Текст книги "Русский купидон"

Автор книги: Саша Майская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

9

– Меня отец застрелит, а мама закопает!

– Они в Праге, Ленка.

– Туся, ты не понимаешь! Они же приезжают каждый год!

– Ага, зимой. К тому времени все забудется…

– К тому времени все обрастет такими подробностями, что лучше даже и не думать. Это Кулебякино, а не Рио-де-Жанейро. Да если папа узнает, что Макс приехал, он бросит Прагу и примчится сюда, а тут такое!

– Лен, перестань психовать. Откуда ему в Праге знать про Кулебякино? А что касается твоей репутации… она у тебя до того скучная, что не грех и подпортить.

– Да плевать мне на репутацию! Мне до смерти надоело производить именно то впечатление, которого от меня все и ждут! Я обычная баба тридцати с лишним лет, у меня есть потребности и желания…

– Наконец-то!

– И я… Ой, в дверь стучат. Туся, я перезвоню!

– Только не забудь, а то я удавлюсь от любопытства…

Лена стремительно кинулась к двери – и едва сдержала разочарованный возглас. На пороге стоял человек, заслуживающий, безусловно, самого пристального и уважительного внимания, однако отнюдь не Макс Сухомлинов.

Павел Сергеевич Мячиков родился в Кулебякине, вырос в Кулебякине, учился в Кулебякине, служил рядом с Кулебякиным и собирался в Кулебякине провести остаток жизни. Было Павлу Сергеевичу тридцать пять лет, роста Павел Сергеевич был очень и очень невысокого, зато сложение имел крепкое и даже несколько шарообразное. С чем у него были проблемы, так это с волосами, вернее, с их частичным отсутствием, но проблема эта в рабочее время решалась легко и элегантно, подробности смотри чуть ниже.

Павел Сергеевич Мячиков занимал в Кулебякине должность участкового милиционера, звание имел «старший лейтенант», и во всякое время года и суток ходил в милицейской форме, отлично вычищенной и выглаженной. За состоянием формы, равно как и за самим Павлом Сергеевичем, бдительно следила его мама, Антонина Степановна, статная и властная женщина, чем-то напоминавшая одновременно певицу Вишневскую, актрису Быстрицкую и литературного персонажа Кабаниху из пьесы Островского.

Павел Сергеевич, как и многие замечательные люди, остро ощущал, что родился не в то время и не в том месте. Потенциально он был готов к подвигам не хуже Пал Палыча Знаменского и майора Томина, в мыслях раскрыл не одно дело государственной важности и часто по вечерам сидел на завалинке, глядя в сторону далекого зарева – там, за горизонтом, расстилалась Москва, город его, Павла Сергеевича, несбывшихся надежд.

А еще Павел Сергеевич хотел жениться. Во-первых, было уже пора. Во-вторых, ругалась мама. В-третьих, мужчина он был хоть куда, а лысину отлично прикрывала форменная фуражка. Елена Синельникова устраивала его по всем статьям, да и материальный интерес имелся: работала Синельникова в Москве, на телевидении, а значит, могла поспособствовать продвижению по службе. Наверное…

Павел Сергеевич вовсе не был расчетливым и бездушным. Просто привык жить по четкому графику. Сейчас, в тридцать пять, по графику полагались женитьба и продвижение по службе. Стало быть, этим и следовало заняться.

А еще было дело совсем уж для души. Положа руку на сердце: ну что делать участковому в элитном поселке Кулебякино? Все крутые и богатые имели собственную службу безопасности, а те, кто победнее, были либо местными, либо жили здесь так давно, что ничем уже от деревенских и не отличались. Правонарушений происходило мало, потому что мужики в Кулебякине не то чтобы не пили – просто у них у всех были очень строгие и волевые жены.

Одним словом, в профессиональном смысле Павел Сергеевич тосковал. И потому появление каждого незнакомца воспринимал как дар небес.

Макса Сухомлинова, конечно, незнакомцем можно было назвать лишь с натяжкой – он в школе кулебякинской учился на год старше самого Павла Сергеевича, а детство босоногое у них прошло хоть и в разных компаниях, но зато на одной и той же речке. Однако Макса не было двадцать лет, а появился он на зарубежной машине «лендровер», да еще и принялся скупать участки по дешевке… всем ведомо, что именно так в начале своего пути и поступают все олигархи, которые есть позор и моровая язва нашего времени. Свои миллиарды многие из них сколотили именно на таких вот, как крупченковский, участках!

