Текст книги "Тридцать шестой"

Автор книги: Саша Виленский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

А тем же вечером за нами пришли.

Какой-то стряпчий из магистрата да два епископских охранника из швейцарцев. Здоровые такие, я как их увидел, сразу понял: сейчас что-то будет. Ну, меч-то у меня всегда под рукой, кинжал я к поясу приладил, ежели с двоими надо будет драться – незаменимая вещь.

Но все пошло как-то не так.

Хозяин как с Еленой пришел, так сразу же заперся у себя в спальне, и не было их не видно и не слышно.

Тут эти и явились.

Встречать их вышел доктор Теодор.

– Что вам угодно, господа?

– Нам угодно видеть господина Генриха Корнелиуса.

– По какому поводу, осмелюсь спросить?

– Об этом мы сообщим ему самому. Осмелюсь в свою очередь: а кем уважаемый господин приходится Генриху Корнелиусу?

– Мы в дальнем родстве. Иоганн, – обратился ко мне куманек, – сходи, позови Генриха, – и при этом так подмигнул, шельма, что мне все стало понятно.

Я поднялся к хозяину в спальню и осторожно постучал.

– Хозяин! Пора уходить! Там пришли из магистрата, похоже, за вами…

Дверь распахнулась, мастер Генрих просовывая руку в рукав камзола, поинтересовался:

– Теодор с ними?

– С ними.

– Пойдем.

Нет, не любил я «куманька», но должен признать, что позицию он занял грамотную. Гостей впустил в нашу узкую прихожую, а сам так встал, что путь в комнаты и перегородил. Теперь, случись драка, все будет решать не сила, а ловкость: развернуться в узком коридоре им будет негде. Если в силе мы швейцарцам, безусловно, проигрывали, то в ловкости могли посоревноваться.

– Ты готов, Генрих? – не оборачиваясь, спросил доктор Теодор.

– Да, – решительно ответил тот.

Ну эти ситуации мне знакомы. Но только я положил ладонь на рукоять меча, как дважды раздался короткий свист, как будто ребенок прутиком воздух рассек, и оба швейцарца тихо сползли на пол. А доктор Теодор уже прижал острие своей шпаги к кадыку стряпчего. Тот только хрипел от ужаса и смотрел на куманька широко раскрытыми глазами, боясь пошевелиться. А клинок потихоньку натягивал кожу на шее…

Я повоевал на своем веку и во всяких передрягах побывал. И я рубил, и меня рубили. И с двумя приходилось биться, да так, что только поворачивайся. Но такого я никогда не видел. Ведь секунды не прошло, как наш куманек выхватил шпагу и полоснул острием ее по шеям здоровенных швейцарцев – что одного, что другого. Да так ловко, что никто и охнуть не успел. Только сползли и уселись с недоуменными рожами на полу, захлебываясь собственной кровью. А швейцарцев таких встречал я в разных переделках, вояки они – только берегись, врасплох не застанешь. Но доктор-то наш! Видал я быстрых, но такого… «Ох, что-то тут нечисто», – подумалось мне, а доктор Теодор покачал головой и сказал магистратскому:

– Извините, уважаемый, но вы нам не оставили выбора. Лично к вам я не имею никаких претензий, просто так получилось. – И мгновенно проколол ему горло.

– Уходим!

– Как уходим? – закричал я. – А вещи? Одежда? А дом? А Елена, чтоб она пропала, Прекрасная?! И куда мы уйдем?

Куманек внимательно посмотрел на меня, так что у меня сердце остановилось и стало сначала жарко, а потом очень холодно:

– Уходим, Иоганн. Нам пора!

И мы ушли.

Давайте, ваша милость, по стаканчику глинтвейна, да с настоечкой, а?! А то, я смотрю, вам не по себе, так что можете представить, каково было старому Иоганну тогда. Но есть у нас хорошее лекарство от страха, скорби и страстей. Будьте здоровы!

А Елена испарилась. Как и не было. Ну и бог с ней, она мне не понравилась, мне больше дамы в теле нравятся, вроде наших крестьянок. И толку от них больше, чем от этих господских, но это, как говаривал мой хозяин, дело вкуса.

