Текст книги "Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь"

Автор книги: Сара Дюнан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 22

По мере того как лето, сменяя весну, вступало в свои права, погода становилась все теплее, а при папском дворе уже было по-настоящему жарко. Первые несколько недель Лукреция и Санча почти не разлучались. Уединившись во дворце, они принимали исключительно торговцев тканями и портных, выбирали материю на платья и играли в высокую моду. Александр, которому для полного счастья теперь недоставало лишь Хуана, был очарован новой невесткой, пусть ее проказы и сводили с ума Буркарда с его официальным протоколом. Во время одной открытой церковной службы в соборе Святого Петра они с Лукрецией так заскучали от порядком затянувшейся проповеди, что примерно на середине поднялись со своих мест, в сопровождении целой толпы ярко разодетых фрейлин с шумом вскарабкались на места для певчих и расселись там, хихикая и прихорашиваясь. Скандал вышел изрядным, хоть и не особо крупным. Папа отнесся к подобному поведению снисходительно, а вот Буркард просто прирос к своему месту и часто дышал, будто ему не хватало воздуха. Что сегодня в Риме новости, то завтра расползется по всей Италии сплетнями.

Санча всегда была и непредсказуема, и расчетлива одновременно. Она выросла в атмосфере всеобщего обожания и лучше всего чувствовала себя под чужими взглядами, причем всегда знала, внимания какого именно мужчины жаждет. Да и все другие узнавали об этом достаточно быстро.

Какое-то время Чезаре был в равной степени и пленен, и удивлен ее поведением. С первой же встречи они прониклись друг к другу такой симпатией, что, казалось, будущее их отношений уже предопределено. Так или иначе, в те дни он был занят церковной политикой, и у него почти не оставалось времени для развлечений. Пока шла война, он сильно погряз в государственных делах, и его любовница – куртизанка Фьяметта, наделенная профессиональной мудростью и лишенная ревности – пробудила в нем неожиданную тягу к постоянству.

Однако молодая и яркая герцогиня Сквиллаче привыкла получать то, чего желала. Она расточала свое очарование, наряжаясь в модные одежды, холила и лелеяла своего мужа, но в то же время постоянно бросала короткие озорные взгляды в сторону кардинала. Через два месяца стало ясно, что это просто вопрос времени, да и отказывать ей с его стороны уже было просто-напросто неприлично. Говорят, кто-то держал пари на то, когда же Санча наконец затащит его в постель.

Фьяметта, которая никогда не допускалась ко двору, могла бы с легкостью выиграть пари.

– Вижу, ты прибыл из Неаполя, – сказала она, когда однажды ночью Чезаре явился, одетый в новый черный камзол, плотно обтягивающий грудь. Из длинных прорезей на рукавах летели облака жатого белого шелка.

Он засмеялся.

– Не думал, что тебе понравится. Это подарок.

– Не буду даже спрашивать, чем ты его заслужил. – Она пригубила вина. – И тебя не волнует, что она жена твоего брата?

– Это никакой не брак. Просто у нее появился ручной песик по имени Джоффре.

– Возможно, ревность научит его кусаться.

– Ах, Фьяметта! Только не говори, что завидуешь моим развлечениям!

– Ничему я не завидую. Ты ведь знаешь, я не собственница. Но хочу предупредить, что в ближайшие месяцы могу быть несколько занята.

* * *

Их страсть друг к другу быстро накалялась. Оба не знали страха, отчего легко шли на риск. В самый разгар этой связи их взаимное желание чувствовалось даже в комнате, битком набитой людьми. Без кардинальских одежд Чезаре был настоящим льстецом с языком быстрым и острым, как меч, и их шутливые беседы на публике превратились в своего рода любовные игры. Это и шокировало, и веселило одновременно. Обстановка при дворе стала совсем фривольной, тем более что свита Санчи быстро последовала ее примеру. Одним это нравилось, других пугало. Джоффре одевался все ярче и настойчиво пытался завоевать расположение жены. Он был не столько зол, сколько мрачен. Все это происходило не впервые и совершенно точно еще не раз повторится. Когда он позволял себе размышлять о происходящем, то сразу вспоминал, что скоро домой вернется другой его брат.

Джованни Сфорца, большую часть времени проводивший во дворце своего дяди, снова начал задыхаться в тяжелой атмосфере Рима. Он рассыпался в извинениях, прося, как уже повелось, отлучиться по срочным делам собственного города.

