Текст книги "Ключ"

Автор книги: Саймон Тойн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

36

Габриель поднял голову и посмотрел на здание больницы. Оттуда доносились крики испуганных пациентов, вплетавшиеся в тысячи шумов потрясенного и растерянного города.

Главный корпус был освещен неярким оранжевым светом аварийных ламп, остальные корпуса тонули во тьме. Взгляд Габриеля задержался на черном квадрате, который, как он предположил, был окном палаты Катрины. Если бы мать подошла к окну, тогда бы он знал, что у нее все в порядке. Позади него на улицу свернул автомобиль с включенными на полную мощность фарами. Не сводя глаз с окна на четвертом этаже, Габриель отступил дальше в тень. Машина подъехала ближе и свернула на следующем углу, осветив на мгновение затемненное здание. В эту секунду Габриель успел заметить, что у окна на четвертом этаже кто-то стоит. В такой темноте много не увидишь, но Габриель разглядел белую полоску воротника сутаны, и этого было достаточно, чтобы почувствовать опасность. Конечно, священник мог пройти по палатам, чтобы успокоить больных. Даже неизвестно, кто именно лежит в этой палате. Но Габриель не хотел рисковать. Цитадель уже пыталась заткнуть ему рот, а на Лив сейчас идет охота, это он знал наверняка.

Он рванулся и побежал через заваленную каменными обломками улицу к подземному гаражу, не заботясь больше о своей безопасности: нужно было очень быстро попасть в палату матери.

Проскочив въезд, он стремглав понесся вниз по пандусу. Путь ему освещали лампочки сигнализации, горевшие на всех стоявших в гараже машинах. Габриель толчком распахнул дверь, выскочил на лестницу и помчался наверх, перепрыгивая сразу через три ступеньки. На поворотах он хватался за перила, пользуясь ими для того, чтобы не терять темпа. Ноги уже устали. Много сил забрал у него рывок к больнице, и теперь его подталкивали только ярость и страх. Мысленно Габриель представлял себе сцену, которая могла сейчас разыгрываться в палате Катрины: священник отворачивается от окна и движется к койке. В больнице – полная неразбериха. Расправиться с Катриной будет несложно, никто ничего не услышит. Если священнику захочется, он может и не торопиться – все зависит от того, что привело его в палату.

Габриель добрался до первого этажа и поднялся на площадку, цепляясь руками за перила. Мышцы ног горели, дыхание срывалось. Да первого этажа он домчался за десять секунд, но теперь дело пойдет медленнее. А впереди еще четыре этажа и бросок через переход, ведущий в старый корпус психиатрического отделения. От матери его отделяла по меньшей мере минута бега.

Еще целая минута, а может быть, даже больше.

Слишком много.

37

Из ненадежного убежища в своей постели Катрина Манн смотрела на священника так, будто к ней приближался медведь. Он что-то говорил, но слышала Катрина очень плохо, а от страха у нее звенело в ушах, поэтому разобрать его слов женщина не могла. На лице вошедшего застыло дружелюбное выражение, а вот глаза у него были совсем другими. Возможно, он пытается успокоить ее после землетрясения, хочет убедиться, что ей не стало плохо, – и все же Катрина была сильно напугана.

Она сомневалась в том, что ей хватит сил сопротивляться или выскочить из палаты, если потребуется. Священник выглядел крепким и мускулистым человеком, а она еще не пришла в себя: землетрясение выбило ее, еще толком не выздоровевшую, из колеи. Катрина чувствовала слабость и тошноту. Комната плыла у нее перед глазами, приближающийся священник то попадал в поле зрения, то вдруг исчезал из него. При землетрясении кровать отъехала от стены, и теперь Катрина ощутила резкий толчок – священник снова придвинул кровать к стене. Продолжая говорить, он подошел к изголовью, наклонился и потянулся к чему-то, находившемуся за головой Катрины. Она уловила обрывки его слов: «…Не тревожьтесь. Скоро все закончится…»

Комната перед глазами дрогнула – это священник вытащил из-под головы пациентки подушку.

