Текст книги "Профессор. Я (не) готова... (СИ)"

Автор книги: Саша Девятова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

глава 24

(Марк)

Мы едем по ночному городу, и я не знаю, куда. Просто веду машину, руки сами помнят дорогу. Она сидит рядом, прижавшись лбом к стеклу, и молчит. Её молчание громче любых слов. В нём – шок, боль, и та самая взрослая решимость, которая заставляет меня гордиться ею и ненавидеть себя одновременно.

Я сворачиваю на знакомую улицу, к своему дому. Не к тому показному особняку, а к той самой квартире, которую снял, когда только приехал сюда. Безликой, временной, как и я сам. Ничего личного. До неё.

Мы поднимаемся на лифте, и тишина давит на уши. Я открываю дверь, впускаю её внутрь, включаю свет. Она останавливается на пороге, оглядываясь. Пространство выдает меня с головой: минимализм, стерильность, ни одной фотографии, ни одной безделушки. Жилище призрака.

– Здесь… пусто, – говорит она тихо, снимая пальто. Я вешаю его, наши пальцы почти касаются.

– Я никогда нигде не остаюсь надолго, – отвечаю я, и это тоже признание. – После того пожара… не к чему было привязываться.

Она подходит к окну, смотрит на огни города. Её силуэт такой хрупкий на фоне огромного, безразличного мира.

– И ты всё это время… жил с этим? – она не оборачивается.

– Да.

– И ненавидел моего отца.

– Да.

– А теперь? – она поворачивается ко мне, и её лицо бледное, но спокойное. – Теперь ты ненавидишь меня?

Вопрос бьёт прямо в солнечное сплетение. Я иду к ней, не в силах больше держать дистанцию.

– Нет, – говорю я, останавливаясь так близко, что чувствую её дыхание. – Нет, Алиса. Я ненавидел идею тебя. Дочь Ярославцева. Красивую, избалованную, глупую куклу. Но ты… ты сломала все мои представления с первой же минуты. Ты упрямая, умная, ты борешься. Ты не кукла. Ты живая. И я… я не смог удержаться.

Я вижу, как по её щекам катятся слёзы. Беззвучные. Она не пытается их смахнуть.

– Завтра ты всё разрушишь, – шепчет она. – Ты отправишь этот контейнер, и имя моего отца будет опозорено. Его посадят. Всё, что он строил…

– Всё, что он строил, стоит на костях, – резко прерываю я её, и моя собственная боль прорывается наружу. – На костях моего отца, который был честным работягой. На костях моей матери, которая шила на его фабрике с шестнадцати лет. На костях Сары, которая была совсем ребёнком, Алиса! Ребёнком! Она хотела посмотреть, где работает мама… – голос срывается, в горле ком, отворачиваюсь, сжимая кулаки.

Я чувствую её руку на своей спине. Лёгкое, робкое прикосновение.

– Прости, – слышу я её шёпот. – Я не знала. Он никогда… он никогда об этом не говорил.

– Он и не мог говорить, – говорю я, оборачиваясь к ней. Её лицо в слезах, искажено страданием. За меня, за неё, за всё это чудовищное переплетение судеб. – Потому что он был частью этого. И теперь у меня есть шанс всё исправить. Очистить имя моей семьи. Дать им покой.

– А что даст покой тебе? – она смотрит на меня сквозь слёзы, и в её взгляде – не обвинение, а жалость. Та самая, от которой становится невыносимо больно. – После того как ты отомстишь… что останется у тебя? Только пустота. Как здесь.

Она обводит рукой комнату. И она права. Абсолютно права. Месть была топливом, которое горело во мне все эти годы. А когда оно прогорит, что будет греть мою душу?

– У меня будет правда, – говорю я, но это звучит слабо, как оправдание.

– А я? – её вопрос висит в воздухе. – Я буду частью этой правды? Дочка преступника, которую использовали для мести?