Одним словом, последние две недели Павел Сергеевич бдительно следил за гражданином Сухомлиновым и даже завел на него отдельный блокнот. Когда же началась история с Синельниковой, Павел Сергеевич и вовсе забыл про покой.

Лена отступила в сторону и с тяжелым вздохом произнесла:

– Заходи, Паша. Ты по службе или как?

– Здравствуй, Лена. Я пришел к тебе не только как участковый, но еще как друг и как мужчина.

Лена вздрогнула и непроизвольно встала по стойке «смирно». У Мячикова не забалуешь.

– В таком случае, Пал Сергеич, позвольте предложить вам чашечку чаю. Или кофе?

– Кофеин вреден и создает зависимость. Давай чай. Нет! Не надо чая!

Павел Сергеевич вовремя вспомнил, что приличные люди за столом снимают головные уборы, а светить лишний раз перед потенциальной невестой лысиной не хотелось.

– Лена, я пришел сказать тебе, что не верю никаким слухам и морально тебя поддерживаю. Лично я считаю, что во всем виноват Сухомлинов. Скользкий тип.

– Д-да?

– Точно! Во-первых, машина. Во-вторых, этот неожиданный приезд. Столько лет о нем ни слуху ни духу, а тут нате!

– Но ведь у него же отец умер…

– Я всегда с уважением относился к Георгию Иванычу, но ведь умер он довольно давно? А сынок заявляется только сейчас.

Лена суетливо переложила на столе чайные ложки. В душе медленно нарастал гнев пополам с ужасом. Если Паша сейчас брякнет про то, что Сухомлинов у нее ночует…

Павел Сергеевич подпустил в голос сердечности и даже некоторой интимности.

– Лена, все эти слухи – глупость, конечно, но несомненно и то, что они наносят урон твоей репутации.

– Павел Сергеевич!

– Погоди, дай мне закончить. И называй меня просто Паша. Мы ведь практически одноклассники. Так вот. Не хочу вникать в подоплеку возникновения этих слухов, мне достаточно криминальной составляющей.

– Что-о?

Павел Сергеевич многозначительно округлил глаза и медленно кивнул, словно говоря: да уж, Лена, попала ты в руки преступника.

– Я торжественно обещаю тебе, Лена, что все выясню, и тогда мерзавец заплатит за все. О, расплата будет ужасной…

– Паш, ты его на дуэль вызовешь?

– Что? А, нет. Дуэли у нас запрещены. К сожалению. Но административный штраф я ему впаяю, будь уверена. А ты молодец. Прячешь за веселой шуткой свои переживания. Уважаю.

– Да не прячу я…

– Лена! Я здесь затем, чтобы предложить свою помощь. Мужское плечо, так сказать, да еще и в погонах.

– Ох… Это как?

– А так! Одинокую женщину обидеть легко, но если рядом с ней будет старший лейтенант милиции – сплетники остерегутся распускать свои языки!

Лена постаралась сдержать улыбку – Павел Сергеевич Мячиков в фуражке достигал ее плеча, а объемом превосходил ровно вдвое. Из них получилась бы отличная пара коверных клоунов, но вот насчет всего остального…

– Пал Сергеич, я высоко ценю ваше предложение и благодарна вам за дружескую поддержку. Однако я полагаю, что все слухи со временем заглохнут сами по себе, а что до мерзавца, то он ведь скоро уедет.

– Правда? Когда?

– Ну, не знаю, но к концу лета наверняка. Он же работает и живет в Москве, в Кулебякине его ничего не держит.

Павел Сергеевич воинственно выпятил челюсть и важно покивал.

– Возможно, ты и права. Но я все равно не спущу с него глаз, уж будь уверена. И не доверяй ему! Да, кстати, у тебя в ящике лежит извещение о посылке, я захватил, вот.

– Спасибо. Наверное, книги. Паш, ты иди, я не буду тебя задерживать. У тебя ведь много работы.

Мячиков приосанился.

– Ты редкая женщина, Лена. Так понимать специфику нашей нелегкой службы! Мама в тебе не ошиблась.

