Текст книги "Тридцать шестой"

Автор книги: Саша Виленский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Исповедь непризнанного гения,
или
Разоблачение разоблачителя

Они убили меня, чтобы забрать тысячу пятьсот долларов. Этих денег при моем образе жизни хватило бы года на три безбедного существования. Если не пить. Но не пить я не мог. Потому и умер.

Они убили меня, но только я не сразу это понял. Сейчас я догадываюсь, что был обречен с того самого момента, как начал сорить деньгами в пароходном баре, заказывая стакан за стаканом.

Я был обречен, даже если бы, сойдя с палубы, не отправился в ближайший бар, а пошел прямо к друзьям. И даже если бы не пил в этом заведении со всяким сбродом, пока перестал вообще что бы то ни было соображать.

Единственное, чем помогла мне в тот сентябрьский день выпивка, так это тем, что я не помнил, какменя убили.

И пока я корчился от боли в палате Washigton Hospital– то приходя в нестерпимое сознание, то проваливаясь в спасительное небытие, – я бесконечно задавал себе один и тот же вопрос который задавали миллиарды людей до меня и зададут миллиарды после: «Господи, за что?!»

За что, Господи?! – рылся я в памяти, пытаясь понять свою так бездарно заканчивающуюся жизнь. Эту мерзкую, гнусную, но бесконечно счастливую жизнь.

Меня плохо и мало печатали, я всегда нуждался, даже когда еще не пил и работал в солидном уважаемом учреждении. Да только за эту службу платили всего десять долларов в неделю, и на эту несчастную десятку я должен был содержать семью: жену и ее мать.

Жену… Самую любимую женщину, милую мою девочку, светлого моего ангела! Никого и никогда я не любил так остро, так ярко, никогда не испытывал столько сладости от боли и столько боли от счастья. И я же погубил ее, мою маленькую Вирджинию, мою Аннабель Ли, как погубил до этого многих, не задумываясь о том, какие страдания приношу своим близким.

Но ведь и близкие никогда не задумывались о том, на какие страдания обрекают меня. Почему умерла моя мать, оставив меня одного в этом мире, меня, маленького испуганного мальчишку? За что, Господи?

Почему вместо нее меня безрассудно и беззаветно любила моя приемная мать, и так же беззаветно ненавидел приемный отец, владевший миллионами и не оставивший мне ни цента? Конечно, со стороны обывателям все виделось иначе: умудренный отец семейства пытается вразумить эксцентричного юношу. Но если бы вас, рассуждающего о богах и человеках, пишущего мистические стихи и таинственные баллады, вас, чей мозг безупречно выстраивает сюжеты и чья логика неопровержима, – если бы вас насильно засунули в военное училище, где главный предмет – муштра на плацу, где изгоняется любая мысль, кроме приказов и уставных положений, что бы вы сделали? А?

Мне не интересно выполнять ружейные артикулы, не интересно видеть в строю грудь третьего от меня, не интересно строиться в каре и обучаться стрельбе с колена. Мне противны победное хвастовство и отрывистые команды – а ведь именно этому и обучали в Вест-Пойнте, куда меня засунул мой приемный отец, будь он неладен, чертов эгоист. Этот филистер хотел гордиться ладным «сыном»– офицером. Гордиться сыном-поэтом он не желал.

Господи, какие они все убогие!

Всю жизнь тянуться во фрунт перед вышестоящим идиотом– а они все идиоты, те, кто сделал военную карьеру! – это и есть высокое предназначение человека? Да мне гораздо ближе облезлый седой ворон, который вечно сидел на заборе, окружавшем наше заведение, и хитро смотрел на меня, как бы беседуя. Он был единственным существом во всем Вест-Пойнте, с кем я мог говорить на равных.

Как эта святая женщина могла быть женой такого человека? Впрочем, к тому, что она безвременно сошла в могилу, я приложил своими выходками немало сил. Но она хотя бы понимала, что я поэт, а не солдафон.