Долго ли, коротко ли, но добрались мы до славного города Виттенберга. Мастер Генрих знал, что там есть отличный университет, и хотел в нем преподавать. На подходе к городским воротам он неожиданно сказал мне:

– Знаешь, дружище, – у меня прямо слезы навернулись, никогда раньше он меня так не называл, – здесь, в Виттенберге, начнется наша новая жизнь. И я хочу взять новое имя. Твое имя. Ты как был, так и останешься добрым старым Гансом Бределем, а я назовусь Иоганн Георг Фауст. Даже так: доктор Иоганн Георг Фауст. Идет?

Да что там «идет»! Человек мне жизнь спас, из дерьма – уж простите, но иначе не скажешь – вытащил, достойную жизнь устроил, а я ему имя пожалею? Лишь бы было хорошо вам, доктор Фауст! Носите на здоровье!

В Виттенберге доктор Фауст со студиозусами был не в пример более спокойным, чем в родном нашем Кройцнахе. Епископские ищейки рыскали в поисках Генриха Корнелиуса Агриппы, а Иоганн Георг Фауст, не таясь, преподавал в университете любимые науки: астрологию, алхимию, философию да тайное иудейское учение о чудесах – каббалу.

Великого ума был муж, храни его Господь на небесах. Давайте-ка, ваша милость, за помин его грешной души! Хороший был человек.

А куманек наш пропал, как и не было. Еще до Виттенберга. Вместо него прибился к нам черный пес, пудель вроде. Ну, доктор Фауст сказал, что пудель – значит пудель. Характера премерзейшего и липучий, что твой Теодор Вилеар-Фаланд, но все ж тварь божья. Охранял опять же. Стоило кому только косо взглянуть на нашего доктора, как пудель этот обнажал клыки и рычал. Негромко, но так, что сразу было ясно: этот долго тянуть не будет, сразу в горло вцепится.

Меня он признавал, поскольку я его кормил да вычесывал ему репьи. А вот за доктором ходил как пришитый и смотрел на него внимательно, не моргая. Даже в университет за ним таскался и ждал у порога, сколько бы часов это ни заняло.

Но, как все в нашем рассказе, и это кончилось.

Доктор Иоганн Георг Фауст, хоть и был уже в годах, влюбился и собрался жениться.

Девушка она была хорошая, опять же не в моем вкусе – тощая, рыжая, – но не мне ж на ней жениться. Семья у нее очень приличная была. Отец – купец, обеспеченный, вальяжный такой мужчина, с круглым животиком, как у беременных. Питался, значит, хорошо. И мать – женщина крупная, в теле. В кого эта Гретхен такая тощая (доктор говорил: «стройная») – непонятно.

Ну, опять скажу: не мое это дело.

Так они ходили-ходили друг к другу в гости, пару раз застал я их целующимися в темном углу, смотрела она на него – лучшего и не пожелать, хоть он ей – между нами, ваша милость, – в отцы годился.

Дошло дело до свадьбы. Гретхен платье шьет, а доктор наш Фауст вдруг мрачнеть начал, все мрачнее и мрачнее становился. Сидит вечерами у камина с верным псом, все его почесывает да губами шевелит, будто разговаривает. Спросил я его, мол, ваша милость, что происходит-то? Счастье ж ваше на пороге, чего ж вы не только не радуетесь, а еще и огорчаетесь? А он мне:

– Ганс, дружище, – тут у меня опять прям спазм в горле, – я счастлив, и счастлив безмерно. Боюсь только, что нельзя мне этого. Не судьба. Не счастье мне на роду написано, а написано мне страдание, и гореть мне в адовом огне.

– Да что ж вы такое говорите-то, доктор! – возмутился я. – Да вы же чисто праведник! Посмотрите, сколько ваших учеников по всему миру! В самых разных странах учат они юных отроков, вкладывают им в голову те знания, что вы им в свое время вложили, и несут этот свет дальше. А вы говорите: страдание! Страдание – для меня, потому как столько я душ в иной мир отправил, что и вспоминать не хочу. И были среди них и отъявленные мерзавцы, и невинные люди. А вам – грех так говорить, доктор Фауст. Вот обвенчаетесь вы со своей милой Гретхен да, даст бог, детишек еще нарожаете…

– Не будет ничего этого, – сказал, как отрезал. – Иди спать, Ганс. А впрочем, знаешь что? Сходи-ка к трактирщику, принеси мне чистого спирта для опытов. Да смотри, чтоб чистый был, неразбавленный, какой этот негодяй имеет обыкновение подсовывать.