Лену мороз продрал по коже. Мама Мячикова могла вогнать в дрожь даже римского легионера.

После ухода участкового она немедленно перезвонила Тимошкиной и пересказала ей весь разговор с Пашей. Та долго хохотала, а потом серьезно заметила:

– Наверное, он все-таки головку тогда здорово ушиб. В школе, помнишь? Физрук еще все удивлялся – как это можно оборвать канат, который на стальном карабине подвешен. Конечно, внизу были маты…

– Тимошкина, лучше подумай, что делать со слухами.

– Что делать, что делать… Принимай предложение Мячикова.

– Чего? Ты с дуба рухнула?

– А что? Старший лейтенант, до майора дотянет точно, работенка у него здесь непыльная, свекровь у тебя будет заглядение – да к тебе ни одна собака не подойдет!

Лена помолчала, а потом вдруг произнесла растерянно и грустно:

– Тусь, а знаешь, что самое ужасное?

– Что?

– Когда он всю эту чушь нес, я вдруг подумала, а может, правда – согласиться?

– На Пашу Мячикова?!

– Не так уж он и плох. Ты сама говорила. Ну, ростом не вышел, ну, волос маловато…

– И мозгов! И мамаша у него…

– Но в остальном он нормальный мужик. Молодой еще.

– Нет, ну если на горизонте все равно никого больше нет…

– Я серьезно, Тусь. Я ведь об этом подумала. Значит… значит, в душе я считаю, что моя жизнь подошла к определенному рубежу.

– Ну да. Распутье. Направо пойдешь – с Мячиковым тихо-мирно заживешь, прямо пойдешь – в старые девы попадешь, зато налево пойдешь…

– К Максу в койку попадешь. И все равно останешься одна.

– Ленка, я, конечно, уважаю твои переживания и все такое. Но ты меня извини – детская психотравма у тебя была в четырнадцать лет! Теперь ты взрослая тетенька, пора определяться. Вечное нытье на тему «любит – не любит» до добра не доведет. Определись, чего хочешь ТЫ! Только тогда ты сможешь контролировать ситуацию, а значит, сможешь прекратить эти отношения. Или продолжить их – в зависимости от того, чего ты на самом деле хочешь.

– Легко сказать…

– Лен, да это же так просто! Раскрути его, доведи его до исступления, доставь удовольствие и себе, и ему – а потом просто повернись и уйди. Для этого нужно всего лишь одно: прийти на его территорию. Если ты будешь ждать его на своей – у тебя всю жизнь будет сохраняться ощущение, что тебя опять бросили.

– Тусь, ты теоретик, что ли?

– Я практик. Я космонавт-исследователь, как в космосе. И у меня миллион экспериментов за плечами. Истинно говорю тебе: ничто так не выбивает мужика из колеи, как нелогичный поступок.

– Ладно. Я подумаю.

– Поедем завтра в Москву?

– Нет, не хочу. Мне надо разобраться со всем этим. И думать ни о чем другом я все равно больше не могу.

После разговора с Тимошкиной Лена еще долго сидела на кухне и смотрела в пустоту. Ей было о чем подумать, только вот мысли были все невеселые. Выходило, что всю свою жизнь она просто плыла по течению, не принимая никаких судьбоносных решений, и вот теперь сидит и не может решиться на самый простой шаг: сделать то, чего ей самой хочется больше всего на свете. Пойти к Максу Сухомлинову и заняться с ним любовью.

Ее взгляд медленно переходил от стола к шкафчику, от шкафчика к занавескам, от занавесок к плите…

Лена встрепенулась. Чтобы явиться во всей красе, нужно показать то, что ты умеешь делать лучше всего. Конечно, лучше бы ей быть профессиональной стриптизершей, но… Кто знает, что может получиться из маленького симпатичного тортика и задушевной беседы?

Через пятнадцать минут она уже носилась по кухне, доставая из закромов самые душистые, самые неожиданные и самые аппетитные приправы и добавки к тесту. Это должен быть не тортик, а Тортик!

На то, чтобы пройти через улицу, у нее духу все-таки не хватило. Лена накрыла благоухающий тортик кастрюлей, решительно встала на четвереньки и проползла под переплетением колючих веток живой изгороди, внимательно глядя по сторонам. Этот проход был хорош всем, кроме одного: он располагался слишком близко к компостной куче. Но ведь мы же не скажем об этом Максу?

