виду библиотека Ашшурбанипала, царская библиотека в Александрии и Пергамская библиотека [48]48
  Александрийская библиотека, основанная в III в. до н. э. Птолемеем II, считалась крупнейшим в античном мире хранилищем знаний: около 50 000 свитков (античные авторы называли гораздо большие цифры). Была включена в число семи чудес Древнего мира. Библиотека в городе Пергаме (на территории современной Турции), основанная в начале II в. до н. э., содержала, по словам Плутарха, свыше 200 000 свитков.


[Закрыть](см. отд. главы). Длительное время эти библиотеки разрастались и процветали, но с падением создавших их цивилизаций были либо разграблены и разрушены вражескими войсками, либо – по иронии судьбы – их фонды перекочевали в единственную библиотеку, оставшуюся неприкосновенной: великую библиотеку Руна».

Лив перевернула страницу и увидела гравюру восемнадцатого века, изображающую великую библиотеку Цитадели. На рисунке были запечатлены мрачные пещеры и темные подземные туннели, сплошь уставленные полками с книгами и табличками, а между сталагмитами расхаживали монахи с горящими свечами. Они изучали то, что никому другому не было позволено изучать. Под гравюрой приводилась цитата из сочинений некоего доктора Парнезиуса, оксфордского историка восемнадцатого века: «Если все дороги ведут в Рим, то все книги читаются в Руне».

«В наше время, когда музеи разбогатели и вступили в борьбу за обладание всевозможными раритетами, некоторые из них (например, музеи Гуггенхайма и Гетти [49]49
  Имеются в виду: 1) музей Соломона Гуггенхайма – в Нью-Йорке, на Пятой авеню; основан в 1937 г. Имеет несколько филиалов в разных странах от Испании до ОАЭ. Свыше 3 млн посетителей в год; 2) Музей Дж. П. Гетти в Лос-Анджелесе; основан в 1954 г. Основатель, самый богатый на то время человек в мире, завещал своему детищу несколько миллиардов долларов, что дало музею возможность приобретать произведения искусства в огромных количествах.


[Закрыть]) создали свои собственные отделы древних рукописей. Это способствовало расцвету подпольной торговли древними текстами, и такие сокровища, как свитки Мертвого моря [50]50
  Свитки Мертвого моря (Кумранские рукописи) – собрание рукописей на пергаментных или папирусных свитках (около 900 произведений), обнаруженное в 1947–1956 гг. в Палестине – в пещерах Кумран и близ них, на северо-западном берегу Мертвого моря. Содержат библейские тексты и апокрифические сочинения. Создавались между серединой III в. до н. э. и серединой I в. н. э. – предположительно иудеями-сектантами – предшественниками религии, впоследствии получившей название христианства.


[Закрыть], смогли появиться и остаться в научном обращении, вместо того чтобы исчезнуть в подземельях горной крепости Руна. Такого рода открытия обогатили наши представления о далеком прошлом, однако многие древнейшие языки – в частности древнейшая форма клинописи – остаются нерасшифрованными, а написанные на них тексты по-прежнему хранят свои тайны. Единственный способ прочитать их состоит в том, чтобы отыскать ключ».

Лив пристально вгляделась в последнее слово. Случайное совпадение или же предзнаменование? Обычно она не очень верила ни в одно, ни в другое, но сейчас в ее положении не было ничего, что можно назвать «обычным». Она отвлеклась от этого и занялась привычным делом – стала исследовать собранный материал.

Вернувшись к указателю, Лив просмотрела слова на букву «К». Ссылок на слово «ключ» было несколько, и она открыла книгу там, где находилась основная из них.

«Самым известным в истории расшифровки древних языков „ключом“ стал Розеттский камень. [51]51
  Плита, найденная близ города Розетта (Рашид) в Египте во время похода туда войск Наполеона. Текст представляет собой хвалебную надпись в честь царя Птолемея V – на египетском и греческом языках, причем египетский текст написан как древними иероглифами, так и более поздним демотическим письмом. Сопоставление этих трех идентичных текстов позволило французскому ученому Ф. Шампольону приступить в 1822 г. к практической расшифровке иероглифической письменности. Сам камень с 1802 г. хранится в Британском музее.