Голова ее дернулась, и Катрина уставилась на дверь. Она была очень слаба, чтобы бороться, бежать, даже просто позвать на помощь. Она лишь подумала о Габриеле – как горько, если они больше не увидятся! Ей хотелось надеяться, что он придет и найдет дневник, даже если не успеет спасти саму Катрину. Ах, ее прекрасный мальчик, вылитый отец!

И вдруг, словно в ответ на ее желание еще раз увидеть сына, дверь начала тихо открываться.

Ульви поначалу ничего не заметил. Он сосредоточился на шее женщины, раздумывая, задушить ее или просто сломать позвонки? Что будет быстрее?

– Ну, здесь порядок?

Он поднял голову и увидел полицейского.

Ульви охватила ярость. Он рассчитывал, что этот идиот не появится хотя бы до тех пор, пока не включат свет, но жалкий дуралей даже с такой простой задачкой не смог справиться.

– Все прекрасно, – ответил Ульви, возвращая на место подушку, едва не ставшую орудием убийства.

Полицейский смотрел на них, стоя в дверях, и переводил взгляд с женщины на священника.

– Вы проверили, как там у монаха?

– Нет, пока еще не проверял, – сказал Ульви, закипая все сильнее.

Полицейский медленно кивнул, словно ждал именно такого ответа.

– Ну так, может, заглянете к нему?

Ульви испытывал горячее желание перерезать ему глотку и едва сдерживал себя, но в этой палате полицейский, надо признать, имел право распоряжаться. Женщина находилась под арестом, а потому юридически за нее отвечал именно полицейский. Поэтому Ульви подавил вскипевшую злость и, не говоря ни слова, вышел из палаты.

В коридоре, как и прежде, было совсем темно, и пробираться в палату монаха пришлось на ощупь. Дойдя до двери, священник оглянулся. Полицейский стоял у палаты 410, наблюдая за отцом Ульви: его силуэт вырисовывался вдали на фоне слабого света, горевшего в главном корпусе. Что это ему вздумалось именно сейчас превратиться в образцового служаку? Ладно, не важно.

С монахом все равно нужно разобраться. Ульви быстренько покончит с ним, потом вернется и завершит начатое. И если полицейский до тех пор не уйдет из палаты, ему тоже придется умереть. Девушка ушла, и в кармане Ульви оставалось теперь одно лишнее зернышко для четок.

38

Если страх волной окатил Катрину, когда вошел священник, то теперь этот страх ледышкой застрял в сердце.

– У вас все нормально? – спросил ее полицейский, входя в палату и плотно закрывая за собой дверь.

Она кивнула и выдавила слабую улыбку, которую в темноте все равно было не разглядеть.

Без того скудного света, который падал из коридора, в палате стало совсем темно, но Катрина заметила: несмотря на то что при взрыве пострадал ее слух, другие чувства обострились, словно восполняя этот недостаток. Она чувствовала запахи подходившего к ней полицейского – кофе, стиральный порошок, какое-то дезинфицирующее средство. Наверное, оно впиталось в одежду от слишком долгого сидения в коридоре больницы.

Он подошел к окну, и теперь на фоне ночного неба вырисовался его силуэт. Над крышами домов поднялся узкий серпик луны, напомнивший Катрине о тайне, которую она хранила. Она буквально ощущала, как давит на нее эта тайна, – так же, как давила, наверное, и на отца, который столько лет нес это бремя в одиночку. Она почувствовала, как снова колыхнулся воздух: полицейский отошел от окна и оказался у постели, принеся с собой запах дезинфицирующего средства.

– Не внушает мне этот поп доверия, – произнес полицейский, разговаривая как бы сам с собой. – Потому-то я и вернулся – для надежности.

Из темноты вылетела его рука, зажала Катрине нос и рот, не давая дышать и не позволяя издать ни звука. Он был в резиновых хирургических перчатках – от них и шел запах дезинфекции.

