Текст книги "Профессор. Я (не) готова... (СИ)"

Автор книги: Саша Девятова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

глава 10

(Марк)

Идиот. Самодовольный, непрофессиональный идиот.

Еду в офис Ярославцева, мысленно продолжая бичевать себя. Вчерашний вечер с Алисой был ошибкой. Сплошной цепью ошибок.

Контрольная – верный ход. Нужно было держать дистанцию после того прикосновения. Но этот взгляд... Этот вызов в её глазах, когда она парировала мои вопросы. Это была не испуганная студентка. Это была женщина, осознавшая свою силу. И эта женщина сводила меня с ума.

Я позволил себе эту маленькую провокацию у окна. Намёк на риски. Зачем? Чтобы снова увидеть тот огонь в её глазах. Чтобы снова почувствовать эту опасную близость.

Профессионал не испытывает жажды к опасности. Профессионал испытывает жажду к результату. А результат – это контейнер с грузом, а не широко раскрытые глаза двадцатилетней девочки.

В офисе меня встречает Лариса Викторовна. Её улыбка сладкая, как сироп, но глаза сканируют меня с холодной подозрительностью.

– Марк Ибрагимович, добрый день, проходите в переговорную. Александр Николаевич ждёт. И команда отдела аналитики тоже.

– Прекрасно, – улыбаюсь я ей с безразличной вежливостью, которую люди её типа считывают безошибочно и на дух не переносят.

В переговорной человек десять. Ярославцев во главе стола. Рядом его заместитель Иван Иваныч, и несколько человек, чьи лица я уже изучил по фотографиям. Моя новая команда.

– Марк, проходи! – Ярославцев жестом указывает на место слева от себя, сразу на почётную сторону, чтобы все знали, что я не абы кто, со мной нужно и важно считаться. – Знакомься, твои будущие подчинённые. Коллеги, это Марк Вольнов. Наш новый начальник отдела стратегического анализа. Надеюсь, вы найдёте общий язык.

Я киваю, окидывая собравшихся оценивающим взглядом. Смесь любопытства, скепсиса и откровенной неприязни. Стандартный набор.

– Не сомневаюсь, Александр Николаевич, – говорю я, занимая место. – Общие цели всегда сплачивают коллектив.

Начинается совещание. Обсуждение текущих проектов, проблем с логистикой в одном из южных портов. Я слушаю, впитываю информацию, изредка задаю уточняющие вопросы. Мой мозг работает на двух уровнях: первый – аналитик, решающий бизнес-задачи, второй – оперативник, ищущий слабые места и очки гармоничного входа в бизнес Ярославцева.

– ...и из-за этих задержек мы теряем контракт с «Евро-Азией», – заканчивает свой доклад седовласый мужчина с усталым лицом.

Все смотрят на меня. Ждут. Первое испытание.

– Предлагаю простой выход, – говорю я, отодвигая ноутбук. – Не бороться с задержками, а использовать их. Перенаправить груз через порт Восточный. Да, тарифы выше. Но мы выиграем три дня. Этого хватит, чтобы выполнить обязательства перед «Евро-Азией» и продемонстрировать гибкость. В долгосрочной перспективе они оценят это выше, чем скидку.

В комнате повисает тишина. Потом Иван Иваныч хмыкает:

– Рискованно. Перенаправление в такой срок... Да и откуда гарантии, что в Восточном не будет своих задержек?

– Гарантий нет, – спокойно отвечаю я. – Но вероятность задержек в Восточном на 18% ниже, чем в текущем порту за последние шесть месяцев. Я проверял. Иногда лучшая стратегия – не латать дыры, а сменить курс.

Ярославцев смотрит на меня, и в его глазах загорается огонь. Огонь азарта. Он любит смелые ходы.

– Мне нравится, – говорит он. – Делайте, как сказал Марк Ибрагимович.