Я совершил немало дурных поступков в своей жизни, признаю. Впрочем, даже не дурных – гнусных. Никто лучше меня не знает, насколько я отвратителен, когда пьян. Но никто лучше меня не знает, и как мне гадко на душе при этом, и как мне стыдно за то, что я творил.

Но я безнадежно болен двумя распространенными средь тонких душ болезнями: пагубной, непреодолимой страстью к алкоголю и не менее пагубной, непреодолимой страстью к сочинительству.

И не мог существовать без обеих страстей.

Как не мог и без женщин, которых презирал, обижал, губил, – но их любовью и нежностью питалась моя душа, без их тяги к моему нищему гению я не мог бы прожить и минуты.

О, Господи! Если бы издатели, набитые деньгами по самую крышу своих роскошных редакций, любили мои творения хотя бы в десятую долю того, как любили их они – девушки, женщины, зрелые матроны! Я был бы богатейшим из ныне живущих писателей. И если бы меня спросили: что тебе дороже, деньги или успех среди женщин, то я, не задумываясь, выбрал бы эти восторженные. глаза, эти пересохшие от волнения губы, машинально облизываемые языком, эти тонкие пальцы, нервно теребящие шейные платки, – все золото мира можно отдать за это!

А как они умеют прощать! Прощать все: и омерзительные выходки, и грубость, и откровенное презрение. Прощать за талант. Глядя в их нежные лица, я каждый раз убеждался: я – гений! Тем сладострастней было измываться над ними.

Лишь одна женщина владела мной безраздельно – моя Вирджиния, моя Аннабель Ли, моя сестра по крови и по судьбе, моя жена по призванию и жизни.

Но я погубил и ее. Погубил нищетой, погубил тем, что пропивал крохи, какие зарабатывал: она, больная чахоткой, неделями голодала, окончательно разрушая свое здоровье, на которое, в отличие от портвейна, никогда не было денег.

За это, Господи?

За это я прожил жизнь в нужде и пьянстве? Но ведь жил-то я настоящей жизнью, истинными чувствами, искренними страстями! Это ж не счастье? Я написал несколько рассказов, которые с полным правом могу признать гениальными, не говоря уж о стихах. Таких до меня никто не писал. Может, напишут после, но вряд ли. Я прожил жизнь гения, счастливого своими несчастьями, я жил внутри себя так полно, так насыщенно, как не жил ни один из этих обывателей с набитыми желудками и кошельками, хоть и дожили они до глубокой старости, а не до сорока лет, как я.

Нет, не за это.

Тогда за страшный грех своей любви?

Ей едва исполнилось двенадцать, когда она поняла, что любит несчастного поэта, своего кузена, сына брата ее матери, старше нее на целых четырнадцать лет. Да-да, мне было двадцать шесть, еще сохранялась офицерская выправка Вест-Пойнта, я был любим женщинами, многими женщинами.

Все девочки-подростки влюбляются в кузенов.

Так беспечно считал я, ловя ее взгляды, видя пунцовый блеск щек, внезапно сменявшийся бледностью, и слушая сбивчивую девичью речь, – да, тогда я снисходительно замечал, что сестренка-то, кажется, влюблена!

В ту пору я жил в их доме, на их средства, составляемые из бесконечного шитья моей тетки и нищенской пенсии за ее мужа. И как же все мы были счастливы, когда меня приняли на постоянную работу в «Литературный курьер Юга». И я, уже отмеченный литературной премией, должен был радоваться поденной работу журналиста?!

Единственной отрадой в этом сером мире была моя Вирджиния.

Как умна, нежна, тонка была она! Как интересно было мне с ней, несмотря на разницу в возрасте! Как она меня понимала!

Она не была красива в общепринятом смысле, моя Вирджиния, но не было души прекрасней. Маленькая девочка была мудрее взрослых и опытных женщин, и пусть потом это чувство назовут греховным, преступным, пусть с ненавистью отворачиваются от меня те, кто ничего не понимает в истинной любви.

