Текст книги "Русский купидон"

Автор книги: Саша Майская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

4

Это была не ночь, а конец света. Максу приснилось, что ему на грудь сел большой потный слон, и он в ужасе проснулся.

«Слоном» оказалась его собственная футболка, мокрая от пота и горячая, как компресс. Максим с отвращением сорвал ее с себя и отправился в душ.

Воды в душе оказалось… кастрюли полторы, дальше в трубах засвистело, захрипело и затихло окончательно. Поди ж ты, умилился Макс, элитный поселок – а водонапорную на ночь отключают, как и при советской власти.

В любом случае, он слегка освежился, и спать больше не хотелось. Макс взглянул на часы – половина первого. По московским меркам вполне рабочее время. Надо бы пойти на кухню, где стоит ноутбук, и хотя бы просмотреть материалы, которые он взял с собой из офиса, чтобы «поработать на природе».

Перегонка подержанных авто осталась в далеком прошлом, и теперь Максим Сухомлинов – на пару все с тем же дружком Серегой, Сергеем Викторовичем – владел небольшой, но весьма уважаемой фирмой, занимающейся разработкой проектов и дизайном жилых помещений экстра-класса. Образование искусствоведа в сочетании с истинно сухомлиновской хваткой приносило прекрасные дивиденды, и последние семь лет Максим мог действительно ни в чем себе не отказывать. В пределах разумного, естественно. Яхты у него не было, самолета тоже, но вот «лендровер» с правым рулем в его гараже исполнял роль допотопного «газика» – для Москвы и в Москве же остались «лексус», «БМВ» и «феррари».

Серега долго ныл, утверждая, что без Макса вся работа встанет, а после сообщения о том, что Макс уезжает минимум на месяц, а то и на все лето, вообще закатил глаза и изобразил глубокий обморок. В юности Серега служил в спецназе, комплекцией обладал соответствующей, поэтому в обморок партнера Макс не поверил, оставил ему запасные ключи от квартиры и печать, покидал в «лендровер» вещички, изловил влюбленного в соседку-ротвейлершу Василия – и уехал в Кулебякино.

Как выясняется – не зря.

Макс потянулся, с удовольствием ловя обнаженным телом теплый сквознячок от окна. В памяти всплыли глаза и губы Ленки Синельниковой, на коже загорелись невидимые следы от ее напряженных сосков… значит, не забыла она его!

Первый семестр он проучился, как в тумане. К счастью, по старинной русской традиции большая часть первого семестра в МГУ проходила на бескрайних картофельных полях Серпуховского района, и потому Максу ничто не мешало предаваться сладостным воспоминаниям о последней ночи своей невинности, а также еще более сладостным мечтам о грядущей встрече с Ленкой Синельниковой… и о долгой счастливой жизни с ней вместе.

В сердечных делах хороши буря и натиск, долгие же размышления до добра не доводят. Мысль «Как же было клево!» сменилась мыслью «А было ли ей так же клево, как мне?», а там и совершенно пораженческой «Может, ей вообще не понравилось?». По приезде в Москву Макс поступил именно так, как поступать нельзя ни в коем случае: отправил в Кулебякино открытку с номером своего телефона и припиской: «Если хочешь, позвони. Макс».

Он этого не знал, но спасло его то, что открытку перехватила бдительная Ленкина маманя. Получи Лена Синельникова подобное послание от возлюбленного – она возненавидела бы его до конца дней, потому что ничто не убивает девичью любовь быстрее, чем предложение взять всю инициативу на себя. Инстинктивно любая, даже самая неопытная и покорная, женщина ждет, что любимый перекинет ее через седло скакуна, или на худой конец через плечо, и с грозным ворчанием потащит в свою пещеру. Предложение дойти в пещеру своим ходом и обставить ее к приходу ненаглядного разом снижает градус обаяния последнего…

Но мы отвлеклись. Итак, Ленка Синельникова никаких писем от Макса не получала, переживала и писала ему отчаянные признания в любви, которые, в свою очередь, перехватывала не менее бдительная мачеха Макса, совершенно не заинтересованная в развитии романа пасынка с последующим произведением на свет законных наследников. Нет, Марго вовсе не планировала отравить Макса и унаследовать все состояние Георгия Ивановича, но согласитесь, разделить яблоко пополам или на пять, скажем, частей – это очень большая разница!