Василий чуть с ума не сошел от счастья. Он даже лаять не мог, только улыбался и скулил, а потом повалился на пол и задрал все четыре лапы вверх. Лена шепотом уговаривала его пойти и позвать хозяина, когда хозяин сам спустился по скрипящей лестнице со второго этажа.

Выглядел Макс несколько лучше, чем при встрече на почте. По крайней мере, он побрился. Одет он был по обыкновению в старые полотняные штаны и неимоверно грязную синюю футболку с дырками на груди и по швам. Лена чуть не взвыла – настолько он был хорош даже в этом неприглядном наряде.

Макс встал на первой ступеньке с видом солдата, собирающегося отстаивать последний рубеж. На Лену он старался не смотреть. Та сделала шаг вперед и поставила тарелку с тортиком на стол. Василий чавкнул. Макс спросил напряженным голосом:

– Это что?

– Эт-то… тортик. Ананасный. Я думала, вдруг ты голодный.

– А зачем?

– Ну… чтобы ты его съел.

Разговор развивался как-то не так. То есть после такого разговора очень трудно наброситься и сорвать все одежды с желанного тела…

– Ты в него яду, что ли, подсыпала?

– Нет, но если ты предпочитаешь с ядом, могу испечь второй.

– Испеки. Один хрен.

– Что, прости?

– Один хрен, я сказал. Лучше пирог с ядом, чем бесконечная эрекция.

– Сухомлинов!

– Синельникова?

– Я не собираюсь выслушивать твои пошлые шуточки…

– Ну так и иди.

– Что?

– Что слышала. Иди-иди. Береги честь смолоду. Опять же, сейчас Эдик придет.

– Зачем?

– А тебе какая разница? Я ориентацию сменил, теперь буду коротать вечера с Эдиком.

– А ты, интересно, при нем будешь так шутить?

– А чего мне при нем шутить?

– А при мне чего?

– А не знаю. Как увижу тебя, так и тянет на шутки-прибаутки.

– Ага. И на неприличные письма. Ну тебя к черту, Сухомлинов! Тарелку вернешь.

И разгневанная Ленка Синельникова стремительно вылетела из дома Макса Сухомлинова, оставив того в явном недоумении.

Все-таки женщины – это малахольные создания без царя в голове! Сначала она шипит и извивается на почте, что твоя змея, говорит о том, что между ними все кончено и чтоб он ни ногой больше к ней не совался? Потом печет тортик и прется с ним прямо в дом. Может, говорит, ты голодный! Голодный, да не от голода.

А губы намазать не забыла – хотя и не причесалась.

Да, и самое главное. Что это еще за письма неприличные? Те, давнишние? Которые он еще пытался ей, изменщице, посылать, хотя писать нормально никогда не умел? Так их было штуки три всего и сто лет назад. Да, и уж неприличного в них не было абсолютно ничего, по определению. Не то время было, для неприличных-то писем!

Непонятно все это…

В этот момент пришел Эдик.

Макс договорился с ним насчет проводки – не хотел рисковать, с электричеством шутки плохи. Эдик пришел даже со своей стремянкой и занялся проводкой с большим энтузиазмом. Через полчаса дело было сделано, и мужчины расположились за столом с бутылочками холодненького пивка.

Эдик отхлебнул и понимающе кивнул на источающий аромат ананаса тортик.

– Подкармливает?

– Кто?

– Конь в пальто. Да ладно, Максим, все Кулебякино в курсе.

– Хочешь? Я сладкое не ем.

– Давай. Эх, хороша хозяйка будет… если кому достанется.

– Ну… кому-то достанется.

– Вот я и говорю – повезет тому мужику! Я тебе, Макс, честно скажу: сначала-то я разозлился. Ну, типа, ревновал даже. А сейчас думаю – все к лучшему.

– Это почему это?

Макс с подозрением уставился на Эдика, но белокурый гигант простодушно улыбнулся в ответ.

– Ну как. Ты же уедешь скоро? Уедешь. Она погрустит, конечно, а потом ей захочется, чтоб кто-то рядом был, мужик в смысле. Так-то она столько лет одна прожила, вроде привыкла, а после тебя ей уж потруднее придется. Вот тут я и рискну.