Как робко впервые соприкоснулись наши губы, как неумело утыкалась она в мое лицо, пытаясь неловкими поцелуями выразить свою необъятную нежность… Как удивленно вскрикнула, когда я впервые вошел в нее, раздвигая тугую кожу, покрытую забавно торчащими волосками. И этот упоительный миг, когда ее неловкое тело с тонкой сеткой ребер под мягкой скользящей кожей, с крупинками бледно-розовых сосков, впервые содрогнулось и удивленно выгнулось от непонятного и щемящего наслаждения! И этот шепот: «Я была бы готова умереть сейчас!..»

Вот она и умерла. Ушла, дав мне всего лишь десять лет счастья. Счастья, которое ей не было дано пережить. Этой смертью она вернула меня в непроницаемый мрак ужаса, щедро политого дешевым алкоголем. Почему ты бросила меня в этом мире одного, хотя клялась быть со мной вечно и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас? И она нас разлучила, чтобы соединить вновь теперь, когда они убили меня.

За это ты покарал меня, Господи? Пусть я согрешил пред тобой, но чем провинилась она?

Нет, не за это мучительное счастье мне была дарована мучительная смерть, не за это.

Но за что?!

Глупые люди. Страшатся красной смерти, бездонного колодца и острого маятника, холодеют от страха, представляя, какою быть замурованным в склепе с бочонком крепкого хереса, дрожат от ужаса при мысли о глупом орангутанге, носящемся по улицам, и не боятся того, что хуже всего – неизвестности, безответного вопроса: «За что?!»

Но есть ли ответ на этот вопрос?

Тогда, пятнадцать лет назад, я, молодой и амбициозный репортер «Литературного курьера Юга», судорожно искал тему для сенсационного репортажа. И случайно набрел на интересное объявление:

Выставка Мельцеля

Масонский зал

17 мая 1834 года —

Оригинальный автоматический

Игрок в шахматы!

Открыт фон Кемпеленом, усовершенствован Дж. Мельцелем.

Представление – каждый вечер!

Двери открываются в 7:30, сеанс – в 8:00!

И я отправился туда.

Ну что сказать? Впечатлило. Даже очень.

Открылся занавес, и на сцену выкатили странный механизм: одетый в турецкий балахон манекен, сидящий со скрещенными ногами за большим сундуком на колесиках. Вслед за этим странным механизмом появился невысокий толстячок в сопровождении весьма любопытной дамы. Весьма любопытной. Внешне она была более чем миловидна, на округлом лице выделялись большие глаза с громадными махровыми ресницами, казавшимися искусственными, но как могут быть искусственными ресницы?!

Однако вот что неприятно поражало: взгляд этой невысокой красивой женщины. Острый, проникающий до самого вашего нутра, прожигающий насквозь. Это были холодные глаза, которые могли вызывать ужас, несмотря на всю красоту.

Толстячок заговорил со смешным немецким акцентом:

– Увашшаемые дамы и господа! Сегодня, как и кашшдый вечер, мы демонстрир-руем удиффительное чшудо техники, созданное руками аффстрийского меканикуса Вольфганга фон Кемпелена, – турецкий игрок в шахматы!

Последние слова он выкрикнул, как будто подразумевая овацию. Кое-где в зале раздались неуверенные хлопки.

– Мастер фон Кемпелен завещал этот уникальный автомат мне, Иоганну Непомуку Мельцелю, своему верному ученику и последователю, который усовершенствовал это чудо технического гения и довел его до совершенства, далее которого двигаться уже некуда. Этот турок умеет мыслить, леди и джентльмены! – снова почти прокричал он, отрепетированным жестом ткнув в сторону невозмутимой куклы.

В зале еще немного похлопали.

– Мой ассистент и любимая жена, – галантно представил даму Мельцель. – Натали Мельцель!

Дама сделала что-то вроде книксена. Немцы, такие чопорные немцы. Толстяк наклонился и что-то шепнул ей на ухо. Госпожа Мельцель улыбнулась, кивнула и, спустившись со сцены, села на специально приготовленное место в первом ряду.