Мне бы, дураку старому, понять, что не надо никуда ходить. Какие там опыты после полуночи? С другой стороны, доктор Фауст часто по ночам чего-то там смешивал да подогревал, так что заподозрить плохое я никак не мог.

Вот только вышел я за порог, только направился к трактирщику, как сзади что-то грохнуло, да так полыхнуло, что у меня стеклянная банка, которую я под спирт взял, – знаете, такая, с веревочкой на горлышке, чтоб легче носить, – лопнула и разлетелась на мелкие кусочки. И таким жаром опалило, что у меня – вот тут, видите? – на затылке волосы снесло навсегда, да кожу обожгло – хожу теперь чисто как монах с тонзурой. А уж как меня волной этой жаркой подняло, перевернуло да об землю шваркнуло – не описать, аж все внутренности перемешались.

Пришел я в себя, глянул на дом, в котором мы жили, а он полыхает пламенем изо всех окон, будто кто пороху туда насыпал. Сижу я на земле, горячие слезы текут по щекам, и так мне жалко доброго моего доктора Фауста, так жалко! И себя жалко, потому как деваться мне опять некуда, и снова я остался во всем свете один. И пес этот треклятый исчез. Видно, сгорел с доктором в адском том пламени. Его тоже жалко.

Так вот и живу теперь. Иногда Гретхен деньжат подкинет, она через полгода вышла за хорошего молодого человека, но не немца, как зовут его, никак запомнить не могу, у этих славян такие трудные имена. Подкармливает меня в память о докторе Фаусте. А добрые люди, вот вроде вас, ваша милость, иногда и стаканчик-другой преподнесут. Тем и питаемся.

Сюда часто ездят. Уж не знаю почему, но многие интересуются жизнью, а пуще того – смертью известного ученого. А кто ж им расскажет, как не старый Иоганн?! Так что давайте-ка, ваша милость, по последней, за помин души славного доктора Фауста!

Э, ваша милость, вам что, нехорошо? Душно здесь, конечно. Руди, Фред, помогите мне вынести доброго господина на улицу! Да голову, голову-то ему держите, не приведи господь, захлебнется еще.

* * *

– Ни фига себе, сбой в программе! – протянул я. – Леденящая душу история буквально.

– Все хорохоришься?

– А что мне еще остается делать? Итак, что я должен был вынести из этого крайне поучительного рассказа? Что все мои желания ведут только к одному – к переходу в другое состояние?

– Совершенно верно. Поэтому желания должны быть продуманными, и не надо стремиться к тому, чтобы получить сразу и всё. Это чревато. Надо помогать себе дозированно и растягивать удовольствие.

– Так это уже не компенсация получается, а, наоборот, какое-то наказание.

– Зависит от точки зрения, – равнодушно сказала Наташа.

Стало совсем темно.

Прибрежная полоса светилась отражениями огней гостиниц, Тель-Авив отсюда теперь казался буйством света и городом небоскребов. С моря дул легкий ветерок, наконец-то можно было отдохнуть от изматывающей жары, как это ни банально.

Я часто мечтал о том, что я сделаю, когда у меня будет много денег. Моему примитивному воображению, воспитанному на голливудских фильмах, виделись какие-то огромные белоснежные виллы, напичканные электроникой, огромные же яхты, сигары, автомобили Porscheи прочие дурацкие атрибуты показного богатства. Я ничего не понимаю в экономике, поэтому бесполезно вкладывать капитал в производство: при моем вечном везении в тот день, когда я вложу все свои сбережения в нефтяной бизнес, откроют альтернативный источник энергии. В общем, мечтая, как и все в этом мире, о богатстве, дающем свободу, я совершенно не представлял, что я с этим богатством буду делать. А уж о том, какая это несвобода, и подумать было страшно.