[Закрыть]К тому времени, как в 1799 году его обнаружила сопровождавшая Наполеона научная экспедиция, умение читать египетские иероглифы было давно утрачено. Камень находился в храме, и высеченная на нем надпись явно предназначалась для того, чтобы ее мог прочитать всякий вошедший туда. Этот текст, выбитый около 196 г. до н. э., то есть в период широкого распространения письменности, был написан на трех наиболее развитых в то время языках: на древнегреческом языке, а также демотическим письмом и египетскими иероглифами. Сопоставление последних с хорошо известным греческим языком позволило проникнуть в смысл двух забытых форм египетской письменности.

С тех пор подобные „ключевые“ камни считаются у изучающих древние языки археологов чем-то вроде святого Грааля. Наиболее упорно они ищут так называемый Звездный камень, или „имаго аструм“ на латыни, упомянутый в истории царских династий Древнего Вавилона как ключ к пониманию всех знаний Древнего мира. Предполагается, что миф о Вавилонской башне отражает реальное событие утраты данного артефакта. С утратой же этого камня мы потеряли возможность понять древнейшие языки. Многие придерживаются мнения, что Звездный камень попал в обширное собрание Института древних рукописей в Руне, а по некоторым предположениям, именно он и является легендарной Священной тайной».

В подстрочном примечании имелась ссылка на иллюстрацию.

Лив перелистала страницы и увидела фото той самой разбитой таблички, на которой были начертаны те же символы, что и у нее на руке. Она снова всмотрелась в них, и после всего прочитанного их скрытый смысл показался ей более зловещим. Ей вдруг захотелось стереть с руки эти знаки, как будто благодаря этому она могла избавиться от заразившего ее безумия.

Лив отстегнула ремень безопасности, положила книгу на сиденье, а сама быстро прошла в туалет в передней части салона, на ходу потирая руку, словно начертанные на ней символы были заразными.

Дик с трудом вытянул ноги, крепко сдавленные жесткими подлокотниками. У него все кости заскрипели, когда он высвободился из мучительного заточения в дешевом кресле второго класса и медленно потянулся, чувствуя, как конечности не без труда занимают привычное положение. Он выпрямился во весь рост, задев макушкой потолок. Девушка, сидевшая далеко впереди, дошла до начала прохода и скрылась в маленьком туалете. Дик двинулся вперед, не дожидаясь, когда вспыхнет красный огонек «Занято».

В полете он размышлял о двух вещах. Во-первых, его интересовало, какую книгу читает девушка, во-вторых, он пытался прикинуть, нельзя ли безнаказанно убить ее прямо в самолете.

В аэропорту он получил сообщение, где говорилось: девушка представляет явную и непосредственную опасность, она подлежит решительной ликвидации.Дик обожал терминологию, похожую на военную: слова имели четкий и ясный смысл, в них не было и намека на уклончивость. Но – вот ирония! – они означали и то, что ему придется выжидать, чтобы выполнить поставленную задачу быстро и результативно. Поэтому пока Дику приходилось ограничиться тем, чтобы найти ответ на первый вопрос, не дававший ему покоя.

Он дошел до пустующего кресла и взглянул на книгу, раскрытую на странице с фотографиями. На одном фото девушка что-то подчеркнула, а на полях сделала запись. Дик задержался, приглядываясь к ее почерку. Изящный, мелкий – под стать ей самой. Он вытащил из кармана телефон и, убедившись, что сосед девушки спит, сфотографировал эту страницу. Запомнил он и название книги, приятно его удивившее. Снова потянулся всем телом: пусть полюбуются, если кто смотрит, – и, вернувшись к своему месту, снова сел, выгнув спину. Со стороны казалось, что он просто разминал ноги. Может быть, когда пробьет час, он сумеет схватить ее в тихом месте, и они успеют поговорить напоследок. Где-нибудь в и-зо-ли-ро-ван-номуголке.