Я чувствую, как волна неприязни накатывает на меня со стороны команды. Чужака. Выскочку. Пусть. Так и должно быть. Всегда сначала ненавидят, тысячу раз проходили, потом будут заискивать и подлизываться, примут как своего, а там и до волны разочарования рукой подать.

Представляю себе их лица, когда я получу свой груз, а Ярославцев будет долго разруливать проблемы, которые приплывут вместе с ним. Не жалко. На его месте мог быть кто угодно, но порты под ним, значит ему и расплачиваться.

Совещание заканчивается. Ярославцев хлопает меня по плечу.

– Останься на минуту, Марк.

Когда все выходят, он поворачивается ко мне.

– Ты молодец, сходу такую рокировку предложил, Саныч чуть не подавился от возмущения. Мне понравилось. Как кстати, Алиса? Прогресс есть?

– Безусловно, – киваю я. – Она способная ученица. Очень... целеустремлённая.

– Рад слышать. Знаешь, – он понижает голос, – я тут подумал. В субботу у нас семейный ужин. Присоединяйся. Неформальная обстановка. Марина хочет тебя лучше узнать.

Кровь стучит в висках. Семейный ужин. Больше доступа. Больше близости. Больше... Алисы.

– С удовольствием, Александр Николаевич, – говорю я, и улыбка на моём лице самая искренняя за весь день. – Это большая честь.

– Пустяки, – он машет рукой. – Ты теперь почти член семьи.

Когда Ярославцев выходит, я остаюсь один в пустой переговорной. Почти член семьи. Идеально. Всё идёт по плану.

Почему же тогда у меня такое ощущение, что я не расставляю сети, а сам в них попадаю? Что эта роль затягивает меня слишком глубоко?

Я с силой выдыхаю, стирая с лица все эмоции. Неважно. План есть план. А Алиса... Алиса – тактическая цель. Красивая, затягивающая, но всего лишь цель.

Я должен это помнить. Я обязан это помнить. И я это не забуду. Не мальчишка уже, умею свои эмоции под контролем держать. Недолго осталось, как только Ярославцев начнёт доверять мне безоговорочно, тогда всё и завертится...

глава 11

Вечер приближается неумолимо, как прилив. Каждый щелчок часов на камине в гостиной отзывается в висках навязчивым эхом. Сегодня он придёт на ужин. В наш дом. Не как репетитор, а как гость. Почти что член семьи.

Я уже второй час перебираю гардероб, и от обилия платьев начинает рябить в глазах. Все они кажутся чужими, не тем. Слишком вычурные, слишком скромные, слишком... не те. В голове вертится единственный вопрос: что надеть, когда хочешь выглядеть непринуждённо и безупречно для человека, чей взгляд прожигает тебя насквозь?

В дверях появляется мама. Её молчаливое присутствие ощущается, прежде чем я успеваю её заметить.

– Волнуешься? – её голос ровный, но в нём слышны стальные нотки.

Я делаю вид, что поглощена выбором между тёмно-синим и бордовым.

– Нет. Просто не могу выбрать.

– Как странно, – она мягко произносит, подходя ближе. Её пальцы, холодные и лёгкие, как крылья бабочки, касаются моего подбородка, заставляя меня встретиться с её взглядом. – Обычно тебя не застанешь за подобными метаниями перед нашими семейными трапезами.

Во рту пересыхает. Она всегда видит больше чем нужно. Всегда.

– Марк Ибрагимович – важный гость. Хочется выглядеть достойно.

– Разумеется, – она отпускает меня, но её взгляд продолжает держать. – Но помни, дорогая. Некоторые люди входят в наш дом под благовидными предлогами, преследуя цели, о которых мы можем лишь догадываться.

Сердце замирает на мгновение, затем начинает биться с удвоенной силой. Она знает. Или догадывается. Или просто чувствует мою смятенную энергию.

– Не понимаю, о чём ты, – отвожу взгляд, делая вид, что меня заинтересовала пара туфель.