– На что?

– Ну… предложение ей сделаю. Ленка-то мне нравится давно, только я не знал, как к ней подступиться. А теперь знаю.

Макс смотрел на простодушного Эдика едва ли не с нежностью. Поразительно все-таки точна Природа-мать в расчетах. Вот переборщила с ростом и красотой неземной – тут же убрала ума и такта. Был бы не Эдик, а архангел небесный – а так ничего, дурак и дурак.

– Эдик, а с чего ты взял, что она согласится?

– А деваться ей куда? Грех покрыть надо?

– Ка… кой грех?

– Мама с папой вернутся на Новый год – им все Кулебякино в уши будет жужжать. А старый Синельников на расправу скор. Ты, кстати, ежели надумаешь зимой на лыжах, или в отпуск – не раньше старого Нового года! Синельниковы аккурат после него уезжают всегда.

– Эдик…

– Да, так я и говорю: чтоб народ не трепался, надо ей быстренько сообразить с замужеством. Опять же, меня тут любят. Уважают. Имя мое трепать не будут.

– Та-ак. А тебе, значит, до фонаря, что ты чужую бабу подбираешь?

– Да ты че, Макс?! Мы ж все же не в деревне, да и на дворе двадцать первый век. Кроме того, Алену хрен, я извиняюсь, подберешь, если она сама этого не захочет. С характером она. Ладно, пойду. Спасибо за пиво, за тортик и за шабашку. Если что – обращайся. Пока.

Эдик ушел, и Макс удрал на заднее крыльцо, продышаться и проругаться.

Кулебякино, за ногу его бога душу мать! Сотни ласковых глаз с улыбкой смотрят на нас. Жених! Белокурая Жози!

Он мрачно посмотрел на лиловые небеса и решил искупаться. В конце концов, пруд теперь практически на его территории!

10

Сквозь заросли крупченковского сада Макс промчался, словно вихрь, пыхтя и бурча себе под нос бессвязные и не вполне цензурные слова. Луна всходила где-то за деревьями, но сам пруд еще таился в сумерках, и Макс даже застонал от предвкушения холодной воды, чистоты и свежести.

Он скинул грязные тряпки, мстительно решив, что обратно пойдет голым. Имеет право – участок теперь его.

Вода оказалась теплой, а не холодной, но это не принесло разочарования. Макс нырял и плавал, лежал «звездочкой» на поверхности, лицом вниз и лицом вверх, опять нырял, переплывал взбаламученный прудик то брассом, то кролем, то баттерфляем – одним словом, плеск воды, шум и фырканье разносились по всей округе.

Потом он вылез на песчаный берег и немножко попрыгал в боксерской стойке, после чего собрался подобрать одежду и пойти выпить чаю с тортиком, будь он неладен!

Макс уже собрался удивиться, что нашел футболку и брюки совсем не там, где их оставлял, наклонился… и они немедленно отползли от него на несколько шагов.

Трюк с леской, привязанной к кошельку, ботинкам, одежде и прочим, важным для вас вещам, культивируется на протяжении столетий хулиганами разных стран. Но всегда, всегда жертва совершает этот первый шаг, ради которого, собственно, все и затевается. Она с глупым видом пытается поймать убегающую вещь, вместо того чтобы сразу посмотреть в ту сторону, куда эта вещь направляется.

Макс Сухомлинов рванул за убегающими штанами – и поднял голову только через две секунды.

Она стояла под развесистой старой грушей. Сотканная из тьмы и света, бликов и теней, лунного серебра и бархата ночи…

Светлые волосы, черное платье с проблесками серебряных нитей. И светящаяся, прозрачная кожа русалки.

Она стояла, босая, стройная, почти совершенная, и восходящая луна отражалась в прозрачных глазах, притягивая взгляд Максима, лишая его воли и сил…

Она протянула руку и коснулась его щеки. Аромат ландыша окутал его горящую голову, и он непроизвольно сделал еще шаг вперед. Теперь они стояли совсем близко – светловолосая женщина в черном шифоновом платье и обнаженный мужчина с темными волосами.

Ее голос был задумчив и нежен.