Такая редкость – встретить красивую девушку, которой слова нравятся не меньше, чем ему самому.

42

Аркадиан пешком шел в больницу Давлата Хастенеси, не переставая вспоминать отрывки своего разговора с Габриелем: «Для меня там уже была готова западня. Лив грозит опасность. Моей матери – тоже».

По радио он слышал о новых смертях в больнице и вспоминал теперь, как смотрела на него Катрина всего несколько часов назад, когда он положил ей на постель книгу. Она считала инспектора виновником ареста Габриеля – это читалось в ее взгляде, слышалось в ее молчании. Ему казалось, что женщина смягчится, когда узнает, что ее сын освобожден, хотя она не верила, что полиция сумеет защитить его. А ведь она была права. Поэтому инспектор и шел сейчас по улицам, заваленным обломками и полным растерянных людей, шел подобно кающемуся грешнику. Он хотел попасть в больницу – ему это было просто необходимо. Только так он сможет убедиться, что ни одна улика не осталась незамеченной, не была испорчена или по случайности утрачена. Следствие должно располагать всеми уликами.

Когда он оказался у цели, полиция уже успела отгородить своими рогатками участок улицы, прилегающий к больнице. Единственный оставленный на посту полицейский с трудом сдерживал на удивление большую толпу газетчиков и телевизионных операторов, успевших собраться здесь. Стало ясно, что даже землетрясение не смогло умерить их интерес к тому событию, которое все последние недели прочно занимало главное место в новостях. Аркадиан предъявил и снова спрятал в карман служебное удостоверение, кивком поздоровался с постовым. Тот узнал инспектора и посторонился, пропуская его.

В середине огороженного участка на тротуаре поставили большую квадратную палатку. Внутри она была ярко освещена, лампы работали от переносного генератора. Когда Аркадиан приблизился, откинулась боковая стенка палатки, и наружу вышел один из криминалистов, одетый в одноразовый комбинезон. Это оказался Булут Гюль, старший эксперт криминалистической бригады – один из немногих сотрудников управления, которым Аркадиан безоговорочно доверял.

– А я думал, ты в отпуске, – протянул Булут, кивая на перевязь, поддерживавшую руку инспектора.

– Я тоже так думал. Но мне показалось, что вам здесь может потребоваться рука помощи, а у меня одна еще работает. – Он показал глазами на палатку. – Кто это там?

– Судя по расписанию нарядов, его зовут Назым Сентюрк. – Булут отступил чуть в сторону и приподнял край палатки, чтобы Аркадиан мог заглянуть внутрь. – Прикомандированный. Служебного удостоверения при нем не оказалось, поэтому мы не знаем, из какого он района. Из-за землетрясения все базы данных в управлении либо зависли, либо вообще не отвечают ни на какие запросы. Их, конечно, пытаются наладить, но эта задача не первостепенной важности. Все, кто только может, вышли на улицы, чтобы навести порядок.

Аркадиан, склонив голову набок, старался внимательно рассмотреть потерпевшего. Тот самый дежурный, который записывал в журнал его фамилию, когда инспектор пришел навестить Лив и Катрину. После взрыва в Цитадели на улицах Руна заметно прибавилось полицейских: нужно было успокоить жителей, а бесчисленным туристам придать уверенности в том, что их надежно охраняют. Чтобы справиться с этой задачей, пришлось просить подкрепления из соседних городов и районов, и в рунском управлении замелькало множество незнакомых физиономий. Из их числа и был погибший.

– Где его пистолет?

– Пока не нашли.

– А причина смерти?