– Прекрасно, – её губы растягиваются в беззвучной улыбке. – Тогда просто будь осторожна. И не забывай – ты Ярославцева.

Эти слова звучат не как напутствие, а как грозное предупреждение.

Спускаюсь вниз, когда всё уже готово. На мне простое платье глубокого изумрудного оттенка. Ничего кричащего. Но я знаю, что оно подчёркивает цвет моих глаз. Знаю, что делаю это для него.

Отец уже в гостиной, наливает себе виски. Его лицо светится предвкушением. Мама восседает в своём кресле, словно ледяная королева на троне – совершенная и неприступная.

– А вот и наша красавица! – отец тянется обнять меня. – Марк скоро должен быть. Говорил, задержится ненадолго в офисе.

Как будто по мановению волшебной палочки, раздаётся звонок в дверь. Всё внутри меня сжимается.

Он входит. В тёмных брюках и тёмно-серой водолазке, которая делает его серые глаза ещё пронзительнее. Выглядит... по-домашнему. Это пугает больше, чем его обычная профессорская строгость.

– Простите за опоздание, – его голос обволакивает комнату, как тёплый бархат. Он пожимает руку отцу, учтиво кланяется маме. – Последние отчёты затянулись.

– Ерунда! – отец хлопает его по плечу. – Работа важнее. Проходи, располагайся. Как продвигается интеграция в коллектив?

Я наблюдаю, как он легко вливается в беседу. Отвечает на вопросы отца с лёгкой улыбкой, парирует колкие комментарии матери с холодной вежливостью. Он безупречен. Слишком безупречен, чтобы быть настоящим.

За столом я сижу напротив него. Каждый раз, когда я поднимаю глаза, я натыкаюсь на его взгляд. Он тёплый, заинтересованный. Но сегодня в глубине его зрачков плещется что-то новое – тревожная глубина, которой раньше не было.

– Алиса, кажется, делает успехи в экономике, – замечает отец, наполняя бокал Марка красным вином.

Марк поворачивает голову ко мне, и уголки его губ подрагивают.

– Ваша дочь обладает незаурядным умом. Упрямым, но острым.

– Это у неё семейное, – смеётся отец.

– Не сомневаюсь, – Марк отпивает глоток, его пальцы, длинные и уверенные, обхватывают ножку бокала, и я вспоминаю, как они лежали на моей руке тяжёлые и жгучие.

Жар разливается по щекам, поднимается к вискам. Чёрт, опять.

– Марк Ибрагимович, – голос матери разрезает воздух, как лезвие, – вы ведь из Иваново, если не ошибаюсь? Как вам наш питерский климат после родных краёв?

Казалось бы, невинный вопрос. Но в её устах он звучит как обвинение.

Марк не моргает.

– Климат... своеобразный. Но я ценю его строгость. Она дисциплинирует. В Иваново этого не было.

– Но ведь и ваш город знаменит, отчего вы его покинули? – не отступает мать, и её улыбка становится острой. – Вы поддерживаете связей с малой родиной?

Ловушка расставлена мастерски. Я замираю, наблюдая за ним.

Он делает небольшой глоток вина, прежде чем ответить.

– Родина – это не место, Марина Викторовна. Это часть души и воспоминания. А они, увы, имеют свойство блёкнуть со временем.

Он мастерски меняет тему, начинают говорить о новой выставке в Эрмитаже. Мама отступает, но я вижу в её глазах непоколебимую решимость.

После ужина отец предлагает пройти в кабинет.

– Алиса, составь нам компанию, – неожиданно говорит Марк. Его взгляд на мгновение задерживается на мне. – Покажешь мне вашу семейную библиотеку, про которую ты упоминала на прошлом занятии.

Неправда. Мы ничего подобного не обсуждали. Но в его взгляде я читаю скрытый призыв: «Играй».

– Конечно, – поднимаюсь я, чувствуя, как мамин взгляд впивается мне в спину.