Она попыталась вывернуться, но полицейский уже навалился на нее всем телом, пригвоздил коленями к матрасу. Катрина дергала головой, пытаясь освободиться и закричать, позвать на помощь, но рука в резиновой перчатке держала ее крепко.

Он наклонился ближе к Катрине:

– Ш-ш-ш-ш. Тихо!

Повернул ей голову набок, открывая шею, и она ощутила на коже что-то острое и холодное. В ужасе Катрина из последних сил выгнула спину, упираясь в жесткий больничный матрас. Этим движением она оттолкнула от себя нападавшего, его рука соскользнула с ее рта. Ей удалось закричать, выиграть полсекунды, а потом рука снова, еще крепче, зажала ей рот. Полицейский немного сместился, перенеся свой вес на ее руки, чтобы лишить женщину возможности даже пошевелиться.

Он опять повернул ее голову набок, на этот раз грубее, и что-то врезалось в кожу Катрины. Ей вдруг представился вампир, сосущий в темноте ее кровь, и тут она отчетливо поняла, что сейчас умрет.

Катрина в который раз подумала о той тайне, что хранилась в ее мозгу, и о том, что же станет с этой тайной. Полицейский (если он вообще полицейский) понимает, что палата стала местом преступления, значит, в ней изучат каждый сантиметр, чтобы найти улики. Резиновые перчатки говорили о том, что он старается действовать осмотрительно. И если он найдет спрятанную под матрасом книгу, то сомнительно, что кто-нибудь сумеет в будущем прочитать написанное там. Все, что им удалось сделать, все долгие тысячелетия ожидания, когда сбудется пророчество, – все пойдет насмарку.

При мысли о такой несправедливости по щекам ее покатились слезы. Катрина проклинала свою беспомощность, неспособность сопротивляться, однако удача всегда от них отворачивалась. Ей жалко было расставаться с Габриелем, но по ту сторону жизни ее ждали и отец, и Джон. Она снова увидит мужа. Катрина стала уступать неизбежному, и тут почувствовала, как по шее распространяется холод, как будто в ее тело уже стала просачиваться смерть.

Потом дверь палаты резко распахнулась и из темноты к матери бросился Габриель.

39

Габриель кинулся к человеку, фигуру которого увидел на кровати, ударил его в полную силу и отбросил к стене. У противника, плотного и сильного, несомненно, было оружие, но Габриель навалился сверху, получив тем самым крошечное преимущество.

Схватил того за правую руку, в которой, скорее всего, могло быть оружие, врезал локтем в запястье, заставляя противника разжать пальцы. Тот застонал от боли, в темноте что-то звякнуло – слишком легкая вещь, не пистолет. Габриель отпустил его руку, глянул на противника, который оказался не священником, а полицейским. Потянулся к его кобуре, но полицейский успел раньше. Он до половины вытащил пистолет, когда Габриель ухватился за пистолет и одновременно нанес удар головой. Раздался всхлип – крепкие кости лба врезались в хрящи носа. От боли полицейский невольно сжал рукоять пистолета еще сильнее, но выстрела не последовало: пистолет стоял на предохранителе.

Поняв, что пистолет не выстрелит, Габриель удвоил натиск, дергая и выкручивая оружие из руки противника. Снова ударил его головой, услышал очередной стон боли, а кожей лба ощутил льющуюся из носа кровь. Еще один рывок – и пальцы полицейского сорвались с рукояти, пистолет оказался у Габриеля.

Полицейский завопил от боли, растерялся и упал с постели на пол, увлекая Габриеля за собой. Молодой человек врезался головой в стену, был слегка оглушен, а полицейский тем временем брыкался и дергался под ним, пытаясь высвободиться. Пистолет теперь был у Габриеля, но держал он его за ствол. Стрелять было опасно – действие разворачивалось очень быстро, положение борющихся менялось ежесекундно, поэтому он действовал пистолетом как молотком. Первый удар – по касательной – пришелся полицейскому по голове. Потом в бок ему врезался кулак, задев почки и сбив дыхание. Габриель размахнулся еще раз, но полицейский лягнул его и достиг своей цели, попав парню по руке. Пистолет со стуком улетел куда-то в темноту.