– Не могу сказать точно. Думаю, не от падения. Там, наверху, Петерсен – он как раз проверяет. А мне думается, что его здесь связали и что-то ему вкололи. Вот, посмотри на шею – имеется след от укола. Едва тела перевезут в управление, мы проведем анализ на наличие ядов. Только когда это еще будет? Одному Богу известно. В городе царит хаос, все аварийные службы стоят на ушах. Там и газовые трубы кое-где прорвало, и много чего еще. Нам хоть повезло – если надо будет сохранить тела в холоде, больница рядом!

– А где тела других погибших?

– На четвертом этаже еще двое – выжившие после взрыва в Цитадели, хотя теперь вряд ли можно называть их «выжившими».

– С ними та же история? – спросил Аркадиан, внутренне холодея.

– Один труп похож на этот, а другой весь в крови.

– Чей именно?

– Ты же был знаком с женщиной, правда? – сказал Булут, переводя взгляд на инспектора. – Я видел твою фамилию в журнале посетителей. Так вот, вся в крови не она, если тебе так легче.

– Есть конкретные подозреваемые?

– Только один, Габриель Манн.

– Габриель? С чего это вдруг? – не смог скрыть своего удивления Аркадиан.

– Он в бегах.

– Но это не значит, что он убийца.

– Конечно, однако он связан с одной из жертв, а в ее палате мы нашли его отпечатки – в палате, куда он, по идее, не должен был попасть.

Аркадиан припомнил: Габриель прервал разговор сразу после того, как он сказал, что кто-то уже поинтересовался рейсом, которым вылетала Лив. Легко было представить, как Габриель мчится в больницу, чтобы спасти мать, – и не успевает.

– Откуда известно, что это отпечатки Габриеля, если базы данных не работают?

– Их опознал Петерсен. Если уж он говорит, что это отпечатки Габриеля Манна, то сомневаться не приходится, – я ему верю. По крайней мере, на данный момент.

Хенрик Петерсен был в рунском управлении ведущим специалистом по дактилоскопии. С помощью своих кисточек и графитового порошка он творил чудеса, которые не многим были под силу. Он мог обнаружить отпечатки на чем угодно, а память у него была просто фотографическая. Еще не прошло двух недель с того дня, когда он применил свои таланты в городском морге, откуда было похищено тело брата Лив Адамсен. Тогда он и нашел отпечатки пальцев Габриеля. И если сейчас он утверждает, что они имеют дело с такими же отпечатками, то можно быть уверенным, что Габриель действительно побывал здесь.

– Ты не против, если я поднимусь и взгляну?

– Будь моим гостем. – Булут повернулся к ярко освещенной палатке. – А у меня здесь хлопот полон рот.

На пути к входу в подземный гараж Аркадиан оглянулся через плечо и увидел, как за ограждением оживились репортеры. На него нацелилась телекамера, и инспектор поспешно отвернулся, опустил голову и шел так, пока не оказался в тиши подземного гаража.

Спустившись по пандусу, он вынул из кармана телефон. Мобильная связь пока не работала, а ему надо было связаться с Габриелем. Чужие агенты проникли в самое сердце управления полиции – так глубоко, что убийцы чувствуют себя совершенно свободно и в камерах предварительного заключения, и в больничных палатах. Аркадиану было невыносимо думать об этом. Он хотел предупредить Габриеля о том, что над ним теперь тяготеет подозрение в убийстве, да только связаться было невозможно. Оставалось надеяться, что Габриель сам ему позвонит, как только заработает мобильная связь. А пока он, Аркадиан, займется тем, ради чего и пришел: убедится, что место преступления обследовано надлежащим образом, что ничего при этом не упущено из виду. Он сунул телефон в карман и пошел по лестнице на четвертый этаж, чтобы отдать дань уважения женщине, защитить которую он не сумел.

43

Прижимая к груди книгу, переданную матерью, Габриель брел без всякой цели по улицам полуразрушенного города, и слезы оставляли дорожки на его лице, покрытом толстым слоем пыли.