В кабинете отец разливает коньяк. Марк подходит к книжным полкам, делая вид, что изучает корешки. Я стою рядом, и пространство между нами наполняется густым, почти осязаемым напряжением.

– Впечатляющая библиотека, – замечает он.

– Стараюсь, – отец устраивается в кресле с довольным видом. – Знаешь, Марк, я рад, что ты с нами. Ты приносишь в компанию свежие идеи. Новую энергию. Раскрываешь то, что было незаметным и невостребованным.

Замечаю, как пальцы Марка на бокале сжимаются чуть сильнее. Почти невидимое движение. Но я его снова уловила.

– Я ценю оказанное доверие, Александр Николаевич, – его голос ровный, но в нём проскальзывает какая-то новая нота, почти... тяжесть?

Нет, это просто игра воображения. Наверное устала, вот и кажется всякое.

Когда Вольнов, наконец, уходит, он пожимает мне руку на прощание. Его пальцы смыкаются вокруг моих на мгновение дольше, чем нужно.

– До нашей следующей встречи, Алиса, – говорит он, и в его глазах я вижу то же смятение, что разрывает меня изнутри.

Когда дверь закрывается, я поднимаюсь к себе в комнату, прислоняюсь спиной к холодной древесине и закрываю глаза. Сердце колотится в груди, как пойманная птица.

Он лжёт. Я это знаю. Чувствую каждой частичкой своего существа. Но когда он смотрит на меня так – с этой смесью вызова и какой-то необъяснимой нежности, – мне хочется верить. Верить в ту правду, что прячется где-то в глубине его взгляда.

Стою, прислонившись к двери, пытаясь унять дрожь в коленях. Вдруг дверь резко открывается, заставляя меня вздрогнуть и отпрянуть. В проёме стоит мама. Без звука, как призрак. Её лицо напряжённое, а глаза – два острых осколка льда.

Она входит, плотно закрывает за собой дверь и останавливается прямо передо мной. Её молчание громче любого крика.

– Что-то случилось? – шепчу я, чувствуя, как сердце замирает в груди.

Она медленно, почти болезненно проводит пальцем по моей щеке, всё ещё пылающей от смущения и волнения.

– Я не слепая, Алиса, – голос мамы тихий, но каждое слово падает, как камень. – Я вижу. Вижу, как ты на него смотришь. Вижу, как он смотрит на тебя.

Дыхание перехватывает. Я пытаюсь отвести взгляд, но холодные пальцы матери мягко, но неумолимо возвращают моё лицо к себе.

– Нет, смотри на меня, – приказывает она. – Смотри и слушай. Завязывай с этим. Прямо сейчас. Пока не стало поздно.

– Я... я не понимаю, о чём ты, – пытаюсь я солгать, но голос предательски дрожит.

– Не ври мне, – её глаза сужаются. – Ты вся горишь. Дрожишь. Я знаю эти признаки. Но он... – она делает паузу, и в её глазах мелькает тень чего-то, похожего на страх. – Он не для тебя. Он не из нашего мира. И у него свои цели. Ты для него – развлечение. Или пешка. Не более того.

– Ты его не знаешь! – вырывается у меня, и я сама удивляюсь этой вспышке защитного гнева.

– Я знаю таких, как он, – голос становится жёстким. – Самоучки из провинции, которые любыми средствами рвутся наверх. Они опасны, Алиса. Они не играют по нашим правилам. И ломают все, к чему прикасаются. Включая наивных девочек, которые принимают расчётливую любезность за искренний интерес.

Слова жгут, как раскалённое железо. Потому что где-то в глубине души я и сама этого боюсь.

– Папа ему доверяет, – слабо возражаю я.

– Твой папа видит в Марке гениального экономиста, который принесёт компании миллионы. А я вижу мужчину, который смотрит на мою дочь так, как не должен смотреть на неё преподаватель. И старший по положению сотрудник отца. Завязывай, Алиса. Ради себя самой. Пока я не вмешалась.