Одним словом, корреспонденция влюбленных оседала на руках их ближайших родственников, и вскоре Макс окончательно уверился, что Ленка в отличие от него не придала ТОЙ НОЧИ никакого значения, а значит, никто его в Кулебякине не ждет. Лена же Синельникова, как мы уже знаем, решила, что Макс потерял к ней уважение, одновременно не приобретя никакого физического интереса, и потому мучилась комплексом неполноценности все эти годы…

Василий встрепенулся при виде хозяина и восторженно завилял хвостом. Если хозяин стоит в дверях – значит либо еда, либо гулять, и то, и другое Василий очень любил. Первое, правда, больше…

– Нет, брат, даже не проси. Ты гонял целый день, так что терпи до утра. Это я просто на минуточку встал, а сейчас лягу, вот только окно пошире открою…

Макс замер, так и не успев подойти к окну. Сам он в темной комнате был невидим для постороннего взгляда, но зато ровненько перед его окнами находились ярко освещенные и широко распахнутые окна спальни Ленки Синельниковой!

Естественно, спальни, потому что кровать же не может стоять, например, в кухне? Это Макс мог сказать с уверенностью, хоть бы и как дизайнер.

В ту же секунду в освещенном квадрате окна появилась Ленка Синельникова в коротком халатике, небрежно прихваченном пояском. Ни сверху, ни снизу такой халатик просто не мог ничего прикрыть, а когда Ленка наклонилась, чтобы разгладить простыни… Максим Сухомлинов испытал острую потребность в ледяном душе.

Он не мог отвести глаз от этой змеи, и в растерянном сознании метались трусливые мысли: а может, она нарочно тут рассекает, зная, что он подсматривает?! Изводит его специально?

Ленка подошла к окну, повернулась в профиль и скинула халатик. Макс едва не схватился за сердце, как старая дева при виде голого мужчины. Ленка наклонилась вперед, видимо, перед зеркалом, и стала внимательно рассматривать что-то у себя на носу, потом скорчила зеркалу рожу, высунула язык и пошла прочь от окна, лениво почесывая укушенную комаром ляжку.

Ляжка была великолепная, мускулистая, без малейшего намека на целлюлит, но дело не в этом. Макс Сухомлинов достаточно общался с женщинами, большинство из которых хотели либо замуж за Макса, либо к нему в постель – так вот: ни при каких обстоятельствах женщина, планирующая соблазнить мужчину и знающая, что он за ней в данный момент наблюдает, не станет корчить перед зеркалом гнусные рожи, показывать язык и уж тем более – уходить вразвалочку, почесывая попу! Ну ладно, ляжку!

Таким образом, было совершенно очевидно, что Ленка Синельникова понятия не имеет о том, что за ней наблюдают, и, стало быть, Макс превращается в обычного извращенца, прячущегося в предбаннике в женский день. Перенести это было совершенно невозможно – как и вид голой Ленки Синельниковой – и потому Макс торопливо метнулся в коридор, почему-то на цыпочках сбежал по лестнице и зашипел страшным шепотом:

– Васька! Гулять! Быстро, а то передумаю.

Василий скатился по лестнице пестрым серо-черным кубарем и пулей вылетел во двор. В следующий момент луна вывалилась из-за облачка, и замерший от ужаса Макс успел увидеть только распластавшееся в отличном прыжке тело своего четвероногого друга, спешащего на незаконченную встречу с мышью, скрывающейся в недрах грядки с испанским физалисом. Через секунду до Макса донеслось азартное пофыркивание и поскуливание.

Могучий мозг дизайнера легко нарисовал картину завтрашнего утра: Ленка Синельникова встает, подходит к окну и видит свой перекопанный вдоль и поперек участок без малейшего намека на цветники и клумбы. Потом она снимает со стены ружье… или берет его взаймы у Пашки-участкового, пристреливает Василия, вытаскивает забившегося под кровать Макса во двор, после чего и происходит пресловутый «печальный инцидент с газонокосилкой».