Все это промелькнуло в голове, когда я по привычке раздумывал, а не позволить ли себе еще пятьдесят грамм хорошего коньяку. Человек с миллионами на счету сомневается по поводу бокала за полсотни шекелей. Смешно.

Я знаком показал официантке: повторить.

– Тебе взять чего-то? Что ты так сидишь?

– Да мне не надо, – улыбнулась Наташа.

– Слушай, – неожиданно встрепенулся я, – а как тебя зовут по-настоящему?

– Наташа.

– Нет, серьезно?

– Серьезно. Наташа – это уменьшительное от Натаниэла. Я, видишь ли, тот или та, – как будет угодно, – кто дает. Фу, пошляк, ты же прекрасно понимаешь, о чем идет речь [6]6
  Корень имени Натан происходит от ивритского давать, дающий. Отсюда такие имена, как Натаниэль – Дар Божий.


[Закрыть].

– Тогда другой вопрос. А как же ты можешь трахаться? Вы же бесполые, ты сама говоришь. – Я резвился, потому что никак не мог до конца поверить, что все это происходит в реальности. К постоянному чувству страха я, похоже, уже привык. Только иногда оно давало мощный всплеск, и тогда становилось как-то совсем уж тоскливо.

Наташа помолчала, глядя на освещенную полосу прибоя.

– Видишь ли… Когда ты принимаешь чей-то облик, то получаешь хоть и минимальную, но все же часть тех ощущений, которые присущи этому выбранному образу. Я как-то попробовала быть женщиной. Из любопытства исключительно. Вообще-то телесный, физический контакт негласно запрещен, но очень уж интересно было. И я почувствовала… Нет, это описать невозможно, но мне понравилось. Очень. С тех пор с мужчинами я всегда стараюсь быть женщиной.

– А с женщинами?

– Тоже. – Она рассмеялась. – Там другие ощущения, но не менее сильные. Вот когда я принимаю мужской облик, тогда почему-то все совсем не так. Не, тоже приятно, конечно, но не так. Вообще не так. Женщиной лучше. Во всех смыслах.

Хорошая штука коньячок. Я начинал понимать старого солдата Иоганна. Помахав официантке, я заказал еще порцию. Гуляем. Стало как-то даже спокойней, и происходящее перестало восприниматься как реальность. Но тут меня, как пишут в плохих романах, «пронзила» мысль, от которой я сразу протрезвел.

– Погоди-ка, погоди!.. Ты говоришь «праведники», «ангелы», бла-бла-бла, но ведь к доктору Фаусту приходил вовсе не ангел!

– Ну и что? – Она прищурилась и посмотрела мне в глаза тем самым взглядом, который мне очень не нравился, но сказать об этом я не смел. Почему-то. – Какая разница?

– Ничего себе «какая разница»! Какая разница – ангел или дьявол?!

Она усмехнулась:

– Закажи-ка, Саш, себе еще коньячку, а то у тебя с пониманием начались проблемы. И расскажи мне заодно, в чем между ними разница?

Коньяку я больше не хотел, у меня от него началась изжога. Все же слишком хорошо – тоже нехорошо.

– Пойдем лучше пройдемся. Пешочком. Я ведь у тебя переночую, да?

Наташа засмеялась.

– Ну, переночуй у меня. Ты разве не хочешь себе заказать виллу, напичканную электроникой?

Мы пошли не через арабскую часть города, с ее назойливыми огнями, назойливой музыкой и назойливыми продавцами, а через район Южного Тель-Авива. Тоже не самое лучшее место, зато в это время суток здесь довольно тихо, поэтому по дороге можно было разговаривать. Да и вообще пройтись было хорошо. Редкое по нынешним временам удовольствие. А гулять я любил.

– Итак, – сказала Наташа, – разница между ангелами и демонами?

– В смысле, объяснить? Хорошо. Расхожее мнение гласит, что один из ангелов возомнил себя равным Богу, был низвергнут в преисподнюю, где стал Князем Тьмы, и теперь противостоит Всевышнему, пытаясь заполучить себе людские души, а те, что удалось заполучить, мучает потом в аду. Посланники Бога – ангелы, посланники дьявола – демоны. Дуализм добра и зла, противостояние Света и Тьмы. Как-то так.