Теперь оба оказались безоружными.

Полицейский воспользовался открывшейся возможностью, сумел встать на ноги, перепрыгнул через койку и выскочил из палаты. Габриель устремился вслед за ним, но у двери остановился и, осторожно выглянув в коридор, присел пониже – на тот случай, если у полицейского имеется второй пистолет. Но беспокоиться было не о чем: единственное, о чем тот думал, – это унести отсюда ноги. Габриель увидел, как противник исчез за углом коридора, ведущего в главный корпус. Прикинул, стоит ли преследовать полицейского, и решил этого не делать: Габриель очень устал после бега вверх по лестнице, да и беспокоили его более серьезные вопросы.

Он достал из кармана мобильник, при его свете отыскал на полу пистолет. «Беретта РХ-4» – у полицейских табельное оружие немного другого типа. Взял в руку, проверил предохранитель, сунул себе за пояс. Потом повернулся к неподвижно лежавшей на постели матери. Его больше всего тревожило то, что она молчит. С того момента, когда Габриель ворвался в палату и набросился на душившего ее полицейского, она не произнесла ни слова, даже не пошевелилась.

– Эгей! – окликнул он. – Как дела?

Осветил ее лицо, включив телефон. По лицу Катрины разлилась смертельная бледность, но глаза были открыты.

– Я знала, что ты придешь.

Габриель взял ее за руку. Мать смотрела словно сквозь него.

Он заметил что-то у нее на шее, посветил и присмотрелся. Из маленькой ранки, слишком маленькой для ножа, текла кровь. Неровные края говорили о том, что причинившее ранку орудие выскочило оттуда, когда он свалил полицейского на пол. Габриель посветил вниз и увидел выглядывающий из-под койки шприц. Он поднял шприц, принюхался. Ничем не пахнет. Жидкость внутри была бесцветной, прозрачной. Это может быть что угодно – любое вещество, способное обездвижить взрослого человека. Подняв шприц, он взглянул матери в глаза.

– Он тебе что-то уколол. Надо найти врача и выяснить, что это такое и как можно его нейтрализовать. А ты пока держись изо всех сил, ладно? – Габриель хотел идти, но Катрина схватила его за руку.

– Не уходи, – попросила она. – Слишком поздно. Ты не успеешь никого найти. Я уже чувствую, как оно действует.

В груди Габриеля поднялась холодная ярость. Он понимал, что мать права. Даже если удастся найти врача, очень мало шансов уговорить того сделать срочный анализ на яд, чтобы успеть ввести противоядие. Но и сдаваться он не собирался. Выход должен быть! Он сейчас в больнице, и где-то поблизости есть кто-то или что-то, способное спасти жизнь его матери. Потом он сообразил, что именно. Вложил в руку Катрины пистолет.

– Если снова придет полицейский, или священник, или кто-нибудь еще, чтобы причинить тебе вред, стреляй. А я скоро вернусь. Обещаю.

Он поцеловал мать в лоб и пулей вылетел из палаты.

40

Габриелю было известно, что в основе любого задания лежат два фактора – цель и средство ее достижения.

Первое было ему уже ясно. Надо установить, какой именно яд струится сейчас по жилам матери, а единственный, кто мог ему это сказать, – полицейский. Вторая часть задачи: найти этого полицейского.

Теперь Габриель спешил упредить возможные действия своего противника и успеть куда нужно раньше, чем он. Самые людные места он обойдет, чтобы никто его не увидел, но надо еще покинуть здание прежде, чем снова включат полное освещение. Лифты стояли – значит, спуститься можно только по лестнице, по той самой, по которой поднялся Габриель. Ведет она в поземный гараж – великолепное место для засады. Если только он успеет попасть туда раньше полицейского.