Я не могу этого вынести. Я беру её лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя.

– Я не использовал тебя. Не так, как думаешь. Да, вначале… это был план. Близость к дочери – близость к отцу. Но потом всё перевернулось. Ты перевернула всё. Эти чувства… они настоящие. Они – единственное настоящее, что у меня есть. И они же – моя слабость. Моё предательство.

– Чьё предательство? – она кладёт свои руки поверх моих.

– Памяти Сары. Моей матери и отца. Самого себя. Я должен был быть холодным. А я…

Я не договариваю. Не нужно. Она всё видит. Всё понимает. И вместо того чтобы оттолкнуть, она поднимается на цыпочки и целует меня.

Этот поцелуй не похож ни на один из наших предыдущих. В нём нет ярости, нет игры, нет вызова. В нём есть горечь, прощение, отчаяние и такая невыносимая нежность, что у меня подкашиваются ноги. Я обнимаю её, прижимаю к себе, чувствую, как её тело приникает ко мне, ища защиты и тепла, которое я, возможно, никогда не смогу дать по-настоящему.

Мы стоим так, посреди пустой квартиры, в свете уличных фонарей, и целуемся, как будто это последний поцелуй в нашей жизни. И, возможно, так оно и есть.

Когда мы наконец разъединяемся, чтобы перевести дыхание, она смотрит на меня мокрыми от слёз глазами.

– Останься со мной сегодня, – говорит она. Не просит. Просто предлагает. – Не как мститель. Не как профессор. Как Марк. Хотя бы на одну ночь.

И я понимаю, что не смогу отказать. Это мой последний шанс. Последняя ночь перед тем, как стать призраком. Перед тем, как всё закончится.

Я медленно киваю.

– Да.

глава 25

(Алиса)

Он ведёт меня в спальню. Здесь так же пусто и безлико, как в гостиной. Большая кровать с серым бельём, ни одной картины на стенах. Комната человека, который не живёт, а ночует.

Он останавливается передо мной и просто смотрит. Его взгляд тяжёлый, пронизывающий, будто он пытается запомнить каждую черту моего лица. Потом он поднимает руки и начинает медленно расстёгивать пуговицы на моей блузке. Его пальцы не дрожат, но в каждом движении – такая сосредоточенная нежность, что у меня перехватывает дыхание.

Я не помогаю ему. Позволяю ему это делать. Позволяю снимать с меня слои одежды, как будто он снимает с меня и все роли: дочери, студентки, пешки в игре моего отца. Под блузкой – простое чёрное бельё. Он замирает на секунду, его взгляд скользит по моей коже, и я вижу, как в его глазах смешиваются желание и боль.

– Ты прекрасна, – шепчет он, и это не комплимент. Это констатация факта, от которого ему самому невыносимо.

Он снимает блузку совсем, позволяет ей упасть на пол. Его руки скользят по моим плечам, предплечьям, находят мои ладони и сжимают их. Потом он подносит мои пальцы к своему лицу, прижимает их к щеке, к губам, целует каждую костяшку. Этот жест такой интимный, такой уязвимый, что у меня на глаза снова наворачиваются слёзы.

Я повторяю его движения. Расстёгиваю его рубашку, касаюсь тёплой кожи под ней, чувствую шрамы – старые, неровные. Следы той жизни, о которой я ничего не знала. Он позволяет мне всё. Не торопит, не доминирует. Сегодня мы равны. Две одинокие души в пустом пространстве.

Когда мы остаёмся совсем без одежды, он просто стоит и смотрит на меня. Свет из окна рисует серебристые линии на его теле – на напряжённых мышцах плеч, на плоском животе. Он красив. Неидеально, по-мужски, по-настоящему красив. И в этой красоте – такая глубокая печаль, что мне хочется обнять его и никогда не отпускать.