– Близко, но не то, – улыбнулась она. Ангельски. – Скажи мне, в батарейке что – добро, а что – зло: плюс или минус?

– Так к ним неприменимы эти понятия. Плюс и минус – условные технические обозначения, при чем тут оценочные категории?

– Хорошо. Компас показывает одной стороной стрелки на север, другой – на юг. Север – добро, а юг – зло, или наоборот?

– Ты не передергивай. К техническим понятиям неприменимы категории добра и зла.

– Почему? Атомная бомба – это добро или зло? Когда она у Израиля, то добро, а когда у его врагов – то зло? А просто понятие «атомная бомба» – добро или зло?

– Вообще-то зло. Но и зло можно поставить на службу добру.

– Да ты что?! А наоборот?

– И наоборот можно. То же электричество может давать свет и тепло, а может быть способом казни, способом убийства.

– Ну, так какая разница между добром и злом?

– В использовании. Как говорится, дело не в ситуации, а в отношении к ней.

– Отлично! Тюремщик, включающий рубильник, чтобы казнить преступника, и оператор на пульте, включающий рубильник, чтобы дать свет в дома, производят одно и то же действие. И мы никак не оцениваем само это действие, а судим исключительно тех, кто включил рубильник? Да еще исходя из собственных понятий о добре и зле? Поэтому тюремщик – бяка, а оператор – цаца?

– Ну, – неуверенно протянул я, – предположим.

– Ну да, конечно. А потом выясняется, что тюремщик казнил мерзавца, убивавшего и насиловавшего детей, а оператор дал электричество в дома, не задумавшись о правилах безопасности. Несколько домов сгорело, потому что в них не успели сделать необходимую проверку. Люди остались без крова и имущества. И все потому, что оператор поторопился. Или просто голову не включил.

– А зачем брать крайности?

– А почему не брать крайности? Мы же говорим об абстрактных и абсолютных добре и зле как явлениях. Почему не рассмотреть явления всесторонне, не исключая и крайних ситуаций?

– Ты меня запутала. При чем тут ангелы и демоны?

– При том же самом. Добро и зло не существуют абстрактно и в чистом виде. То, что кажется на первый взгляд добром, может обернуться злом, и наоборот. Так какая разница между ангелом и демоном? Они выполняют одну и ту же работу, а как относиться к ней – зависит от конкретных обстоятельств. Наивный доктор Фауст думал, что исполнение желаний можно поставить на службу человечеству, и спешил сделать как можно больше открытий в области, которая оказалась тупиковым развитием науки. Не повезло. Просто не повезло. Поэтому принято считать, что к нему приходил «злой демон», чтобы украсть его душу. А к Лоту приходили ангелы. Помнишь, чем это кончилось? Изнасилованные дочери, гибель целого города, потеря жены, инцест. При этом Лот – праведник, а Фауст – продал душу дьяволу.

– Ты опять передергиваешь. Я согласен, что понятия добра и зла достаточно размыты и во многом спорны. Но между служением человечеству – уж прости за пафос – и продажей души дьяволу есть разница.

– Никакой, – устало сказала Наташа и зевнула.

– Я понимаю, что утомил тебя, но мне ж покоя не будет, пока я не докопаюсь до сути. Потому как – и именно ты мне это сообщила – речь идет о моей жизни и смерти. Ну раз уж ты исполняешь мои желания, то терпи и веди со мной эту мудрую философскую беседу, а то я даром, что ли, столько лет праведником прожил.

Она засмеялась:

– Хорошо, будем вести беседу. Уговорил.

– Отлично. Продолжаем разговор. Итак, на одной чаше весов у нас бескорыстное служение человечеству, на другой – продажа души дьяволу за несметное количество личных благ. Ты утверждаешь, что между этими понятиями нет разницы?

– Глупости, ничего подобного я не утверждала. Я говорила, что нет разницы с нашей точки зрения. Не с точки зрения вашего человеческого подхода к этим понятиям – что ты и отметил, кстати, – а с нашей. У нас все достаточно просто: есть ряд специальных… – она замялась, – ну, я не знаю, как это назвать, существ, что ли, и эти существа призваны выполнять различные функции. Как ты их назовешь: ангелы или демоны – не суть важно, важно, что они эти функции выполняют, и выполняют исправно. Это понятно?