Она поворачивается и выходит из комнаты так же бесшумно, как и появилась, оставляя меня одну в оглушительной тишине.

глава 12

Неделя пролетает в странном, тягучем напряжении, словно воздух сгустился перед сильной грозой. Каждый день приносит новые тревоги и сомнения. Вольнов появляется в университете лишь эпизодически, читает пару вводных лекций для старших курсов, но в остальное время растворяется в недрах офиса отца. Когда наши взгляды случайно пересекаются в коридорах, он лишь вежливо кивает, его лицо – непроницаемая маска профессионала. Но я успеваю поймать что-то ещё – мгновенную, быструю как вспышка искру, которая заставляет моё сердце бешено колотиться и тут же замирать от страха.

Карина, кажется, смирилась с моим упрямым нежеланием обсуждать Вольнова, но я постоянно ловлю на себе её оценивающие, слишком внимательные взгляды. Она чувствует перемену во мне, как животное чувствует изменение настроения своего хозяина. И эта её осведомлённость, это её лёгкое, беспечное «а Марк вчера сказал...» режут по живому. Почему он говорит с ней? Почему она может так свободно произносить его имя, когда для меня каждое «Марк Ибрагимович» – это целое признание, вырванное с корнем из самой глубины души?

Сегодня очередное занятие. Я сижу у себя в комнате и жду, нервно теребя край свитера. Вчера за ужином папа с гордостью, с блеском в глазах рассказывал, как Марк «провёл блестящую, почти ювелирную операцию по хеджированию валютных рисков, спасая компанию от неминуемых убытков». Мама слушала его, отрезая изящные кусочки от стейка, её лицо было прекрасной и бесстрастной каменной маской. Но я видела, как побелели её костяшки, когда она сжимала нож. Её предупреждение, произнесённое тогда в моей комнате, до сих пор звенит у меня в ушах, как натянутая струна: «Завязывай. Пока не стало поздно».

Но как можно завязать с тем, что стало частью каждого твоего вздоха? С тем, что пульсирует в крови жаркими волнами при одном воспоминании? Он проник слишком глубоко, поселился под кожей, в самых потаённых уголках сознания. И самое ужасное – я не уверена, что хочу от него избавляться. Даже зная, что это может быть ядом.

Ровно в шесть с точностью до секунды раздаётся звонок. Сердце, предательское, глупо вздрагивающее сердце, замирает, а потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди и разобьётся о каменный пол прихожей. Я медленно спускаюсь вниз, каждая ступенька даётся с усилием, будто ноги налиты свинцом. Моя ладонь влажная, когда я берусь за ручку двери.

Он на пороге. Всё тот же Марк Ибрагимович – тёмные джинсы, свитер, кожаная папка. Но что-то в нём изменилось, и я чувствую это сразу, всеми фибрами души. Лёгкая, но заметная тень усталости под глазами, чуть более резкие, отточенные движения. Он словно тугой, натянутый до предела нервный узел, готовый взорваться в любую секунду. От него исходит напряжение и почти слышимый гул.

– Добрый вечер, Алиса, – его голос ровный, но в нём нет прежней бархатистой глубины, плоский, как стена.

– Добрый вечер, – мой собственный голос звучит хрипло и чуждо.

Мы поднимаемся по лестнице в мою комнату, и я чувствую его взгляд у себя в затылке. Он жжёт, как прикосновение раскалённого металла. В комнате я отступаю в сторону, давая ему пройти. Он направляется к столу, ставит папку, но не садится. Вместо этого подходит к окну и смотрит в наступающую темноту, в своё собственное отражение, слившееся с темнотой.

– Ты сделала домашнее задание? – спрашивает он, не поворачиваясь, его спина прямая, плечи напряжены.