Он подходит ближе, и теперь наши тела соприкасаются по всей длине. Кожа к коже. Тепло к теплу. Я чувствую биение его сердца у своей груди – частое, тревожное. Он обнимает меня, и его объятие не сковывает, а заключает в кокон, защищает от всего мира, который завтра ворвётся сюда и разрушит всё навсегда.

– Алиса, – шепчет он мне в волосы. – Прости меня. За всё.

– Молчи, – отвечаю я, целуя его шею, чувствуя солёный вкус его кожи. – Сегодня – без слов. Только ты и я.

Он подхватывает меня на руки – легко, как будто я ничего не вешу, – и кладёт на кровать. Бельё холодное, но его тело – горячее. Он ложится рядом, не накрывая меня собой сразу, а просто глядя в глаза. Его рука касается моего лица, проводит по брови, по скуле, по губе.

– Я боюсь сделать тебе больно, – признаётся он, и в его голосе неподдельный страх.

– Ты не сделаешь, – говорю я и сама веду его руку ниже, к животу, к тому месту, где уже всё внутри сжимается и пульсирует от ожидания. – Я хочу этого. Хочу тебя. Сегодня. Прямо сейчас.

Это становится последним доводом. В его глазах что-то сдаётся, ломается, и на смену осторожности приходит та самая ярость, но направленная не на разрушение, а на обладание, на соединение, на попытку через физическую близость преодолеть ту пропасть, что разделяет нас по праву рождения.

Его поцелуи становятся глубже, увереннее. Его руки исследуют моё тело – не как собственник, а как первооткрыватель, благоговеющий перед каждой новой деталью. Когда он касается меня там, в самой сердцевине, я вздрагиваю и глухо стону. Всё во мне уже влажно, готово, открыто для него. Он чувствует это, и его собственное дыхание срывается.

– Я не могу больше ждать, – хрипло говорит он, и в его голосе мука и желание.

– И не надо, – шепчу я в ответ, обвивая его шею руками.

Он входит в меня медленно, давая привыкнуть к каждому сантиметру. Это не больно. Это… наполнение. Физическое и эмоциональное одновременно. Когда он полностью внутри, он замирает, опустив голову мне на плечо. Я чувствую, как он дрожит. Как дрожу я.

– Алиса… – мой имя на его губах звучит как молитва и как проклятие.

– Я здесь, – говорю я, проводя руками по его спине, чувствуя, как напряжены мышцы под моими пальцами. – Я с тобой.

Это становится сигналом. Он начинает двигаться. Сначала осторожно, потом всё увереннее, находя свой ритм, а я нахожу свой. Нет спешки, нет грубости. Есть только это глубинное, почти мистическое единение, когда два тела движутся как одно, пытаясь в этом древнем акте найти то, что невозможно найти в словах – прощение, забвение, спасение.

Я теряю счёт времени. Мир сужается до этой комнаты, до этой кровати, до его тела во мне, до его губ на моих, до его взгляда, который не отрывается от моего лица. Я вижу в его глазах всё: и боль прошлого, и ужас будущего, и ту искру чего-то светлого, что зажглось между нами вопреки всему. И я понимаю, что люблю его. Люблю этого сложного, сломленного, опасного мужчину, пришедшего разрушить мой мир. Люблю, зная, что завтра он уйдёт. Люблю, потому что не могу иначе.

Волна удовольствия нарастает где-то глубоко внутри, медленно, неотвратимо. Я не пытаюсь её сдержать. Позволяю ей накрыть меня с головой, и в момент, когда всё внутри сжимается и взрывается тихим, сдавленным криком, я вижу, как его лицо искажается мукой наслаждения, и он, наконец, закрывает глаза, произнося моё имя в последний раз, прежде чем его собственное тело вздрагивает в кульминации.

Он остаётся лежать на мне, тяжёлый, весь мокрый, его дыхание горячее у моего уха. По его спине бегут мурашки. Я обнимаю его, глажу по волосам, шепчу что-то бессвязное, утешающее. Мы лежим так, слившись воедино, и слушаем, как наши сердца постепенно успокаиваются.