Шутки шутками, но эту ушастую сволочь надо увести. Макс проклял свое легкомыслие и полез в кусты. Времени одеваться не было, Василий с детства славился скоростью рытья ям, а на Максе не было даже трусов.

Казалось бы, ну что такое живая изгородь для сильного молодого мужчины, прошедшего службу в войсках радиоразведки в Забайкальском военном округе? Но у каждого есть слабое место. Пусть тысяча шипов вонзится в широкую грудь или мускулистую ягодицу, мужчина это перенесет глазом не моргнув. Однако даже совершенно безопасные листочки и цветочки, прикасающиеся к определенным частям мужского тела, превращают конкистадора в робко жмущееся и мнущееся существо, и вот он уже сдавленно ойкает, чертыхается и тихонько матерится, потеряв контроль над собственным телом и то и дело наступая и обдираясь о все более острые предметы, которых, как известно, больше всего в темноте.

Короче говоря, через неимоверно долгие пару минут Макс Сухомлинов прорвался на сопредельную территорию и страшным шепотом приказал:

– Иди сюда, мерзавец, я тебе уши оторву!

Васька вынырнул из недр клумбы, поставил уши торчком и с интересом уставился – но не на разъяренного хозяина, а на дверь Ленкиного дома. В следующий миг ослепительный квадрат света заставил Макса замереть в позе Венеры Милосской, и на пороге появилась Ленка Синельникова.

Слава богу, она оделась, хотя шить ночные рубашки из такого материала – только время терять. Полностью прозрачная голубая паутина с кружавчиками, да еще и подсвеченная сзади, создавала умопомрачительный визуальный эффект.

Сама Ленка ничего, кроме освещенного квадрата травы перед собой, не видела, зато слышала нормально. До Макса донесся ее насмешливый и укоризненный голос:

– Ну что, бандит, решил добить мой физалис? Ах ты, хулиганский пес!

Предатель Васька издал восторженное повизгивание и вышел на свет, от раскаяния извиваясь всем телом и скалясь в подобострастной улыбке. Ленка засмеялась – словно колокольчики прозвенели – и присела на корточки. Макс заставил себя уставиться на звезды и думать обо всем НЕСЕКСУАЛЬНОМ. Штрафы за парковку, договора купли-продажи, арифмометр, блок памяти компьютера, недопитый кофе в офисных чашках…

…Кожаная стильная мебель. Мерцающий экран монитора. Черно-белая гамма, геометрические строгие формы – и в черном кожаном кресле перед компьютером обнаженная женщина со светлыми волосами и серо-зелеными, шалыми глазами. Ее напряженные соски то и дело касаются края стола, одна нога согнута в колене, другой она болтает, потом резко крутится на кресле и…

– Ну вот, такой хороший пес и такой чумазый. Что, не кормит тебя твой Сухомлинов? Ну подожди, сейчас, сейчас. Я тебе вынесу пирожков с мясом, будешь?

У Макса рот наполнился слюной. В холодильнике стояла батарея пивных банок, но еды никакой не было, на жаре как-то вроде и не хотелось, но при слове «пирожки» он вспомнил, что по-настоящему обедал позавчера, в пельменной на Центральной площади.

Ленка легко поднялась с корточек и ушла в дом. Ренегат Василий столбиком уселся на пороге, весь обратившись в глаза, уши и одно большое любящее сердце. Она не зря ему понравилась, эта прекрасная тетка. Он сразу почуял, еще утром, что от нее пахнет не вонючим табаком и еще более вонючими духами, а ЕДОЙ, теплом и лаской.

Макс осторожно переступил с ноги на ногу – и мысленно взвыл. Что-то впилось ему аккурат в подъем ноги, и теперь он судорожно пытался перенести вес на другую ногу, но при этом ветка шиповника начинала колоть его, скажем, бедро, а это уже угрожало отечественному генофонду… И нельзя было шуметь, потому что даже представить страшно, какой интенсивности крик издаст Синельникова при виде голого и возбужденного мужика в кустах возле ее крыльца.