– Какое? По цене и желаниям? – уточняю я, останавливаясь в центре комнаты, чувствуя, как дрожь поднимается от коленей к животу. Я скрещиваю руки на груди, пытаясь собрать в кучу расползающиеся обломки своего самообладания.

Он оборачивается. Его серые глаза за стёклами очков кажутся сегодня темнее, глубже, как омут. В них нет насмешки, нет игры – лишь усталая, тяжёлая серьёзность.

– Именно.

– Думала, – выдыхаю я, заставляя себя держать его взгляд. – Думала много. Но не пришла ни к какому выводу. Может, потому, что не до конца понимаю правила вашей игры. Вы их постоянно меняете.

Он медленно, не спеша, идёт ко мне. Шаг. Другой. Кажется, даже воздух в комнате сгущается, становится тяжёлым, моё дыхание становится глубже, непроизвольно задерживаю его на выдохе.

– Правила просты, – говорит Марк, останавливаясь так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и ощущаю лёгкий, терпкий запах его парфюма. – Всё имеет свою цену. Всё. Вопрос лишь в том, готов ли ты её заплатить. И не передумаешь ли в самый последний момент.

– А какова ваша цена, Марк Ибрагимович? – выдыхаю я, поднимая на него взгляд, тону в этих серых глубинах, в которых сегодня бушует настоящая буря. – Во что вы сами оцениваете... себя?

Его губы растягиваются в улыбке, но в ней нет ни тепла, ни веселья. Лишь усталая, горькая складка в уголках. Он выглядит вдруг по-настоящему уставшим. Человечным. И от этого ещё страшнее.

– О, Алиса... – он качает головой, и в его голосе звучит почти что сожаление. – Ты точно не можешь себе этого позволить. Никто не может.

Он поднимает руку, и я замираю, весь мир сосредотачивается на его длинных пальцах. Я жду прикосновения, жду, что его рука коснётся моей щеки, шеи, что он, наконец, перейдёт ту невидимую грань, которую мы оба ощущаем кожей. Но он лишь поправляет прядь моих волос, упавшую на лицо. Его пальцы едва-едва касаются кожи у виска, а по мне будто пробегает тысяча электрических разрядов. Внутри всё сжимается, замирает, а потом взрывается огненным фейерверком. Я чувствую, как по щекам разливается жар, и ненавижу себя за эту мгновенную, такую очевидную реакцию.

– Давай заниматься, – его голос снова становится ровным, деловым, отстранённым, и он отступает к столу, разрывая этот миг напряжённой близости. – У нас сегодня макроэкономика. Денежно-кредитная политика. Отложим философские изыскания на потом.

Я опускаюсь на стул, чувствуя себя совершенно разбитой, опустошённой. Эта постоянная, изматывающая смена настроений, это колебание между ледяной холодностью и обжигающей близостью сводит с ума. То он близок, как собственное дыхание, как биение собственного сердца, то отдаляется на недосягаемое, непостижимое расстояние, оставляя меня одну в пустоте с целой бурей непрожитых чувств.

Он открывает учебник, начинает объяснять что-то про ключевую ставку, инфляцию, инструменты регулирования Центробанка. Я киваю, делаю вид, что слушаю, что вникаю в эти сухие цифры и термины. Но сама мысль, прокравшаяся в самое нутро, о том, что он, возможно, прав – что у всего есть своя цена, и я, глупая, наивная девочка, возможно, уже начала платить и плачу чем-то гораздо более ценным, чем деньги, – не даёт сосредоточиться. Что я отдаю? Своё спокойствие? Свою уверенность? Свою... душу? И кому? Ему? Или призраку, химере, которую он так искусно изображает?

Внезапно он замолкает и смотрит на меня. По-настоящему смотрит, видя не студентку, а меня.

– Ты не здесь. Где ты? В какой точке кривой Филипса заблудилась на этот раз?