Он прошел по коридору и нырнул в пустую палату. После землетрясения по всему полу были разбросаны инструменты строителей. Габриель углядел в этом беспорядочном нагромождении вещей пару рабочих рукавиц, подобрал их и направился к окну. Оно было забито единственной доской, которая разлетелась от первого же сильного удара ногой.

Его обдало холодом, когда он ступил через подоконник на платформу лесов, замеченных раньше, еще с улицы. Леса дрожали так, будто землетрясение отделило их от здания, но не время было слишком осторожничать.

Габриель отцепил от стойки одну смотанную веревку, перебросил ее через край платформы. В темноте не было видно, но он услышал, как свободный конец шлепнулся на мостовую, пролетев четыре этажа. Другой конец был переброшен через блок и закреплен на платформе. Всем телом Габриель откинулся назад, натягивая веревку и проверяя ее прочность, потом переступил через нее и обмотал под правой ногой, вокруг пояса и под левой рукой.

В спецназе они часами отрабатывали спуск по веревке – со зданий, с вертолета, с моста. Конечно, обычно при этом использовалась страховка и всевозможные приспособления, но Габриелю приходилось спускаться по простой веревке, используя вместо тормоза собственный вес. Не очень удобно, зато эффективно, а сейчас ничего другого у него и не было. Он быстро просунул руки в рукавицы, откинулся, создавая натяжение, и шагнул с платформы.

Как только он стал спускаться, веревка натянулась и заскрипела. Это был грубый нейлоновый шнур, на котором хорошо поднимать ведра с цементом, но не так уж хорошо, когда он врезается тебе в кожу. С нормальным снаряжением он мог бы спуститься на четыре этажа за считанные секунды, но сейчас, при таком темпе, он просто обдерет кожу с обеих ладоней – что в рукавицах, что без них.

Габриель переключился на мысли о полицейском, пытаясь прикинуть, где тот может быть. Наверное, уже на первом этаже. Он продолжал осторожно спускаться, разматывая веревку с пояса с такой скоростью, на какую только отваживался. Наконец почувствовал, что мостовая близко, отпустил веревку и прыгнул с высоты, составляющей метра два, не более. Расчетливо приземлившись на корточки, он затем выпрямился, встряхнулся и дернул за конец веревки – посмотреть, что осталось у него в запасе для дела.

Быстро подойдя к пандусу, который вел в подземный гараж, Габриель обмотал один конец веревки вокруг колонны, поддерживающей механизм, который поднимает и опускает барьер на въезде, а второй взял в руку. Туго натянул веревку от барьера до стены, а сам присел у стены, чтобы из гаража его не было заметно. Все это заняло несколько секунд.

Теперь оставалось только ждать.

Отовсюду долетали звуки города, только что пережившего стихийное бедствие: отдаленные крики, завывание всевозможных сирен. Габриель постарался отключиться от этих шумов и настроиться на один-единственный – топот бегущего человека.

Оба конца веревки он туго обмотал вокруг запястий, чтобы легче было удержать добычу.

Время текло невероятно медленно. Он думал о матери, которая лежит одна в темноте, а яд с каждой секундой распространяется все дальше по ее телу. Единственный шанс на спасение был в том, что делал Габриель, и он лишь молил Бога, чтобы не ошибиться в своих расчетах.

В темноте гаража раздался звук резко распахнувшейся двери, а вслед за тем – буханье ботинок по цементному полу. Топот приближался.

Габриель напрягся, вспоминая в подробностях свой путь, чтобы правильно оценить самый выгодный момент для нападения. Он живо представлял себе полицейского: вот бегущий немного замедляет темп на подъеме пандуса. Прикинул ширину его шага. Подсчитал число шагов до верхней части пандуса.

Три.

Два.

Один.