– Пожалуйста, не уезжай. Ты мой муж, и нам необходимо придерживаться определенного стиля поведения.

– Так поехали со мной. Ты моя жена, Пезаро нуждается и в тебе.

– Ты ведь знаешь, что это невозможно. Отец просил, чтобы мы остались при дворе.

– Это не двор, Лукреция, а бордель. Любого, кто не играет в эти игры, здесь гнобят. Да меня тут едва терпят! Ты видела, как кардинал Валенсии смотрит на меня?

Но Лукреция в последнее время видела лишь, какими глазами Чезаре смотрел на ее невестку. Накануне ночью она плакала так горько, как не плакала уже много месяцев. Ей трудно было понять, что расстраивает ее больше: поведение мужа или брата.

Однажды днем Лукреция без предупреждения заехала к Санче и обнаружила ее за живой изгородью в саду внутреннего двора. Чезаре запустил руку ей под юбку, а она откинула назад голову и тихонько стонала.

Он первым заметил сестру и так спешно поднялся, чтобы поприветствовать ее, что Санча едва не упала. Лукреция развернулась на каблуках и была уже почти у выхода, когда он настиг ее. Он положил руку ей на плечо, но она оттолкнула его.

– Что случилось?

– А ты не знаешь! – Она скептически на него посмотрела.

– Не думай, что это что-то серьезное. Просто мимолетное увлечение.

– Чезаре! Она жена твоего брата!

– И как член его семьи я выражаю ей свою симпатию, – улыбнулся он.

– Не смей! Не превращай это в шутку и не лги мне!

– Я не лгу, Лукреция. Говорю лишь, что тебе не о чем беспокоиться. Это просто легкая интрижка.

– Интрижка? И она тоже так считает?

– Санча выросла в Неаполе. Она знает, что делает.

– Не думаю, что кто-то из вас знает, что делает!

– У нас все отлично. Никто не пострадает.

– За исключением ваших душ, – сказала Лукреция.

– Ах, моя милая сестренка, – засмеялся он. – Никто не любит меня так, как ты. Не волнуйся за мою душу.

– Не надо относиться ко мне, как к ребенку! Я уже не милая и не сестренка!

С полминуты Чезаре внимательно изучал ее.

– Я знаю, – сказал он. – А еще знаю, что ты заботишься обо мне больше, чем мои знакомые-священники. Но тебе пора понять: человек должен сам думать о своей душе.

– А ты? Ты думаешь о своей душе?

– Конечно.

– Как? Как ты это делаешь, Чезаре?

– Я исповедуюсь в своих грехах.

– Ты исповедуешься. И часто?

– Всегда, когда считаю нужным. Да, часто.

– И ты раскаиваешься, и тебе отпускают грехи?

– Всегда, – сказал он, позволив себе легкую улыбку. – Не забывай, я кардинал Валенсии.

– Ах, Чезаре!..

Он все сводил в шутку, и теперь она не знала, когда ему можно верить. Лукреция отчетливо понимала, как нелепы ее страхи, когда она их высказывает. Какой юной она кажется из-за них. Порой в своих молитвах она просила о мудрости в житейских вопросах. О понимании. Но посмеет ли она просить Бога сделать ее менее совестливой?

– А как же Джоффре?

– Джоффре мой брат, и я умру за него. Но он слишком многого хочет. Он еще молод. Тем не менее нам необходимо обеспечить безопасность семьи, и ему придется быстро повзрослеть. Лучше получить подобный жизненный опыт от того, кто тебя любит, чем от чужака. – Чезаре выдержал ее взгляд. – И, опережая твой следующий вопрос: нет, я веду себя так не по этой причине, но это правда. Ну что, я успокоил тебя, сестренка? Или еще в каких-то семейных делах тебе нужна моя помощь?

Лукреция внимательно поглядела на него. Несмотря на сарказм, говорил он серьезно. Что она могла ответить ему?

– Я так и останусь замужем за Джованни? – вопрос сам слетел с губ. Она подумала, что Чезаре засмеется или начнет ее дразнить.

– Почему ты спрашиваешь? – тихо произнес Чезаре. – Ты бы предпочла другого?

Лукреция чуть мотнула головой, то ли соглашаясь, то ли возражая. Она зажмурилась, и брат сжал ее ладони в своих. Но не успел он сказать и слова, как оба они услышали шаги Санчи. Одно дело, когда тебя прерывают, совсем другое – когда надолго оставляют в одиночестве. Чезаре повернулся и с теплой улыбкой протянул ей руку. Но Санча остановилась чуть в стороне, слегка запыхавшаяся, хотя и не от бега. Подол ее платья, возможно, скрывал нетерпеливо топающую ножку.