– Я так долго обдумывала это все, Макс… Вряд ли хоть одна женщина на Земле убила на подобные раздумья столько времени. Двадцать лет! Двадцать лет одиночества – и желания. Ты был прав, мой господин. Мы взрослые люди и имеем право сделать то, чего нам хочется на самом деле. И еще ты прав в том, что есть вещи, с которыми бесполезно бороться…

Ее теплые руки неожиданно легли на его грудь, и Макс ощутил нечто, сродни удару молнии. Его тело пронизали мощные импульсы возбуждения, однако он не мог сдвинуться с места, околдованный этим тихим, чуть хрипловатым от страсти голосом:

– И тогда я поняла, что больше не могу врать самой себе. Я хочу прикасаться к твоему телу. Хочу видеть твое возбуждение и желание. Хочу ощущать твою страсть. Хочу быть с тобой, быть твоей, отдаваться и отдавать, подчиняться твоим желаниям и воплощать в жизнь свои собственные…

Пока она говорила, ее руки легкими касаниями ласкали уже все его тело, а в конце неожиданно твердо легли ему на бедра. В следующий миг он едва не взвыл от ужаса и восторга, потому что светловолосая женщина легким и грациозным движением опустилась перед ним на колени и он почувствовал ее горячее дыхание совсем близко от своей напряженной плоти…

Потом вселенная свернулась для Максима в одну раскаленную добела точку, которая пульсировала одновременно перед глазами и внутри его тела. Звуки ночи и сада умерли, вместо них звучали какие-то другие, не имеющие названия на языке людей, но дарящие блаженство и ощущение разгорающегося костра…

Единственное, на что он осмелился, – опереться одной рукой на шершавый ствол груши, а другую запустить в светлые волосы женщины. Он боялся стонать, боялся произнести хоть слово – иначе переполнявшее его наслаждение грозило просто разорвать его изнутри.

И тлеющая точка взорвалась огромным вселенским фейерверком, разом отменив все законы тяготения. Вернулись на небо звезды, вернулась и тишина – потому что смолкли все обитатели ночного сада, испуганные счастливым криком мужчины, только что вознесенного на вершину наслаждения.

Только теперь он осмелился заключить ее в объятия, и они вместе опустились на траву, но Лена тут же вывернулась из его жадных рук с тихим смехом. Макс ошеломленно наблюдал за тем, как она машет ему рукой, поворачивается и уходит в чащу этих чертовых кустов…

– Минуточку! А как же я?!

– А ты лежи и отдыхай. Мужчинам после этого требуется отдых.

– Лена!

– Спокойной ночи.

– Издеваешься ты, что ли!

Шансы были неравны. Макс помнил только пару тропинок в старом саду, а Ленка ходила сюда купаться столько лет подряд. Она легко удрала от него, и, когда мокрый и исцарапанный Макс выломился из кустов на своем участке, ведьма-соблазнительница уже стояла на крыльце своего дома, лукаво блестя серо-зелеными глазищами.

Голый и злой Макс кинулся к живой изгороди – но Ленка тут же сделала шаг за порог и взялась за дверь.

– Сухомлинов, не вынуждай меня звать на помощь.

– Синельникова, я сейчас разорю твой дом и изнасилую тебя на развалинах!

– Вряд ли. Этим ты только ускоришь наше и без того неизбежное расставание.

– Неизбежное? Глупости! Когда же мы, интересно, по твоим расчетам должны расстаться?

Она посмотрела ему прямо в глаза и просто ответила:

– Когда ты уедешь из Кулебякина, Максим. Обратно в свою жизнь.

Повернулась и ушла, а он остался, дурак дураком, голый, растерзанный… И изнасилованный?

Да что ж это за женщина, Ленка Синельникова?

И зачем ему, собственно, возвращаться в Москву, если нет там у него никакой жизни, и не было, и не будет – если Синельникова не прекратит над ним издеваться!

Тимошкина подавилась кусочком безе, закашлялась, энергично стукнула себя кулаком в грудь и осипшим голосом переспросила:

– Прости, ты сказала «в ресторан» что?!

– Не «что», а «с кем». И ты все прекрасно расслышала. С Пашкой Мячиковым. Он заедет в пять.

– На милицейском «козле», я надеюсь?

– Туся, это мелко. Не ты ли две недели назад меня за Пашку сватала.