Никто не говорит «я люблю тебя». Эти слова сейчас будут звучать как насмешка и как приговор. Но они висят в воздухе, невысказанные и от этого ещё более весомые.

Постепенно реальность начинает возвращаться. Холод комнаты. Запах наших тел. Осознание того, что наступило утро. Что время вышло.

Он медленно отрывается от меня, его движение полное нежелания. Садится на край кровати, спиной ко мне. Его спина прямая, плечи напряжены. Он снова стал тем Марком Вольновым, который должен завершить дело.

– Скоро рассвет, – говорит он глухо, глядя в окно, где ночная чернота уже начинает сереть. – Контейнер грузят в шесть.

Я сажусь, натягиваю на себя простыню. Внезапный холод пробирает до костей.

– И что ты будешь делать? – спрашиваю я, уже зная ответ.

Он оборачивается. Его лицо – маска решимости, под которой всё ещё проглядывает та боль, что я видела ночью.

– Я должен быть там. Довести до конца. – Он делает паузу. – А ты… ты должна вернуться домой. Забыть обо всём, что было. Сказать, что ночевала у подруги. Жить своей жизнью.

– Забыть? – я издаю короткий, безрадостный смешок. – Ты думаешь, я смогу забыть?

– Ты должна, – говорит он жёстко, и в его голосе снова звучит тот самый профессор, не терпящий возражений. – Это будет лучше для тебя. После того как всё вскроется… тебе будет тяжело. Твоя жизнь изменится навсегда. Но ты сильная. Ты справишься.

Он встаёт и начинает одеваться. Каждое его движение отдаляет его от меня, возвращает в роль мстителя. Я смотрю на него, и сердце разрывается на части.

– А ты? – мой голос дрожит. – Что будет с тобой?

Он застёгивает ремень, не глядя на меня.

– Я исчезну. Марк Вольнов должен исчезнуть. У меня есть другой паспорт, другие документы. Деньги. Я уеду.

– Навсегда? – слово вырывается шёпотом.

Он наконец поднимает на меня взгляд. И в его глазах я вижу прощание.

– Навсегда.

Он одевается, я медленно следую его примеру. Мы больше не касаемся друг друга. В комнате пахнет сексом и горем.

У выхода он останавливается, берёт меня за подбородок, заставляет посмотреть на себя.

– Спасибо, – говорит он тихо. – За эту ночь. За то, что была настоящей. Это… это больше, чем я заслуживал.

После он везёт меня в мой район города, целует в последний раз. Коротко, по-сухому, в губы. Потом даёт по газам и уезжает не оглядываясь.

Я остаюсь стоять посреди пустой улицы. Рассвет становится ярче, окрашивая город в холодные, пепельные тона.

Всё кончено.

глава 26

(Алиса)

Солнце уже полностью взошло, город просыпается, не подозревая, что для меня он только что умер. Я ловлю такси и говорю адрес. Не домой. В офис отца.

Я не могу просто вернуться и притворяться, что ничего не произошло. Не могу ждать, когда грянет гром. Если что-то и можно сделать – нужно сделать сейчас.

Офисное здание пустынно в это раннее утро. Охранник, узнав меня, кивает и пропускает. Я поднимаюсь на лифте на отцовский этаж. Тишина здесь звенящая, нарушаемая только жужжанием серверов. Я иду по знакомому коридору к его кабинету.

Дверь заперта. Код. Я пытаюсь вспомнить. День рождения мамы? Нет. Мой день рождения? Я ввожу цифры – 0809. Щелчок. Дверь поддаётся.

Я вхожу. Кабинет пахнет дорогим деревом, кожей и его сигарами. Всё на своих местах. И тот самый сейф 3А, встроенный в стену за его рабочим столом.