«Она такая хорошенькая», – подумала Лукреция. И улыбнулась ей. Так хорошо, когда не о чем волноваться.

* * *

Разумеется, на самом деле все складывалось не так просто. Огонь плотского желания стал разгораться, разжигаемый ветром эмоций, а Санча, пусть и выросла при аморальном неаполитанском дворе, все же была ранима. Первые месяцы она не замечала ничего, кроме всепоглощающей страсти. Она стала сердцем и душой Рима, заполучив не одного, а целых двух сыновей папы, к тому же самого красивого и обаятельного мужчину в Ватикане.

Вся ее жизнь вертелась вокруг этой победы: дни напролет она наряжалась, веселилась и в нетерпении ждала следующего свидания. Чезаре, напротив, был сильно занят, и когда они расставались, пусть даже славно проведя время, почти сразу обо всем забывал и погружался в другие заботы. Недели сменялись одна другой, и то, что когда-то казалось невероятно соблазнительным, теперь превращалось в обыденность.

Церковные дела требовали его постоянного внимания. Планировалось назначение новых кардиналов, ведь нужно было извлечь максимум выгоды из недавней победы папы. Александр поручил это сыну. Такие вопросы решаются не быстро, и порой вечерами Чезаре опаздывал, а то и вовсе не приходил на встречу с Санчей. Она, не привыкшая к тому, что ею пренебрегают, не отличалась пониманием, дулась и капризничала, строила из себя недотрогу. Разок он повелся на эту игру и взял приступом ее цитадель, однако в следующий раз счел игру скучной. Однажды, когда Санча закрыла дверь прямо перед носом Чезаре, его приняла в своем хорошо обставленном белом доме по другую сторону моста Фьяметта, – она умела удовлетворять желания мужчин, не показывая, что ими помыкают. Она слушала и смеялась, а когда дело дошло до постели, сопротивлялась ровно настолько, чтобы он вновь счел ее желанным призом.

Когда наконец поползли слухи, что они с Чезаре охладели друг к другу, Санча не могла сдержать слез ярости, потом успокоилась, но вскоре завелась снова. Если раньше двор пребывал в приятном волнении, теперь повсюду царило ощущение смутной тревоги. Даже Александру, который снисходительно относился к подобным ситуациям, стало неуютно в их компании, и он проводил вечера за работой либо ужинал с послами. Его отсутствие, в свою очередь, отразилось на настроении остальных. Что когда-то забавляло, теперь превратилось в проблему.

* * *

– Она может быть весьма утомительна в проявлении чувств. Лучше бы она стала хорошей женой для Джоффре, – сказал Александр Джулии однажды ночью в постели. – Нашей репутации не на пользу его столь очевидная роль рогоносца.

Казалось, сам он не заметил иронии в своем замечании. Их собственные отношения стали прохладнее после ее самовольного бегства, и теперь он чаще проводил ночи один, чем в ее кровати.

– Твой отец находит ее утомительной, – сказала Джулия Лукреции на следующий день. Мысли о том, что сама начинает впадать в немилость, она не стала высказывать. В двадцать три Джулия была все так же красива, имела дочь, брат ее занимал должность кардинала, а ее приемная постоянно кишела людьми, жаждущими попасть на аудиенцию к папе, так что едва ли эту женщину можно было списать со счетов. Возможно, как до нее Ваноцца, она наслаждалась относительно беззаботным существованием. – Поговори с ней. Ты знаешь ее лучше любого из нас.

– Разве? И что я ей скажу?

– Скажи, что она должна заняться своим браком и не поднимать шум из-за вещей, которые изменить невозможно.

Лукреция пожала плечами:

– Думаю, она разочаровалась в своем муже.

Джулия улыбнулась:

– Смотрю, в разлуке ты приобрела присущее членам вашей семьи остроумие.

– Вообще-то я говорю серьезно.

– В таком случае передай ей, что когда ее заносит, следует проявлять больше благоразумия.

* * *

Санча была не в настроении выслушивать чужие советы.

– Я прекрасная жена для Джоффре и нежно люблю его. А что до кардинала Валенсии, он меня нисколько не интересует. Я принцесса королевских кровей и привыкла видеть вокруг себя придворных, а не мужчин с манерами уличного кота.

Такое описание вполне подходило и для нее.