– Я лечила твою больную голову ударными дозами и сильными потрясениями. Я рассчитывала, что у тебя достаточно развитой интеллект и богатое воображение. Представишь себя на секундочку рядом с Пашкой Мячиковым в постели – тебя стошнит и ты выздоровеешь.

– Я выздоровела. И я не собираюсь в постель к Пашке Мячикову. Но слухи о нас с Максом утихнут автоматически, это ты должна признать.

– О, да! Зато появится один новый.

– Какой же?

– О том, что Ленка Синельникова по рукам пошла!

– Туся, ты ешь мой хлеб и пьешь мое вино, и именно поэтому я не выгоняю тебя прямо сейчас…

– Кстати, налей мне чего-нибудь. Мне надо снять стресс. Бросить Макса Сухомлинова ради Пашки Мячикова!

– К твоему сведению, Тимошкина, я не собираюсь бросать Макса Сухомлинова. Более того, я собираюсь весь период его пребывания здесь провести в его либо в моей постели с ним вместе. Но надо смотреть правде в глаза – он уедет, Туся. И в лучшем случае меня ждет приступ массового сочувствия: бедную Леночку поматросили и бросили. Так не лучше ли сразу застолбить высоты и начать появляться в свете с Пашкой Мячиковым?

– Лена! Да вы циничны?! Не знала. Как же это будет выглядеть? Ночами ты собираешься кувыркаться с Максом в койке, а днем гулять с участковым? А когда Макс уедет, продолжать с ним гулять, но на койку не соглашаться?

– И чего ж тут нечестного?

– Ну, знаешь… И с какого перепуга ты решила, что Пашка вообще на это согласится? Не говоря уж о его мамаше. Нет, это все жара. У тебя мозги спеклись, вот что.

– Пашке это тоже на руку.

– Да? Это чем же?

– Ну… к нему перестанут относиться, как к полному придурку…

– Уж больно ты о себе возомнила, я гляжу. Королевишна фигова!

– Туся, не зли меня. И я не собираюсь всю жизнь гулять с Пашкой. Только несколько свиданий. Потом Макс уедет, я успокоюсь…

– Куда! Куда делась та романтичная особа, которая всю жизнь считала, что дети рождаются только по любви!

– Туся, я тебя не понимаю. Ты непоследовательна. Ведь именно ты предлагала мне взять происходящее под свой контроль, владеть ситуацией, не плыть по течению и так далее?

– Лена, если ты думаешь, что владеешь ситуацией… Так ты зря так думаешь. Не так все это просто.

– Тебе не о чем беспокоиться.

– Мне всегда есть о чем беспокоиться, когда речь идет о тебе. Ты – моя подруга. Ладно, я пошла. У нас сегодня семейный обед. Ты повнимательнее с Пашкой! Не хватало еще, чтобы слухи пошли о вас с ним. Не вздумай отдаться ему на первом же свидании.

– Ты не подруга, ты змея.

Тимошкина фыркнула и испарилась. Лена некоторое время сидела и улыбалась своим воспоминаниям о прошедшей ночи, а потом вдруг ощутила чье-то присутствие. Она резко обернулась – в дверях стоял предмет ее мечтаний.

Макс шагнул через порог, протянул ей черный газовый шарф.

– Ты уронила вчера…

– Спасибо.

– Пожалуйста. Пойдем сегодня куда-нибудь?

– Вряд ли.

– Ну, хочешь – уедем из поселка. Пикник на природе… с раздеванием.

– Пошляк!

– Ладно, ладно, это я от смущения. Так как насчет поездки?

– Я не могу. Я сегодня занята.

– Ой! На свидание собралась?

– Да, собралась.

В темных глазах мелькнула молния ревности, отчего у Лены еще больше поднялось настроение.

– С кем это, если не секрет?

– С Павлом Сергеевичем Мячиковым.

– Чего? Это с участковым?

– Да. Ты что, ревнуешь?

– Что ты! Если ты предпочитаешь тип Мячикова… мне просто нет смысла ревновать. Тут я ему не соперник. У него фуражка, сапоги, кобура… Не знаешь, пушка у него есть?

– Не знаю. И Мячиков вовсе не мой тип. Просто пригласил меня в ресторан, я согласилась. Надеюсь, это поможет утихнуть разговорам о нас с тобой.