Между тем Ленка снова появилась на крыльце, неся в руках тарелку, на которой лежали крохотные круглые пирожки, источавшие такой запах, что Макс на секундочку забыл о своих муках. Правда, через секунду стало только хуже, потому что Ленка уселась на скамеечку, поставила тарелку себе на коленки и стала кормить этого предателя-пса, воркуя при этом не хуже какой-нибудь горлицы.

– Ешь, не спеши… Вот умница. Жуй. Хорошие пирожки? Это все благодаря одной плохой тете, ты ее видел. Толстая такая тетя, Тимошкиной зовут. Она нехорошая. Она двуличная, подлая и бесстыжая нимфоманка. Она с детства такой была…

Макс превратился в слух, завороженный темными тайнами души Наташки Тимошкиной, которую всю жизнь все в школе любили за смешливость и готовность ко всякого рода хулиганствам. А Ленка Синельникова продолжала:

– …Конечно, она-то старой девой не останется. «Я за тебя беспокоюсь, Леночка!» А сама прям из трусов выпрыгивала и за руки его хватала… Не торопись, их много. И ты тоже хорош!

При этих словах Васька поднял голову и помахал хвостом, соглашаясь с такой высокой оценкой его личных качеств. Мол, хорош, хорош, очень даже хорош.

– Почему ты ее не укусил, а? Она же твоего хозяина чуть не изнасиловала прямо на заборе!

Брови Макса поползли вверх. Надо же, а он и не заметил ничего такого. Надо присмотреться к Наташке…

– Кушай, Вася, кушай. Вообще-то это должен был быть французский пирог с луком и копченым беконом, но из-за плохой тети Тимошкиной и твоего дурака-хозяина пришлось делать банальные пирожки. Зато фарш из баранины с телятиной удачный получился. Чувствуешь, какой рассыпчатый и душистый? Это я внутрь каждого пирожка кусочек копченого сала положила. Такие, Василий, пирожки подавали к супу или борщу…

Макс представил себе огромную тарелку алого борща, серебряный кувшинчик со сметаной, тарелочку с Ленкиными пирожками, запотевшую пузатую рюмочку… Из горла голого и голодного страдальца вырвался не то стон, не то рычание, и Ленка Синельникова в испуге вскинула голову, а подлец Васька торопливо проглотил пирожок и залился подхалимским лаем. После этого Ленкино лицо украсилось ехиднейшим выражением.

– Смотри, Вася, кого черт принес! Максим Георгиевич! Гуляете? Воздухом дышите?

– Я… э-э… не хотел вас пугать, Елена… э-э… Васильевна.

– А я, знаете ли, не испугана вовсе. И даже не слишком удивлена. Целую неделю взрослый человек выпрыгивает из штанов, пытаясь привлечь к себе внимание, а не получается. Конечно, остается только одно.

– Что?

– Выкинуть штаны к чертовой матери.

– Елена Васильевна, дело в том, что произошло страшное недоразумение…

– Да, и произошло оно тридцать шесть с лишним лет назад. Всего одна клетка поделилась неправильно – и вместо нормального ребенка родился идиот.

– Ленка, ты зарываешься!

– Разделся догола, стоит в кустах, подглядывает за одинокой женщиной, называет это «недоразумением» – а я зарываюсь? Идиот – это мягко сказано. Здесь попахивает половыми извращениями. Максим Георгиевич, вы не способны получать удовлетворение иным путем? Только вуайеризм?

– Ах ты…

– Спокойно! Не нервничайте, вас собака покусает. Ваша собственная.

– Лен, давай поговорим как люди? Я хотел поймать этого паршивца, чтобы он не копал твою клумбу…

– Для этого разделся голым и полез в кусты, да? Васька должен был подумать, что это вор и насильник, броситься на тебя, ты бы его схватил и посадил на цепь…

– Лен, я был в душе, когда этот гад…

– Что ты врешь, Сухомлинов?! Да воду у нас в двенадцать часов вырубают по всему поселку! А сейчас два!

– Лен, клянусь, там немножко было в кране, а про двенадцать я не знал…

– Бож-же мой, до какой низости способны дойти мужики, потакая своим тайным порокам! Максим Георгиевич, я очень рада, что вы сбросили свою личину. Это поможет мне быстрее избавиться от романтических воспоминаний о прошлом. Да, и чтобы, так сказать, не остаться в долгу… Давеча вы меня поставили в дурацкое положение и воспользовались моей растерянностью – теперь мы будем квиты.