Я подхожу к нему. Он с кодовым замком. Шестизначный код. Я замираю. Что может знать папа? Что он считает самым важным? Я пробую дату основания компании. Не срабатывает. Пробую мой день рождения в другом формате. Нет.

И тогда я вспоминаю. Его старый блокнот на домашнем столе. Там были какие-то цифры, повторяющиеся… Я вытаскиваю телефон, листаю старые фото. Нахожу снимок страницы с номерами счетов. И среди них – 221187. Дата? 22 ноября 1987 года? Что это? Я ввожу цифры.

Тихий щелчок. Дверца сейфа отходит.

Внутри несколько папок. Я быстро листаю их. Контракты, отчёты… И вот она. Папка без названия, толстая. Я открываю её. На первом листе – та же схема погрузки, что и у меня в планшете, но здесь штампы оригиналов, подписи, печати. И не «Балтик-Трейд». Здесь настоящий отправитель – офшорная компания, которая, как я понимаю по приложенным справкам, принадлежала партнёрам отца. А получатель… получатель – государственный архив. С сопроводительным письмом о «передаче исторических документов».

Значит, отец знал. Знал о подмене. И готовился передать оригиналы? Или это просто ещё один уровень прикрытия?

Я слышу шаги в коридоре. Быстрые, твёрдые. Сердце уходит в пятки. Я захлопываю сейф, хватаю папку и прижимаю её к груди, оглядываясь в поисках укрытия. Но уже поздно.

Дверь открывается. В проёме стоит отец. Не в дорогом костюме, а в помятой рубашке, будто он не спал всю ночь. Его лицо усталое, но глаза острые, как всегда. Он смотрит на меня, на папку в моих руках, и что-то в его взгляде… не гнев. Скорбь? Облегчение?

– Я знал, что ты придёшь сюда, – говорит он тихо, закрывая за собой дверь.

– Папа, что это? – мой голос срывается. Я протягиваю ему папку. – Это правда? Всё, что сказал Марк?

Он медленно подходит, берёт папку, не глядя в неё. Кладёт на стол.

– Правда, – выдыхает он и опускается в своё кресло, будто кости у него стали ватными. – Вся правда. И даже больше.

– Ты… ты был замешан в том пожаре? – спрашиваю я, и каждый звук даётся с трудом.

– Не так, как думает Вольнов, – он поднимает на меня взгляд. В его глазах – та самая тяжесть, которую я иногда замечала, но не понимала. – Я был молод, амбициозен и глуп. Мой партнёр, Виктор, был старше, хитрее. Он предложил «сэкономить» на безопасности. Я… я закрыл на это глаза. Думал, ничего не случится. А когда случилось… – он замолкает, проводя рукой по лицу. – Он пришёл ко мне с готовым планом. Сделать виновным мастера, погибшего при пожаре. Скрыть документы. Я испугался. Согласился. Это был мой крест. Крест, который я нёс все эти годы.

Я слушаю, и мир снова перекашивается. Он не злой гений. Он – трус. Испуганный мальчик, совершивший чудовищную ошибку и проживший с ней всю жизнь.

– А Марк? Его семья… – я не могу продолжать.

– Я узнал, кто он, почти сразу, – говорит отец. – Его легенда была хороша, но не идеальна. Я стал копать. И нашёл. Увидел в нём того самого мальчика, Ибрагима… и понял, что пришла расплата. – Он смотрит на папку. – Я не стал ему мешать. Наоборот. Давал доступ. Подсовывал информацию. «Груз 734» – это моя попытка… как-то загладить вину. Передать документы туда, где их изучат по-настоящему. Без участия Вольнова. Чтобы он не стал убийцей, как мы.

– Но он думает, что ты враг! Что он мстит тебе!

– Я и есть враг, Алиска, – его голос тихий и безнадёжный. – Я виновен в смерти его семьи. Пусть думает, что мстит. Пусть найдёт в этом свой покой. А я… я понесу своё наказание. После того как контейнер будет вскрыт, я сам явлюсь с повинной.