Макс резко шагнул к ней, схватил за руки, стиснул так, что кожа на запястьях побелела.

– Плевать на разговоры!

Яростный поцелуй обжег ее губы.

– Позвони ему, скажи, что передумала, что голова болит, что молоко убежало – отмени свидание.

– Нет! Не сегодня. Сегодня я иду в ресторан с Пашкой.

Несколько секунд он смотрел ей в глаза бешеным взглядом, потом выпустил ее руки, коротко и горько хохотнул.

– Что ж, отлично. Захочешь потрахаться – пиши еще одно письмо.

Повернулся и стремительно вышел прочь. Лена ошеломленно уставилась ему вслед. Письмо? Но в ее письме не было ни слова насчет… Наоборот, это было в высшей степени холодное, официальное и на редкость дурацкое письмо о том, что им лучше оставаться просто соседями. Те, старые письма были куда более искренними, но уж в них тем более не было ни слова о сексе.

Туся права, ей только кажется, что она контролирует ситуацию. На самом деле все куда серьезнее. Начать с того, что она физически не может сопротивляться убийственному обаянию Макса Сухомлинова.

И еще этот идиотский ресторан!

Ресторан в Кулебякине был один. Довольно, кстати, неплохой, потому что посетителей в нем всегда хватало – наиболее крутые обитатели элитной части поселка приходили сюда с семьями и привозили партнеров по бизнесу.

Максим Сухомлинов в шикарном костюме оливкового цвета и шелковой рубахе с расстегнутым воротом сидел у стойки бара и мрачно перекатывал виски в толстостенном бокале. Душа его разрывалась на части. С одной стороны, он злился на Синельникову, с другой – понимал, что переться в ресторан глупо, с третьей – сама мысль о том, что Ленку Синельникову в ресторан приведет другой мужчина, пусть даже и такой несуразный, как Пашка Мячиков, приводила его в неистовство.

Зачем она затеяла эти игры? Неужели нельзя было просто получать удовольствие друг от друга – а в том, что они получали взаимное удовольствие, Макс не сомневался. Правда, с каждой минутой он все больше убеждался и в том, что между ним и Ленкой существует куда более тесная связь, нежели простое плотское влечение.

Может, тогда, в университете, он был прав, и они с Ленкой действительно были влюблены? Тогда какого лешего она не отвечала на его письма?

– Привет! Не против, если я присяду рядом?

Хриплый и низкий женский голос в сочетании с ногами от шеи, крайне короткой юбкой и ослепительным макияжем выдавали в незнакомке профессиональную обольстительницу. Не проститутку, нет – девиц этой древнейшей профессии Макс за свою жизнь навидался вдоволь. Скорее, девушку из эскорт-группы – за новыми русскими бизнесменами водилась такая слабость. Это когда хочется одновременно и приличия соблюсти, и с красивыми телками пообщаться.

Максу неожиданно пришла в голову убийственная мысль. Вот сейчас Синельникова войдет – а тут и он с…

– Как зовут?

– Элеонора, но можно Нора. Или Лера. Или Эля. В принципе мне фиолетово…

…а тут и он с Элей-Норой-Элеонорой! Синельникова бах! – и в обморок. Мячиков, конечно, ни в зуб ногой, тут он, Максим, хватает в объятия, целует… в смысле, делает искусственное дыхание, брызгает водичкой, и едва она очнется, орет: любимая, забудь обо всем, приди в мои объятия…

– Так я присяду?

– А? Куда? Ну да, садись. Меня Максом зовут, хотя тебе это, небось, тоже фиолетово?

Элеонора засмеялась, потом лихо поддернула юбку и влезла на высокий табурет, явив миру полное отсутствие нижнего белья, если не считать двух веревочек, пропущенных между умопомрачительными ногами. Макс и глазом не моргнул, заказал даме водки, себе еще виски, и минут пятнадцать они весело трепались, после чего Элеонора с подкупающей откровенностью предложила переместиться в более спокойное место. Макс фыркнул и красноречиво обвел взглядом полупустой зал. В пять часов вечера здесь было несколько пустынно. Элеонора не обиделась, философски пожав плечами:

– Ну а вдруг бы ты согласился? День сегодня паршивый, ты симпатичный, вот я и решила – можно же хоть что-то для души? Я и так работаю как папа Карло.