С этими словами Ленка Синельникова подошла к остолбеневшему Максиму Сухомлинову, прижалась к нему всем телом, не обратив ни малейшего внимания на колючки, и жарко поцеловала его взасос. После этого беззастенчиво окинула взглядом дрожащее и грязное тело поверженного секс-символа и протянула:

– Вам надо лучше питаться. Протеины, белок… Можете забрать с собой пирожки и уговорить Василия поделиться с вами. Тарелку вернете завтра. Разумеется, не забыв одеться. Спокойной ночи, Максим Георгиевич.

И скрылась в доме. Погас световой квадрат на траве, возобновили свое стрекотание потревоженные кузнечики – а Макс Сухомлинов все еще не мог сдвинуться с места. Спаниель Василий, воровато оглядываясь через плечо, потрусил к скамейке, где стояла тарелка с пирожками, и только это вернуло Макса к жизни. Он издал глухой рык, выдрался из кустов, схватил тарелку и вознамерился дать псу пинка, но Васька удрал, а Макс едва не врезал босой ногой по нижней ступеньке крыльца. Проклиная все на свете, голый, грязный и исцарапанный, прижимая к груди тарелку с пирожками, полз пещерный человек Макс Сухомлинов в свою пещеру в полном одиночестве, а за дверью аккуратного домика Елены Синельниковой каталась от хохота по полу светловолосая женщина в прозрачной голубой ночнушке с кружавчиками.

5

Час спустя Лена села в своей постели и отшвырнула подушку в угол комнаты.

Слоны были сосчитаны, овцы тоже. И каждый раз, когда она доходила до пятидесяти пяти – являлся перед очами души ее голый Максим Сухомлинов, после чего все слоны и овцы разбегались…

– Будь он проклят, этот Сухомлинов!

Она в изнеможении повалилась поперек кровати и заболтала ногами в воздухе.

Вкус его губ. Тепло его тела. Собственная смелость сегодняшнего поступка.

Он стоял в кустах, совершенно обнаженный. И прекрасный, как лесной бог. У него идеальное тело. И это тело реагирует на нее, Ленку Синельникову, да еще КАК реагирует, даже невозможно представить, что именно вот это…

Она перевернулась на спину, засмеялась и громко сказала:

– Нахалка! О чем ты думаешь?

А потом нахмурилась. Возбуждение не проходило полностью, но теперь к нему примешивалась тревога. Как ни крути, а Лена Синельникова прожила эти двадцать лет одна, в тишине и покое, теперь же о покое придется забыть. Она не отомстила Максу Сухомлинову, она бросила ему вызов. И зная Макса, можно не сомневаться: вызов он примет.

Она завернулась в простыню и прошлепала на кухню. Спать все равно не хочется, так что можно хлопнуть кофейку… А заодно и подумать, что делать дальше.

Разумеется, двадцать лет прошли не в таком уж полном целомудрии. По молодости Лене казалось – как и большинству несчастных женщин – что одиночество неприлично. Поэтому она по-честному пыталась завести роман.

В двадцать три года она едва не вышла замуж за ровесника своего отца. К тому времени она уже закончила институт, а тот дядечка был ее первым начальником. Он красиво ухаживал, дарил цветы, подвозил домой на машине, приглашал в ресторан – и Лена, тщательно все взвесив, решила уступить.

По молодости она не обращала внимания на змеиное шипение остальных сотрудниц, сосредоточившись только на одном: как вызвать в себе хоть какие-то теплые чувства к Эдуарду Геннадьевичу…

Ресторан был пафосный и дорогой, за столиками сидели молодые люди крупного телосложения и субтильные девицы, увешанные золотыми украшениями. Лена Синельникова изо всех сил старалась соответствовать обстановке, смотрела на Эдуарда Геннадьевича томным взглядом сквозь бокал с шампанским и загадочно улыбалась. Эдуард Геннадьевич с аппетитом ел и налегал на водочку. Когда ему принесли третий графин, он сыто икнул, вытер масляные губы салфеткой, протянул пухлую руку через стол и властно ухватил Лену за запястье. Глаза у него были дурные.