– Пока понятно. И какие это функции?

– А вот этого я тебе не скажу. Частично из-за того, что нельзя, частично из-за того, что и сама толком всего не знаю. Вот про себя я знаю все.

– Тогда рассказывай про себя. – Я знал, что лучший способ расположить к себе собеседника – это начать говорить о нем самом. С людьми это работает. Интересно, а с ангелами?

– С ангелами это не работает, – все так же неожиданно ответила Натаниэла. – Но я тебе и без этого все расскажу, тут секрета никакого нет. Моя задача следить за равновесием, за балансом. Пока в мире живут тридцать шесть праведников, я могу, как вы бы сказали, пить-гулять-отдыхать. Но как только случается сбой, мне необходимо мгновенно обнаружить первого в списке, отделить его от остальных, выдать компенсацию, – а это иногда занимает значительное время, – и затем вернуться к прежнему наблюдению. С одной стороны, это просто, не сложнее, чем кочегару следить за давлением в котле, с другой – требуется постоянная концентрация внимания, ежесекундная готовность и невозможность расслабиться. А еще иногда бывает мегасбой, когда вдруг рождаются целых два новых праведника – вот тогда приходится попотеть!

– А что, и такое бывает?

– Конечно. Как раз с доктором Фаустом и Нострадамусом так и вышло, до сих пор вспоминаю, как носилась…

И вот тут я остановился, где шел, потому что совсем охренел, грубо говоря. Сразу вспотел, и это при том, что внутри стало холодно, тоскливо и безысходно. Старый ужас вернулся ко мне, и вернулся триумфально: теперь во мне не было ничего, кроме этого унылого ужаса.

– То есть этот самый «куманек» – это ты?

– Ну да! – спокойно сказала она. – Я. Неужели ты еще не понял?

– То есть ты… – Я не хотел говорить это слово, но как было иначе?.. – Ты и есть… дьявол?

Она снова засмеялась. При взгляде на нее сразу становилось понятным выражение «дьявольски красива». Ну а какой еще она могла быть?

– Вот ты смешной! Назови меня дьяволом, Мефистофелем, Вельзевулом или ангелом небесным – что от этого изменится? По сути все останется точно так же. Так какая разница, как ты меня назовешь или как я сама себя назову? Дьявольски красива или ангельски красива – какая разница?

– И ты лишишь меня бессмертия, отобрав мою душу?

– Ага. Предварительно опоив настоем цикуты и наведя порчу. Все-таки прав был старик Шломо, «во многом знании многая печали». Ты слишком много читал книжек.

– Есть такой грех.

Мы подошли к ее дому, поднялись в квартиру, она с наслаждением скинула босоножки, разлетевшиеся в разные стороны, и пошлепала босиком на кухню.

– Будем пить кофе! Или ты хочешь чай?

– Все равно. Слушай, – отправился я за ней, – так объясни же мне, как теперь я жить-то буду?

– Хорошо ты будешь жить, – сказала она, гремя посудой и как-то быстро управляясь с кухонными шкафчиками, стаканами, ложками и многочисленными баночками в разных местах. – Сладко ты будешь жить. Все твои желания будут исполняться – в разумных пределах! – и будет это продолжаться, покаты не достигнешь абсолютного, всепоглощающего, совершенного счастья. Того, что на Востоке называют нирваной. Тогда моя миссия выполнена.

Я очень не хотел задавать следующий вопрос, но набрался мужества и спросил:

– И что тогда?

– А тогда ты умрешь, – спокойно ответила Наташа. – И что ты так испугался-то? Все вы когда-то умираете. Рано или поздно. Часть из вас – и немалая – умирает в муках, причем в таких муках, что люди сами удивляются: «За что?!» Часть страдает, но недолго. А редкие счастливцы уходят мгновенно. Но только избранным даруется привилегия уйти на пике наслаждения, уйти счастливыми, просто заполненными счастьем, уйти радостно, раствориться в небытии, а это – поверь – вовсе не мало. Это очень много. Я бы даже сказала, что это – всё.