– Натали будет сидеть здесь все время представления, – весело объявил коротышка. – А то ходят слухи, что именно она сидит внутри этого автомата и обыгрывает в шахматы самых лучших игроков мира.

Он расхохотался, несколько осторожных смешков раздалось и в зале.

– Как и всегда, перед тем как вы, леди и джентльмены, начнете играть с великим турком, – последовал новый жест в сторону деревянного шахматиста, – я с гордостью продемонстрирую вам внутреннюю часть моего аппарата, дабы вы убедились лично, что никакого подвоха, никакого шахматного гения внутри нет, а только турецкий гений снаружи.

Он начал поочередно открывать ящички и дверцы, показывая какие-то бесчисленные шестеренки, колесики, шкивы, рычаги и ремни, которые приводили в действие куклу. Действительно, внутренность сундучка была так плотно забита, что оставалось непонятным, как можно туда вместить человека, пусть даже и карлика.

А потом началась игра.

И это было поразительно. Странно. Нет, даже страшно.

Первым вызов принял хорошо одетый джентльмен, который сел перед автоматом так, чтобы не заслонять его от публики, и турок сделал первый ход.

В тишине было хорошо слышно, как работает машина, как вращаются все те шестеренки и ремни, которые мы только что наблюдали. За несколько минут все было кончено. Выиграв партию, турок победоносно помотал головой, самодовольно оглядел публику и вновь застыл. Застыл и хорошо одетый джентльмен, с недоумением вглядываясь в позицию, а в наступившей тишине раздался громкий смех красавицы Натали.

Мои расходы возвращала редакция, и потому, несмотря на то что билеты в балаган стоили недешево, мне удалось сводить на это потрясающее представление и Вирджинию. Она была поражена не меньше меня, даже больше. Оно и понятно, она и в шахматы-то толком играть не умела, мне пришлось объяснить ей, в чем суть этой великолепной игры.

Теперь мы ходили вдвоем почти на каждое представление. Вирджиния смеялась и хлопала в ладоши, наслаждаясь безусловными и однозначными победами деревянного турка, а я наслаждался тем, как радуется моя девочка, и постоянно размышлял, в чем же секрет этого надувательства.

В том, что это надувательство, я не сомневался.

Сценарий представления всегда был один и тот же: на сцену вывозили аппарат, Мельцель представлял жену и отправлял ее в зал, демонстрировал машинные потроха, расставлял фигуры и вызывал желающих сразиться. Желающих было много, кое-кто подходил не по разу, но неизбежно проигрывал кукле в тюрбане.

И это было непонятно.

По ночам, когда моя девочка засыпала, переполненная впечатлениями от представления и умиротворенная страстной любовью, я отправлялся в другую комнату, наливал себе стаканчик-другой кукурузного самогона и размышлял. Не может быть, чтобы автомат обыгрывал любого игрока, просто не может быть. Шахматы – не самая простая игра, не может быть, чтобы шестеренки и рычаги могли просчитывать все варианты, я уж не говорю про то, чтобы думать на несколько ходов вперед, ведь именно этим и отличается мозг шахматиста от обычной механики. Человек может рассчитать и предвидеть варианты событий, машина может только рассчитать.

Значит, здесь какой-то подвох.

Но, как показывает практика, самые хитрые уловки – они же самые примитивные, как правило. Разгадка тайны подразумевает наиболее простой вариант. Когда понимаешь это, то проще простого писать детективные рассказы с лихо закрученным сюжетом. Достаточно придумать преступлению простое объяснение, обставить его таинственным антуражем – и читатель не сможет оторваться от произведения, разве что останется легкое разочарование в конце, но это уже не страшно. Пусть почувствует себя умнее автора, это только полезно.

Впрочем, вернемся к турку.

В этом деле самым простым объяснением является спрятанный внутри сундучка мощный шахматист. Так я начал писать первый из серии очерков, которые стали сенсацией в нашем «Литературном курьере». А всего-то простая логика. Логические рассуждения, и более ничего.