В поле зрения возникла фигура, и Габриель дернул веревку вверх. Полицейский зацепился за нее ногами, споткнулся и упал – тяжело, ударившись всем телом, и только вовремя протянутые вперед руки спасли его лицо.

Габриель мигом очутился на нем.

Его колени врезались полицейскому в спину, сбив тому дыхание. Схватив противника за волосы, Габриель с силой ткнул его лицом в цементные плиты – быть может, даже чересчур сильно – и с трудом удержался от искушения повторить эту процедуру. В нем бурлил гнев, он ненавидел человека, причинившего вред его матери. Но убить полицейского не значило отомстить ему: сначала нужно получить от него ответы, так необходимые Габриелю.

Он поменял положение и уперся коленом в поясницу противника, нажимая на позвоночник, пока полицейский не потянулся руками назад, чтобы столкнуть его. Тогда Габриель туго связал ему руки веревкой, достал что-то из своего кармана, а губы приблизил к самому уху полицейского.

– Ты там забыл кое-что, – прошептал он и показал своей добыче шприц. – Жить хочешь? – Он воткнул иглу в шею полицейского, намеренно причиняя тому боль, и вдавил стержень до упора. – Скажи мне, что это за яд, и я принесу тебе противоядие.

Полицейский обмяк, утратив всякую волю к борьбе. Габриель перевернул его на спину.

– Скажи, что это такое.

На лице врага изобразились растерянность и страх.

– Алкалоид аконита, – выговорил он. – Билет в один конец. Надеюсь, ты успел попрощаться со своей матушкой.

Габриелю захотелось размозжить этому типу голову о цементный пол гаража, но нельзя было терять ни одной драгоценной секунды. Его глаза скользнули по темному окну на четвертом этаже. Ему хотелось вернуться и посидеть с матерью, взять ее за руку, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Он понимал, что нужно уходить из больницы, пока не включили полное освещение и не обнаружили этого полицейского. Поступить так требовал разум. Но вместо этого Габриель встал на ноги и бросился бегом по пандусу в глубину гаража, к лестнице.

Он потом так и не мог вспомнить, как одолел пять этажей до палаты Катрины. Все его силы ушли на схватку с полицейским, ноги занемели еще после первого броска наверх. Он чувствовал, что адреналин перестает поступать в кровь, что наваливается усталость, заставляя все мышцы дрожать. Но Габриель подгонял себя воспоминанием о том, что сказал напоследок матери: «Я скоро вернусь. Обещаю».

Когда он переступил порог палаты, Катрина подняла пистолет, упирая рукоятку в одеяло – ее рука не могла удержать оружие на весу.

– Это я, – проговорил Габриель, подходя к постели.

Он забрал пистолет и взял мать за руку. Надо было подыскать слова, чтобы объяснить: он потерпел неудачу, помочь ей ничем нельзя. Но Габриель так ничего и не сказал: по ее глазам он понял, что она и так все уже знает.

– Там, под матрасом, – прошептала Катрина, – книга. – Габриель пошарил рукой и нашел книгу. – Она укажет тебе, что делать. Дедушка перед смертью послал ее мне. Теперь я перед смертью передаю ее тебе. Ты поймешь, в чем там дело. Теперь все в твоих руках. Все зависит только от тебя. – Она глубоко вздохнула и захрипела, словно на горле затягивалась петля. – Не дай себя поймать. Прочитай, что здесь написано, и беги. Пусть это знание обратится против них. Так ты им отомстишь.

Она еще раз глубоко вдохнула пересохшим ртом, потом медленно выдохнула. Глаза ее смотрели прямо на Габриеля.

– Джон, – прошептала Катрина, и лицо ее осветилось радостью. – Ты вернулся. Вернулся ко мне.

Габриель подавил волнение, нахлынувшее на него при упоминании имени погибшего отца.

– Я вернулся, – подтвердил он, не споря с тем, что ей привиделось. – Я вернулся к тебе.