– И когда это произойдет? – сухими губами прошептал я.

– Ну, скажи мне, родной, чего ты так боишься? Не завтра и не послезавтра.

Вы будете смеяться, но при этих словах я испытал некое облегчение, как в кабинете у дантиста, когда тебе говорят, что удалять нерв будут не сегодня, не завтра и даже не послезавтра. А в понедельник.

– Только тогда, когда ты сам этого захочешь, понимаешь? Захочешь через сто лет – через сто. Захочешь через двести – через двести. Захочешь в понедельник – в понедельник. Все зависит от тебя и твоих желаний.

– А что будет после того, как я уйду? Куда я попаду?

– В смысле, в рай или в ад? А ты куда хочешь? – Она издевалась, но это и понятно. Все козыри были у нее на руках, наверное, на ее месте так поступил бы каждый. Я-то точно язвил бы напропалую, не жалея собеседника. А вот оказаться на другой стороне было не очень приятно.

– Я-то? В рай, естественно!

– Ну вот и славно! Только я тебе ничего сказать не могу о том, что будет потом. Не могу, не имею права.

– А то что? Уволят?

– Хуже. – И это было сказано серьезно.

– Какие желания мне можно загадывать, а какие – нельзя?

– Это неважно. Ты спрашивай, а я буду корректировать.

– Понятно. То, что теперь с деньгами у меня все будет в порядке, это я уже понял.

– Правильно понял. Деньги можно.

Я задумался. И что мне было просить? Когда-то я, наверное, попросил бы нам с женой крепкий большой дом с хозяйством, но где теперь та жена? Все, что с ней связано, все эти Ави, скандалы и ссоры, казались чем-то ватным, мутным. Ну да, была у меня когда-то жена. Собственно, только вчера еще была. А сегодня – нет. И вчера это казалось трагедией. А сегодня – нет. И вообще, это вчера было чудовищно давно. Как в прошлом веке.

Были бы дети – я бы просил им здоровья, счастья и много игрушек. Но с детьми у нас не сложилось. Был бы я влюблен, попросил бы соединить меня с возлюбленной, чтобы жить счастливо… Стоп! Вот как раз этого-то было делать и нельзя! Это ж смерть!

– Каждый раз одно и то же! – пропела Наташа и соскочила с кресла. – До чего ж вы, люди, предсказуемые существа! – И она ушла в спальню. А я продолжил размышлять, не обращая внимания на колкости.

Что остается? Остается путешествовать. Но зачем просить путешествия, когда за те деньги, что у меня есть, я могу зафрахтовать личный самолет и летать безбедно по всему миру?

Делать добро людям? Стать знаменитым филантропом? Тоже вариант, но какой-то скучный.

А может… Эта неожиданная мысль мне понравилась.

– А путешествовать во времени я могу? – крикнул я.

– Нет. Это запрещено, – донеслось из спальни.

– Ну-ну. Как писал классик: «Что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!» Почему запрещено?

Она что-то промычала в ответ, потом вышла, держа во рту заколку и пытаясь обеими руками собрать волосы сзади в хвостик. Наконец ей это удалось.

– Случилось несколько очень неприятных историй, после которых было принято решение больше перемещений во времени не допускать. Наиболее известная из них – история Сент-Экзюпери. Он потребовал забросить его во времена Столетней войны: собирался спасти Жанну д’Арк. И естественно, выбрал для перемещения самую идиотскую дату 23 мая 1430 года. Прибыл в Компьен, как супермен, именно в тот момент, когда предатели подняли мост, закрыв въезд в город и оставив маленький отряд Жанны без всякой надежды на спасение. Бедняга Антуан ринулся ей на помощь, и ровно через полторы минуты после перемещения бургундский солдат размозжил ему голову самодельной палицей…

– А как же абсолютное счастье, нирвана?

– Это не имеет никакого отношения к насильственной смерти. Тут ничего поделать нельзя.

– То есть если меня завтра собьет машина, то я помру непросветленным?

– Совершенно верно, поэтому переходи улицу осторожно и только на пешеходном переходе! Со смертью не шутят.