Мельцель всегда демонстрирует внутренности машины в строго определенном порядке. И порядок этот неизменен. Ни разу не было, чтобы после ящичка А он показал ящичек С, а не В. Что говорит нам логика? Что согласно этому порядку внутри мог перемещаться человек, заранее договорившийся о подобной системе с Мельцелем.

Далее. В шахматной партии любой последующий ход обычно не определен. Все зависит от решения самих игроков. Поэтому, даже признав, что действия автомата продиктованы шестеренками, следует тут же признать, что эти действия должны и нарушаться в соответствии с непредсказуемой волей соперника. А этого не происходит. Механизм может реагировать на изменение ситуации, но не может просчитать все ее изменения, кроме уже заложенных в нем механиком. Как быть, если соперник сделает неожиданный ход? Как может машина предусмотреть все неожиданные, нелогичные ходы в мире?

Но предположим, Кремпелен (ах, простите, фон Кремпелен – немцы столь чувствительны к титулам!) и Мельцель действительно гении и просчитали абсолютно все варианты в мире. Это невозможно, но ради чистоты эксперимента – предположим.

Однако и тогда не складывается, и вновь исключительно из-за логики. Действия любого механизма основываются на принципе регулярности. Все должно быть одинаково ровно, думать железо не умеет. А вот реакция турка на ход противника никогда не была регулярной. Иногда он играл быстро, а иногда подолгу задумывался. Если бы в него были заложены абсолютно все варианты, то и выбирать из них ему приходилось бы с одинаковой скоростью. Но скорость-то была разной! А это характерно как раз для человека.

Успех моих разоблачений был оглушительным.

Прежде всего из-за слабости человеческой: ведь проиграть сильнейшему шахматисту гораздо менее обидно, чем проиграть бездушному металлу. «А-а-а! – воскликнули обыватели. – Так там сидел чемпион! Ну тогда понятно, почему он меня обставил!»

Кроме того, в моих статьях, как и в моих рассказах, всегда присутствовал элемент детективного расследования. Каждый читатель отождествлял себя с криминалистом, с Видоком, идущим по следу мошенника. И это льстило читателю, заставляя с нетерпением ожидать следующего номера «Курьера», чтобы вновь погрузиться в мир расследования.

Тираж вырос, редактор был доволен и даже выплатил мне премию (которую я тайком от Вирджинии оставил в любимом пабе), со мной раскланивались на улице уважаемые люди, и я гордился собой, раскрывшим тайну, которую до меня никто не сумел раскрыть.

В масонский зал выставки перестал валить народ: с достойным партнером можно сразиться за шахматной доской и дома, вооружившись стаканчиком ароматного виски да порцией хорошего табачку. При этом совершенно бесплатно. Мельцель как-то сник, даже осунулся, и я был неприятно поражен, столкнувшись с ним однажды у здания мэрии.

Но настоящей причиной моего шока стал не австрияк, казавшийся мне стариком (сейчас я понимаю, что он был ровесником меня сегодняшнего). Шоком для меня стала его французская спутница. Она окинула меня одним-единственным взглядом, только один раз посмотрела мне прямо в глаза, и этот взор я не могу забыть даже сейчас, даже отправившись в мир иной, я вспоминаю о нем, но мне и здесь становится жутко. Смертельный холод пронизывает меня, как пронизывал он героев моих рассказов, обреченных на вечный мучительный ужас.

Жизни моей не стало с того момента. На самом деле я умер тогда, а не сейчас, ибо не было в моей жизни больше ни счастья, ни успеха. Была только Вирджиния, которую вскоре забрал у меня острый, пронзительный взгляд француженки Натали. Я знал, что это она, просто знал. И наверное, так было лучше для нас обоих, ибо не стало у моей девочки с той поры ни любящего мужа, ни брата, а лишь пропитанный алкоголем монстр, жалкий неудачник, которого не интересовало ничего, кроме чистых листов бумаги, пера с чернильницей да початой бутылки дешевого пойла для пущего вдохновения. И тот, кого она боготворила, мог без размышлений бросить ее, пока она захлебывалась хлещущей горлом кровью, и умчаться на ничего не обещающую встречу с издателем в Нью-Йорк, потратив на билет все деньги, что откладывались на лекарства.