– Ну что, недотрога? Нравится здесь? Будешь послушной девочкой – папик отведет тебя в «Метрополь».

«Папик» резанул уши – Лена проходила практику в молодежной редакции и готовила несколько репортажей на тему проституции и сутенерства. Однако внутренний голос сурово одернул ее, напомнив, что судьба человека в его собственных руках. Поэтому Лена мужественно улыбнулась и сказала:

– Хорошая кухня. Я готовить люблю, а есть не очень…

– Это хорошо. А как ты относишься к куннилингусу?

Вначале она просто не поняла, что он сказал. Потом почувствовала, как ее медленно накрывает холодная волна омерзения. В горле скрутился горький комок. Эдуард же Геннадьевич продолжал, поглаживая ее пальцы.

– Понимаешь, киска, у меня со стояком иногда проблемы. Не, на жену хватает, но ведь такой крале, как ты, нужно чего-нибудь поинтереснее? Сегодня покажу тебе одну штучку – мне кореш из Германии привез…

Она отшвырнула его потную лапу и вскочила. Лицо Эдуарда Геннадьевича поскучнело, в мутных глазках вспыхнула злоба.

– Ты из себя целку-невидимку не строй, поняла? Полгода жопой крутишь передо мной и хочешь на халяву в рай пробраться? Или ты сюда пожрать пришла? А ну, сядь, б..!

Ошеломленная, перепуганная Лена метнулась в сторону, налетела на одного из корпулентных молодых людей в малиновом пиджаке, и тот с размаху вылил на себя стакан водки. Издав сокрушенное и нецензурное восклицание, громила начал воздвигаться над столом, видимо, с целью прихлопнуть Лену, как муху, но тут одна из его спутниц, тощая накрашенная рыжая деваха с запудренным порезом под глазом, заявила на весь ресторан пронзительным и наглым голосом:

– Серега, вроде у герлы проблемы. Вон тот козел ее бычит!

Серега окончательно возвысился над столом и повернулся всем корпусом в сторону столика Эдуарда Геннадьевича. Тот с пьяной развязностью помахал вилкой.

– Отдыхай, сынок. Моя девочка немного перепила, это наши проблемы.

На безмятежном, хотя и слегка обиженном лице Сереги бегущей строкой отразилась работа мысли. Потом свинцово-серые глазки уперлись в трясущуюся Лену, зажатую в ловушке между столиками.

– Эт-та… сестренка, проблемы? Твой кент?

– Нет! Пожалуйста… ради бога… дайте мне уйти!

Серега затосковал. Такое количество слов быстрому анализу не поддавалось, но основную мысль он явно уловил. Свинцовые глазки переехали обратно на Эдуарда Геннадьевича.

– Слышь, козел? Девушка того… не хочет с тобой… Короче, отвали от нее.

– Ах ты, сучонок!

«Вот это другое дело!» – вспыхнула бегущая строка на лице Сереги. Так бы и говорили.

Через полсекунды выяснилось, что Серега умеет двигаться прямо-таки с нечеловеческой скоростью. Зазвенела бьющаяся посуда, подбитая девица хищно оскалилась, схватила Лену за руку и выдернула из-за столика. Изящно увернувшись от летящей бутылки, протащила Лену через зал, по узкой лестнице вниз, рявкнула на гардеробщика матом, тот немедленно и без всякого номерка выдал Лене ее черное пальтишко – после этого спасительница крепко, по-мужски, хлопнула Лену по плечу и напутствовала следующими словами:

– Вали быстрей, гимназистка! Пойду, Сереге подмогну.

Лена добежала до дома пешком, потом прорыдала в своей комнате до утра, а на следующий день принесла заявление об уходе. В отделе кадров его восприняли с пониманием и подписали сразу, а Эдуарда Геннадьевича она больше никогда в жизни не встречала.