Боль потери остро мучила его, глубоко вгрызаясь в незажившую рану, которую причинила ему гибель отца. Когда погиб Джон Манн, Габриель буквально сгорал от гнева и ярости. Эти чувства бурлили в нем, разжигая злость сначала на убийц, а потом – на самого себя. Габриель чувствовал свою вину, потому что не был рядом с отцом, и в мечтах представлял себе, как все могло пойти по-другому, окажись он именно там. Его душа покрылась глубокими ранами, из которых невидимо выплескивались боль и ярость, окрашивая по-новому всю его последующую жизнь. Все, чему его учили в колледже, вдруг показалось ему пустяковым и ненужным, и он бросил колледж, завербовался в армию. Габриель убеждал себя, что там его научат тому, что нужно, и он получит возможность дать выход своей злости. Ему хотелось вооружиться практическими навыками, которые в дальнейшем помогут расправиться с теми, кто убил отца. Эти навыки оденут его в непроницаемую броню, и, если снова настанет минута опасности, он сможет защитить своих близких.

Минута опасности настала.

На этот раз он был в центре событий.

И оказался не в силах противостоять врагам.

Вся полученная им боевая подготовка не помогла сделать простое дело – защитить и уберечь своих близких. Врагов было много, сильных и неуловимых. Они не выходили на открытый бой с оружием в руках, нет, они скрывались повсюду, использовали как прикрытие веру миллионов, проникали в саму атмосферу города, по которому он сейчас шел, спотыкаясь. Весь город был врагом.

Слепой от горя, Габриель брел наугад, едва переставляя ноги и стараясь только уйти подальше от больницы, не столкнувшись при этом с пожарными бригадами и с любым человеком, одетым в форму.

В конце концов инстинкт самосохранения вывел его на проспект Мелек – широкую, обсаженную деревьями улицу на границе Садового района. Здесь он еще ни разу не был – значит, и его преследователи вряд ли сюда сунутся. Тут жил единственный человек, который знал о Цитадели и ее тайнах больше любого другого, не считая, конечно, обитателей монастыря. И если переданную матерью книгу, которую он сжимал сейчас в руках, можно как-то использовать против Цитадели, эта женщина подскажет ему, как именно.

Габриель считал дома, пока не дошел до нужного. По ступенькам поднялся к входной двери, окинул взглядом улицу, убедился, что посторонних нет, и громко постучал.

Где-то в дальнем конце улицы завывала сирена охранной сигнализации, одна из многих, запущенных землетрясением, однако на эти вызовы никто не спешил. Габриель расслышал шаги за дверью; в прихожей кто-то выдвинул ящик стола. Потом шаги приблизились, в замке повернулся ключ, дверь резко распахнулась, и в лицо Габриеля, освещенное фонариком, глянуло дуло пистолета. Он отвернулся от слепящего света и хотел прикрыть глаза рукой, но тут раздался гулкий голос:

– Габриель! – Пистолет исчез, луч фонарика отвели от его лица, зато стала видна обладательница громкого голоса.

Даже в сумятице землетрясения доктор Мириам Аната была одета безупречно: на ней был обычный деловой костюм в тонкую полоску, а под ним – простая футболка. Аккуратно зачесанные седые волосы, разделенные косым пробором, придавали ей строгий вид, но женщина была явно встревожена. Глядя Мириам в глаза, Габриель почувствовал, как слабеет его воля, и отвернулся, чтобы скрыть свое лицо, исказившееся в гримасе острой душевной боли.

– Что случилось? – спросила хозяйка дома, взяла гостя под руку и провела в комнату.

– Несчастье с Катриной, – с трудом выдавил он. – С моей матерью…

Мириам обняла Габриеля, ласково потрепала по спине, зашептала что-то успокаивающее на ухо, как будто он снова стал ребенком. Это сочувствие растрогало его, тем более что строгая и сдержанная доктор Аната не была склонна к сантиментам. Габриель хотел поблагодарить ее и объяснить, что произошло в больнице, но слова застряли в перехваченном от слез горле.