– Прими его таким, какой он есть, Санча. Он не хотел поступить с тобой жестоко.

– Напротив, думаю, он наслаждался ситуацией. Но мне все равно. Для меня это просто интрижка, не более того. В любом случае, я и сама от нее устала.

Повисла тишина. Лукреция чувствовала себя неловко и уже собиралась уходить, как вдруг Санча горько всхлипнула. Она бешено замахала ладонью перед лицом, будто пытаясь избавиться от этого проявления слабости.

– Я плачу не из-за твоего брата, – со злостью проговорила она. – Нет. Он не стоит моих слез. Просто… Я получила плохие новости из Неаполя.

– Что? Какие?

Санча всхлипнула.

– Альфонсо пострадал во время верховой прогулки.

– Твой брат! Что случилось?

– Ах… лошадь споткнулась, и он упал. Подвернул ногу. С ним все будет в порядке. Просто я беспокоюсь о нем.

Лукреция, которой тоже порой приходилось говорить одно, а думать другое, подошла и обняла ее.

– Ах, Санча, вполне понятно, почему ты расстроена. Думаю, ты скучаешь по дому. – Губы молодой красавицы сжались и задрожали, как у ребенка. – Может, твой брат приедет в Рим погостить у нас. Уверена, когда выдастся удобный случай, папа будет только рад пригласить его.

– Да! – Санча кивнула. – Да. И ты познакомишься с мужчиной, чье сердце не менее прекрасно, чем его ноги. Настоящий дамский угодник. – Она почти пришла в себя. – А правда, что герцог Гандийский собирается вернуться домой из Испании?

Глава 23

Папа и раньше звал его домой. Когда в Рим вошли французы, он написал своему любимому сыну письмо, буквально моля о возвращении, как будто одно его присутствие могло каким-то образом убедить врага повернуть назад. Но герцог Гандийский больше не являлся по первому требованию отца. Теперь он обзавелся женой королевских кровей, местом при дворе и землями в Испании, которые финансировали его расходы, стал испанским грандом и вращался в одних кругах с монархами, Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским. Это была несвобода, но приятная несвобода. Испания нуждалась в дружественном заложнике от Борджиа, чтобы обеспечить благосклонность папы к Неаполю, и поэтому находила тысячу причин, чтобы не отпускать его домой.

Но после капитуляции Неаполя их величества уже не возражали против отъезда Хуана. Приглашение было весьма заманчивым: его ждали дома для того, чтобы назначить командующим армии Святой лиги. Наконец-то Александр был готов свести кое-какие счеты. Семьи Сфорца и Колонна интересовали его меньше – у них хватило ума покориться победителю, так что они обождут. А вот семья Орсини вместе с ее главой – Вирджинио, упрятанным в неаполитанскую тюрьму, по-прежнему получала деньги от французов, и в ее распоряжении были все стратегически важные замки вокруг Рима. Основной задачей новой армии стало эти замки отвоевать.

Первым выстрелом в их сторону стала папская булла: вся семья предавалась анафеме в качестве наказания за неповиновение и предательство святого престола. Погубив их надежды на достойную жизнь после смерти, Александр теперь намерен был отравить их жизнь земную. Для этого ему требовалось воспользоваться услугами генерал-капитана церкви, человека непогрешимого и верного, который, конфисковав земли семьи Орсини, сможет затем присоединить их к владениям семьи Борджиа. Идеально подходил на эту роль лишь один человек, но он ни при каких обстоятельствах не мог получить ее. Впрочем, он, по крайней мере, мог свободно высказываться по этому поводу.

– Отец, у него нет опыта. Он ничего не смыслит в дипломатии и военной стратегии. Не разбирается в искусстве ведения войны. Ты читал его письма. Хуан едва может отличить один конец пушки от другого, а командовал он в своей жизни только слугами, когда они передвигали мебель, да еще, может, орал на портных, если ему казалось, что те пришили мало драгоценных камней к его рукавам.

– Он не профессиональный солдат, не спорю. Именно поэтому мы обратились к герцогу Урбино с просьбой присоединиться к командованию. Его имя имеет вес, и наши союзники поддержат его.

Чезаре пожал плечами.

– В таком случае ты поручишь одноглазому вести слепого. Урбино – кондотьер[4]4
  Командир наемного военного отряда в Италии XIV–XVI веков.


[Закрыть] во втором поколении. Он лишь пользуется репутацией, заработанной отцом. Сам он не участвовал ни в одном, даже самом коротком бою. А в военном походе был лишь раз.