Кофе остывал в чашке с зайчиками, а Лена Синельникова все смотрела невидящими глазами в стенку. Вспоминала…

После того случая все свои силы она отдала карьере – и дому в Кулебякине. Москва девяностых годов двадцатого столетия никак не могла считаться спокойным местом для проживания, и Лена купила свою первую машину. Ранним утром приезжала на работу, вечером возвращалась в Кулебякино. Спала без сновидений, похудела, стала жестче и стремительней. Пристроилась на телевидение, обросла новыми знакомыми, моталась по командировкам…

Время деловых и успешных женщин придет чуть позже, а тогда телевидение принадлежало молодым и нахальным ребятам, снимавшим умопомрачительно смелые репортажи на самые запретные и страшные темы. На светловолосую Лену Синельникову приходилось приблизительно семь с половиной холостых мужиков в сутки, но она так и не завела служебного романа.

Даже падая от усталости, даже зашиваясь с работой, в чужих городах, гостиницах, в аппаратной Останкино – она ждала Макса. Когда вокруг становилось невыносимо, страшно, мерзко, когда вспоминался Эдуард Геннадьевич – она мысленно вызывала образ Максима Сухомлинова, и все неприятности отступали.

Что там говорить, до тридцати лет она легко протянула без мужчины, потому что ни один мужчина так и не заставил ее сердце забиться хоть чуточку быстрее. И уж точно ни один мужчина не вызывал такого возбуждения, когда ноги становятся ватными, а тело – легким и невесомым, соски твердеют и становятся чувствительными до предела, ноет грудь и судорогой сводит низ живота, а руки сами тянутся обнять, ласкать, держать, не выпускать…

Она очнулась на своей собственной кухне и диким взором посмотрела на свое отражение в стальной дверце шикарного холодильника. Простыня ниспадала вокруг нее шикарными складками, драпируя старую табуретку. Сама же Лена Синельникова, лохматая и румяная, с судорожно сжатыми коленями, выгнулась в какой-то немыслимой позе, бессознательно лаская собственное тело жадными и бесстыдными движениями. Она уже собиралась ужаснуться собственному поведению – но тут ее тело содрогнулось от волны нахлынувшего оргазма, и Лена Синельникова сползла на пол, лихорадочно шепча: «Максим… Макс… Ты здесь…»

Чуть позже, мрачная и измученная собственными эротическими переживаниями, она завернулась в старый ситцевый халат, выпила валерьянки и уселась на диван в гостиной, сложив руки на коленях и нахмурив брови. Предстояла дискуссия с внутренним голосом, а тут такое дело – никогда не знаешь, кто кого переспорит.

– Так. Все, прекрати. Да, он приехал. Да, он красавец. И он отлично целуется. И сложен как бог. И у него… нет, не надо. Но это ничего не значит, ясно?

– Ясно. Это ничего не значит, поэтому ты мастурбируешь на табуретке, представляя, как Макс лежит в твоей постели и занимается с тобой любовью.

– Никакой любви тут быть не может! Прошло двадцать лет. Из-за него я приобрела комплекс неполноценности и не нашла себе мужика.

– Ага. Вместо того, чтобы воспользоваться удачно ранней потерей девственности и пойти по рукам, ты, как идиотка, ждешь его всю жизнь и не ведешь беспорядочную половую жизнь. У тебя до сих пор – страшно представить! – не было ни СПИДа, ни сифилиса, ни хоть завалящего триппера! Бедняжка!

– Я могла бы выйти замуж!

– Могла бы – вышла бы. И Макс здесь ни при чем.

– У меня дети бы уже школу кончали…

– Что за идиотизм – если бы да кабы! Все могло быть, но важно то, что есть, – ни мужа, ни детей, Макс Сухомлинов под боком и эротические сны верхом на табуретке. Скорее в секс-шоп. Вибратор – лучший друг женщины. Ты влюблена в Сухомлинова, идиотка, не строй из себя сама знаешь кого.

– Это надо прекращать. Кроме того, я не влюблена. Я просто слишком давно не имела… э-э… короче, у меня давно не было секса.

– У тебя его вообще не было, идиотка. У тебя двадцать лет назад была любовь с Максом, а потом – потом редкие и нерегулярные физические упражнения для пресса. Вдох-выдох, вперед-назад, бам-трам, мерси, мадам. Ты бы еще галочки в календарике ставила!

– Разговаривать с ним невозможно, а после сегодняшнего он вообще может подумать бог знает что. Я ему письмо напишу!