Именно тогда я окончательно уверовал в то, что я гений, и именно тогда навсегда перестал существовать человек по имени Эдгар Аллан По.

Но встречу ли я здесь мою Аннабель Ли? Или пронзительные глаза француженки навеки разлучат нас и в этом мире?

* * *

Интересно, она вообще никогда не спит? Только тихо выполз я из постели и отправился на кухню, чтобы попить водички, покурить в одиночестве и подумать о своей судьбе, как она приподнялась на локте и внимательно посмотрела мне в спину. Ага, именно так я и почувствовал: смотрит мне в спину. Но все равно вышел из спальни на цыпочках, мол, считаю, что спишь, не хочу будить, я по-прежнему такой же нежный.

А подумать было о чем.

Я все же до сих пор так и не верил в то, что это вообще происходит и происходит именно со мной. Хотя все факты говорили об обратном. Подведем итог.

Деньги на счету совершенно реальные, выползли из банкомата в руки как родные и в чудовищном количестве. Значит, кто-то положил мне на счет семизначную сумму. Охренеть.

Девушка Наташа никогда и ничего не ест и не пьет. Правда, курит, утверждая, что недавно пристрастилась к этому занятию. Очень много знает, рассуждает о фактах, как будто они действительно происходили при ее участии, на сумасшедшую не похожа, причинно-следственные связи прослеживает четко, но как-то очень по-своему. Еще трахается фантастически, сама при этом получает нескрываемое удовольствие. Не симулирует, как это принято говорить.

И ведь чувствует она меня не только в постели. Она ведет себя как жена, с которой прожили лет пятьдесят, настолько она меня хорошо знает. Кофе в стеклянном стакане, чтение мыслей с полуслова, понимание того, что мне надо в каждую конкретную минуту.

Вот что бы сделала любая другая на ее месте сейчас? Простонала бы как будто сквозь сон: «Ты куда, а? Полежи со мной!», и это тоже нормально. А тут, как говорится, прожгла глазами две дырки в спине – и ни слова, ни полслова. Понимает, что мне надо разобраться самому.

С одной стороны, хорошо. С другой – как-то непонятно. Алгоритм нарушен.

Но в том-то и дело, что с ней нарушены все алгоритмы. В разговоре постоянно чувствуешь себя ведомым, да и вообще с ней постоянно чувствуешь себя ведомым. Никак не удается вести разговор в том русле, в котором хотелось бы мне, каждый раз приходится идти за ней и слушать ее истории. Истории, надо сказать, крайне интересные и познавательные, но хотелось бы услышать прямым текстом, без иносказаний.

Неужели вся эта мистика – правда? Все эти ламед-вавники, ангелы-демоны, превращения и путешествия во времени? Или это плод больной фантазии? Вот только, если это фантазия, то – чья? Как это у китайцев? «Однажды Чжуанцзы приснилось, что он – бабочка. Он порхал, наслаждаясь, и когда проснулся, то очень удивился тому, что он – Чжуанцзы, и никак не мог понять: снилось ли Чжуанцзы, что он – бабочка, или бабочке снится, что она – Чжуанцзы».

Мне всегда казалось, что это красивый парадокс в китайском стиле, но, оказывается, это вполне реальная штука. Во всяком случае, я бы не удивился сейчас, если бы мне сказали, что все происходящее снится какому-то Чжуанцзы, а я всего-навсего персонаж его сна.

Но все это слишком сложно, чтобы быть правдой. Как говорится, «для цирка это слишком тонко». Обычно вещи намного проще, чем мы пытаемся себе представить. И самое простое объяснение в большинстве случаев самое реальное.

А что есть в данном случае «простое объяснение»? Вот как раз это-то я уловить и не могу.

Вернемся к началу.

Итак, вариант первый, наиболее реалистический. Это сумасшествие, шизофрения, бред, голоса. Следствие шока от подлой измены жены. Необходимо показаться врачу, получить антидепрессанты какие-нибудь, или как они там называются. Транквилизаторы? Пройти курс лечения, и все пройдет.