– Я думаю о цене, – честно, без уловок, отвечаю я, потому что врать ему в этот момент кажется кощунством. – О том, чем на самом деле платят люди за то, что они хотят. Деньги... это ведь только верхушка айсберга, да? Самая простая, примитивная часть. Иногда платят молчанием. Своим или чужим. Иногда – предательством. Чужим или... своим собственным.

Его лицо застывает. На секунду, всего на одну короткую, стремительную секунду, в его глазах мелькает что-то неуловимое – тревога? Предостережение? Боль? И тут же исчезает, похороненное под слоем профессионального спокойствия.

– Иногда, – его голос тихий и ровный, но в нём слышится какая-то внутренняя, давно знакомая ему горечь, – платят одиночеством. Чтобы получить что-то одно, действительно важное, приходится отказаться от всего остального. От всех. И остаться в пустоте. В тишине.

– Одиночество... – шепчу я, и моё собственное сердце сжимается от щемящей боли за него, за того человека, который прячется за этой маской. – Это слишком высокая цена. Ничто не может стоить такой жертвы.

Он снимает очки, медленно, тщательно протирает линзы сложенной салфеткой. Без них он выглядит моложе, уязвимее. На его лице читается усталость, и я вижу следы тех лет, что он прожил без меня, тех битв, что он прошёл в одиночку.

– Только если у тебя есть что терять, – говорит он, не глядя на меня, разглядывая свои очки. – Если у тебя есть семья, дом, люди, которые тебя любят, которым ты нужен... не на словах, а по-настоящему. Тогда – да. Слишком высокая. Но если этого нет... – он пожимает плечами и снова надевает очки, и маска профессора, непробиваемая и гладкая, возвращается на место. – Тогда это просто условия контракта. Жёсткие, но честные.

Он смотрит на меня, и я понимаю, что он только что сказал мне больше, чем за все предыдущие недели знакомства. Он приоткрыл крошечную щель в своей броне. Он заплатил одиночеством. За что? Что он пытается получить? И почему мысль о нём, вызывает во мне такую всепоглощающую, безумную жалость, которая граничит с чем-то гораздо более страшным и необратимым?

– Продолжим, – его голос снова твёрд. – Инфляция издержек. Её основные причины и методы сдерживания.

Я смотрю на него, киваю, возвращаюсь взглядом в тетрадь, но вижу не графики, а его глаза без очков. Уставшие. Человечные.

Занятие заканчивается. Он собирает свои вещи, его движения снова чётки и эффективны. У двери он оборачивается.

– Следующее занятие – послезавтра. Будем разбирать твои ошибки в контрольной. Их немного, но они системные. Нужно работать над внимательностью.

– Марк... – имя вырывается само, против моей воли, тихим, надтреснутым шёпотом.

Он замирает, глядя на меня с безмолвным вопросом. Его рука всё ещё на дверной ручке.

– Спасибо... за урок, – выдыхаю я, не в силах выдать то, что действительно крутится на языке, что рвётся наружу: «Не уходи. Останься. Хотя бы на минуту. Перестань быть профессором. Стань настоящим. Покажи мне, кто ты. Я не боюсь».

Он кивает, его взгляд на мгновение задерживается на моём лице, скользит по губам, и я снова чувствую тот самый электрический разряд.

– До встречи, Алиса.

Он уходит. Я слушаю, как его шаги затихают во дворе, как заводится на улице мотор его машины. Всё кончено. Комната, наполненная его присутствием секунду назад, теперь кажется огромной, пустой и очень холодной.

Я подхожу к столу и касаюсь кончиками пальцев страницы учебника, на которую он опирался рукой всего несколько минут назад. Бумага холодная.

Он прав. У всего есть цена. И я, кажется, начинаю с ужасом и странным, извращённым восторгом понимать, чем готова заплатить за то, чтобы узнать его настоящего. Услышать его правду. Даже если это знание будет последним, что я получу. Даже если оно разобьёт меня вдребезги.