Он говорит это так просто, как будто речь идёт о деловой встрече. И в этот момент я понимаю – он принял решение. Давно. И моё появление, мои поиски – лишь ускорили развязку.

– Он уезжает, – говорю я. – После всего. Он сказал, что исчезнет.

Отец кивает.

– Это к лучшему. Ему нельзя оставаться здесь. Слишком много внимания. Слишком много боли, – он смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то похожее на жалость. – А ты… ты полюбила его, да?

Я не отвечаю. Мне не нужно. Он видит всё на моём лице.

– Прости меня, дочка, – говорит он, и его голос впервые за много лет звучит надтреснуто. – Прости за то, что втянул тебя в это. За то, что не уберёг. Иди домой. К маме. Скажи ей… скажи, что я всё объясню. Вечером.

– Папа… – я делаю шаг к нему, но он останавливает меня жестом.

– Иди, Алиса. Это не твоя война. Больше нет.

Я стою ещё мгновение, глядя на него – на этого вдруг постаревшего, сломленного человека, который был моим отцом. Потом разворачиваюсь и ухожу. Не оглядываясь.

На улице яркое, безжалостное утро. Я стою на тротуаре, и меня трясёт. Я достаю телефон. Набираю номер Марка.

Абонент недоступен.

Он уже исчез.

Эпилог

(Три месяца спустя)

Дело о пожаре на текстильной фабрике в Иваново пересмотрено. Благодаря документам, обнаруженным в контейнере «Восточный-Транзит», а также добровольным признаниям Александра Ярославцева, виновные установлены. Имя мастера Вольнова и других погибших очищено. Компаньон отца, Виктор, задержан. Сам отец находится под следствием, активно сотрудничает со следствием. Адвокаты говорят о возможности смягчения приговора из-за явки с повинной и помощи в расследовании.

Мама молча перенесла всё. Она не ушла от отца. Она просто стала ещё холоднее, ещё недоступнее. Мы почти не разговариваем. Дом теперь – красивая, тихая гробница.

Я забрала документы из университета. Не могу больше там находиться. Карина сначала засыпала меня вопросами, потом, увидев моё состояние, отстала. Иногда пишет. Я не отвечаю.

Я живу одна в маленькой квартире, которую купила на деньги, отложенные мне с детства. Учусь на онлайн-курсах по дизайну. То, о чём всегда мечтала. Краски, текстуры, формы – они не лгут. В них нет двойного дна.

Иногда ночью я просыпаюсь от того, что мне кажется, будто я чувствую его запах. Дерево, мороз, парфюм. Или слышу голос: «Ты заслуживаешь большего». Тогда я включаю свет и сажусь рисовать, пока дрожь в руках не утихнет.

Он не писал. Не звонил. Он исчез, как и обещал. Марк Вольнов стёрт из реальности. Иногда я ловлю себя на том, что ищу в новостях сообщения о загадочном мужчине, спасшем архив, или о талантливом экономисте, пропавшем без вести. Ничего. Он мастер исчезновений.

Сегодня на мой старый, студенческий email, пришло письмо. Без обратного адреса. Тема пустая.

Я открываю его. Никакого текста. Только одна строчка, вставленная в тело письма:

«Живи. По-настоящему. М.В.»

И всё.

Я сижу перед экраном и смотрю на эти слова. Потом медленно закрываю ноутбук.

За окном – вечер. Город зажигает огни. Обычная жизнь, в которой больше нет места тайнам, мести и опасным играм.

Я встаю, подхожу к мольберту, на котором стоит незаконченная работа – абстракция в серых и синих тонах. Беру кисть, смешиваю на палитре краску. Ярко-алую.

И провожу по холсту один смелый, решительный мазок.

Он похож на вспышку. На рану. На начало.

Конец.