– Я скучала по тебе, Джон, – сказала Катрина. Взгляд ее стал блуждающим, голос совсем ослабел. – Меня всегда удивляло, что ты даже не попрощался.

Габриель задумался над тем, что на это ответить, но тут же понял, что ответ больше не требуется. Глаза Катрины по-прежнему были открыты, но уже ничего не видели. Он протянул дрогнувшую руку и пощупал жилку на еще теплой шее.

Сердце не билось. Она была мертва.

Габриель снова почувствовал нарастающую в душе бурю гнева. Вокруг замерцал слабый свет, как будто накал его ярости стал рассеивать ночную тьму. В корпусе включилось аварийное освещение. В бледно-золотистом свете слабеньких ламп мать казалась ему безмятежной и прекрасной; бледное лицо, обрамленное темными волосами, было спокойным, кожа гладкая, без единой морщинки. Ушла та душевная боль, которую она испытывала со дня гибели его отца. Габриель наклонился и поцеловал мать, по его щекам покатились слезы. Он вытер их тыльной стороной ладони.

В коридоре послышался слабый отдаленный шум. Габриель в последний раз посмотрел на мать, повернулся и вышел из палаты, не забыв прихватить книжку.

«Пусть это знание обратится против них», – сказала Катрина.

Время горевать еще будет – когда все закончится. Сейчас наступило время мстить.

Он прошел к стоявшему у стены столику с двумя стульями по бокам – для полицейского и священника. Первый лежал внизу и умирал, если еще не умер. Куда пропал второй, непонятно.

Габриель просмотрел лист с записями и запомнил номера палат, в которые на протяжении дня приходили посетители. Имя Аркадиана было вписано против номера 410 – палаты матери – и 406, где лежала, вероятно, Лив. В списке оставался еще один номер, 400 – палата, где должен лежать последний из Посвященных.

Вытащив из-за пояса пистолет, Габриель двинулся по коридору, на ходу считая палаты. Дверь в палату 400 была приоткрыта. Он подошел к ней и стволом пистолета открыл шире. В палате было темно, но слабый свет из коридора позволил рассмотреть фигуру человека, неподвижно застывшего на койке. По смятым простыням и положению тела можно было предположить, что монах умер не без борьбы, но все же умер, судя по тому количеству крови, которая залила всю верхнюю часть койки и забрызгала пол вокруг.

Габриель услышал в коридоре громкий оживленный разговор – кто-то шел сюда.

«Не дай себя поймать», – сказала ему мать.

Габриель развернулся и бросился навстречу приближающимся голосам, потом нырнул в пустующую палату, и как раз в этот момент из-за угла показалась группа санитаров, направлявшихся в те палаты, где лежали мертвецы.

Габриель снова вылез на площадку лесов и обвязал себя веревкой – ногу, пояс, руку. Город понемногу возвращался к жизни: на улицах зажигались огни – в некоторых районах возобновилась подача электроэнергии. Скоро свет загорится по всему городу, и внизу, на улице, найдут тело полицейского. Габриелю необходимо улизнуть, пока здесь еще темно, пока не улеглась суматоха и пока его самого не одолела горечь невосполнимой потери.

Луна поднялась выше, и вдали на фоне темного неба проступили очертания Цитадели. Сегодня ночью она протянула свои щупальца, но сумела достать ими лишь двоих из той четверки, которую хотела обречь на вечное молчание. Ему удалось избежать такой участи, удалось это и Лив. И Габриель, глядя на вздымавшуюся впереди гору, поклялся, что второй такой возможности Цитадель не получит. Он чувствовал, как давит своими жесткими краями засунутая за пояс книга.

Он отыщет Лив, а потом возьмется за дело и отомстит. Но сейчас ему нужно улизнуть, надо остаться на свободе.

Донесшийся из коридора вопль сообщил ему о том, что санитары обнаружили окровавленные останки монаха. Габриель шагнул с платформы и устремился вниз, в темноту.