Или не пройдет, и тогда я окончательно и бесповоротно останусь умалишенным навсегда и сдохну в полном одиночестве в клинике, свято уверенный, что царствую на вилле, напичканной электроникой (далась мне эта вилла!).

Вариант второй, реальный. Сумасшедшая девушка Наташа, обчитавшись оккультной литературы и умных книжек, очень убедительно парит мне мозг. А я поддаюсь ее сумасшедшему напору и сам тихо двигаюсь умом, ослабленным после подлой измены. (Самое забавное, что всего через день после известия об уходе жены, которое я воспринял так болезненно, я ее совершенно забыл и вообще не вспоминаю. И не ощущаю никакой боли. Странно. Кажется, в психологии (или психиатрии?) это называется «замещение»?.. Или как там она только что рассказывала?)

При этом ни один вариант не объясняет ее уникального знания неких интимных моментов моей биографии вроде пресловутой Ленки Воробьевой. Откуда? Нет, правда?! Подготовленная Ленкой страшная месть «через года, через века»? Бред. Да и зачем Ленке, скорее всего благополучно вышедшей замуж матери скольких-нибудь там детей, мстить случайному эпизоду своей сексуальной биографии? Или она мстит всем бывшим любовникам? Не, бред.

И самое главное: ни один из этих вариантов не объясняет появления на моем счету гигантской суммы. Возможно, семизначная сумма на мониторе банкомата – галлюцинация, но количество выданных купюр и платиновая карточка – абсолютная реальность. Я даже тихо прошел в комнату и проверил кошелек. Точно, деньги на месте, карточка – тоже. В прах не превратились и в пыль не рассыпались.

Вот ведь в чем закавыка.

Единственное объяснение: Наташа сумасшедшая миллиардерша, которая зачем-то перевела на мой счет (откуда она про него знала?) несколько миллионов и заранее заказала платиновую карту. Тогда возникает резонный вопрос: зачем? Нет, правда, зачем? Узнала заранее, как жена сообщит мне о том, что уходит к Ави, и решила меня заарканить, поразив дивными историями и богатством? Вот чтобы так серьезно считать, точно надо быть сумасшедшим.

Как ни смешно, но единственное реальное объяснение – самое нереальное. Получается, что мистика – это не мистика, а явная явь. Но этого не может быть.

Тупик.

– Дурак ты!

А я и не заметил, как она вошла, и даже вздрогнул от неожиданности. Обнаженная девушка, завернутая в цветастую простынку, – невероятно эротичное зрелище, это понимал даже я, занимающийся все это время сексом с собственным мозгом. Наташа села, подоткнув простынку под попку, чтобы не касаться нежной кожей липкого пластика табуретки.

– Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь?

– Крокодила Гену? – попытался сострить я. – «Чебуреки, Чебоксары, нет Чебурашки»?

– He-а. Одного древнего копта, египтянина Антония. Я с ним билась тридцать лет. И ничего не добилась. Он так и не поверил.

– Искушение святого Антония – это про него?

– Ага.

– То есть опять же это ты была дьяволом, который его искушал?

Она зевнула:

– Александр! Вы несносны! Опять за старое? Я, между прочим, многих праведников «искушала». А кое-кому приносила «благую весть», и тогда меня называли ангелом.

– Это я уже понял, это ты мне как раз хорошо объяснила. Но сама посуди, как могу я, взрослый разумный человек двадцать первого столетия, поверить во всю эту мракобесную ахинею?

– Так и не верь. Делай, что хочется, требуй всяческих чудес и исполнения причудливых желаний – и не верь. Это на здоровье. Самое забавное во всей этой ситуации заключается в том, что будешь ты верить мне или не будешь – ничего от этого не изменится, потому что происходящее не зависит ни от тебя, ни от меня. Просто в одном случае у меня работы будет побольше, а в другом – поменьше. Вернее, даже не то что «поменьше», работы-то у меня будет столько же, но будет она совершенно другого рода.