– Евгений Онегин. Глава восьмая.

– Я ему напишу, что все сегодняшние ситуации были просто недоразумением. Что хватит валять дурака…

– …пусть придет и трахнет тебя по-человечески…

– …и надо вести себя нормально, мы остаемся старыми знакомыми, добрыми соседями, но не более того. Напишу и подброшу ему в ящик. Или на крыльцо. Где ручка?

– Тебе надо, ты и ищи.

На этом раздвоение личности закончилось, и начались муки творчества.

Первая же закавыка возникла с обращением. «Дорогой Максим»? «Уважаемый Максим Георгиевич»? «Господин Сухомлинов»?

Остановилась на не очень вежливом «Максим!»

«Написать это письмо меня вынудили обстоятельства (зачеркнуто) события (зачеркнуто) ночные приключения (зачеркнуто)…» Все перечеркнуто.

В конце концов, через два часа, на рассвете, письмо приобрело следующий вид:

«Максим! За прошедшие сутки мы оба совершили необдуманные поступки. Наши семьи и так слишком долго враждовали, чтобы еще и мы участвовали в этой бесконечной войне. Поэтому давай не усугублять конфликт. Постараемся сохранить добрососедские отношения, однако будем уважать право на неприкосновенность личного пространства. Мы больше не дети, у каждого из нас своя жизнь. Кроме того, здесь не Москва, здесь все на виду, и некоторые вещи могут быть истолкованы совсем неверно. Предлагаю не давать повода сплетням и оставить друг друга в покое. Елена Синельникова».

В пять часов утра письмо было запечатано в простой белый конверт и надежно укрыто на волнующейся груди писательницы. Затем Лена Синельникова выскользнула из дома и стелющейся волчьей рысью поскакала на улицу.

Ни одного огонька в доме Сухомлиновых не горело. Лена осторожно приподняла крышку почтового ящика, висевшего на калитке… Раздался скрежет, показавшийся ей раскатом грома, и дверца ящика (которую верхняя крышка и удерживала) повисла на одной петле. Внутри ящика обнаружились прошлогоднее гнездо малиновки, окаменевший окурок и несколько семечек. Поколебавшись, Лена толкнула калитку и осторожно ступила на каменную дорожку, ведущую к крыльцу сухомлиновского дома. Придется подбросить под дверь, в этот ящик Максу просто в голову не придет заглядывать. Да и малиновка может вернуться.

Пыхтя и сопя, она попыталась подсунуть конверт под дверь, но та прилегала к полу слишком плотно. Пришлось ограничиться тем, что сунуть письмо в правую кроссовку Макса – в них он точно ходит, так что рано или поздно письмо заметит. Лена еще секундочку поколебалась – и той же рысцой поскакала обратно.

Оказавшись дома, она с облегчением выдохнула, сходила в туалет, почистила зубы, зачем-то причесалась – и нырнула в кровать. Как бы там ни было, а дело сделано.

Как ни странно, в сон она провалилась мгновенно и без усилий.

За полчаса до того, как сон сковал исстрадавшееся тело Елены Синельниковой, Максим Георгиевич Сухомлинов, благостный и сытый, сидел на балконе второго этажа и любовался рассветом. Васька дрых на кровати в комнате, а Максу спать не хотелось.

События прошедшей ночи окончательно изгнали всякую возможность спокойного отдыха. Оказавшись дома, Макс вытащил наиболее выдающиеся занозы, истратил на очищение тела две упаковки влажных салфеток, после чего занялся очищением души. Этому способствовали пирожки Ленки Синельниковой и его собственное пиво из холодильника. Потом, подуспокоившись, он немного поработал на ноутбуке, удивляясь сам себе, а в половине примерно пятого забрал остатки пирожков и пива наверх, выволок кресло на балкон и устроился встречать зарю.

Под утро наконец-то пришла долгожданная прохлада, и Максим наслаждался ветерком и трелями самых ранних пташек, когда неподалеку явственно хлопнула дверь. Макс насторожился, напряг слух, не двигаясь с места, прикрыл глаза. Так учили слушать в радиоразведке – не отвлекаясь на другие органы чувств.