– Что ты хочешь этим сказать, Чезаре? Что сам ты справился бы лучше всех?

– Нет. Но я всего себя посвятил этой войне. Я сидел с тобой над картами Италии, разрабатывал стратегию и планы перемещения людей и оружия. Я вел переговоры о капитуляции и стравливал врагов друг с другом. Из меня командующий получился бы лучше, чем из Хуана.

– Даже если и так, ты кардинал Римской церкви. Ты не можешь быть ее генерал-капитаном. Настроенные против нас люди бдительны – стоит оступиться, и мы лишимся папского престола.

– Мы не делаем ничего такого, что не делал бы до нас делла Ровере. Папа Сикст послал священника убить братьев Медичи во время праздничной мессы!

– Да, так и было! – Александр не знал, радоваться ему столь затянувшемуся спору или сердиться. – Но он ведь не сам это сделал. Ты мой сын и кардинал, и тебя не должны видеть на поле боя убивающим людей!

– Нет. Но я мог бы сидеть в лагере и следить за тем, чтобы дистанция между пушками и стенами, на которые они нацелены, была вычислена верно.

– Достаточно сарказма, Чезаре. Ты просто не слышишь, о чем я тебе говорю.

Чезаре склонил голову.

– Прости. При всем уважении, отец, ты тоже не слышишь меня. Я многое знаю о войне. Я расспрашивал артиллеристов, которые брали южные крепости. Я вдоль и поперек изучил замки Орсини и понимаю, что нужно сделать для того, чтобы эта военная кампания завершилась успехом. Те, что поменьше, на востоке и северо-западе от озера Браччано, сами перейдут к нам в руки. Они не очень преданы семье Орсини, и запах пороха напугает их. Их защита совершенно устарела. – Чезаре немного помолчал, желая убедиться, что отец слушает его. – А вот с теми двумя, что построены прямо на озере, будет куда сложнее: они могут с помощью лодок помогать друг другу войсками и припасами. Крепость Браччано представляет наибольшую опасность. Ее укрепили, и она находится в руках сестры Вирджинио. Она боец не хуже своего брата и воспримет наше нападение как шанс рассчитаться с нами за его поражение.

– Что ж, твоя разведка работает не хуже моей! Удивительно, как нам удается найти время для молитвы, – сухо сказал Александр, хотя, несомненно, был порядком впечатлен. – Ты прав, сын. Ты хорошо все изучил. И Хуан получит ту же информацию до того, как отправится в поход. А что до Вирджинио Орсино, эту проблему мы уладим другим способом.

– Каким?

Папа нетерпеливо отмахнулся.

– Скоро узнаешь. – После поражения французов папе во время бесед с Чезаре порой казалось, что не он повелевает сыном, а совсем наоборот. – Ты мое доверенное лицо почти во всех делах, Чезаре. Но кое о чем лучше не говорить. Сейчас я просто сообщаю тебе, что можно, а что нельзя сделать.

Повисла тишина. Чезаре сидел неподвижно, взгляд его уперся в стоящий перед ним стол.

– В таком случае, освободи меня от церковных обязанностей, – произнес он наконец.

– Нет. Об этом не может быть и речи. И мы не будем снова возвращаться к этой теме.

Чезаре поднял на него глаза.

– Поверь, отец, ты пожалеешь о своем решении.

– А ты пожалеешь, если осмелишься еще хоть раз угрожать мне. – Александр в гневе поднял кулак, собираясь ударить им по столу, затем передумал, разжал пальцы и тяжело опустил ладонь на деревянную поверхность. – Боже всемогущий, Чезаре! Пока еще я глава семьи, и ты должен меня слушаться. Ни одна достойная итальянская династия не достигала успеха, не взяв под контроль какую-нибудь страну или не переманив на свою сторону папу. – Он глубоко вздохнул в попытке умерить гнев. – Ты только посмотри, сколь многого мы достигли с тех пор, как я взошел на папский престол. Посмотри, какими богатствами ты владеешь, какими бенефициями и титулами. Посмотри, какие земли и блага мы получили в результате брачных союзов. Мы связаны с испанским троном, у нас в кармане пол-Неаполя. Когда мы отделаемся от Пезаро и найдем Лукреции нового мужа, то станем так сильны, что с нами не справятся даже Орсини. И попомни мои слова, в какой-то момент Франции потребуется что-то, что сможет дать ей только папа, и тогда она тоже преклонит перед нами колени. Я знаю, ты сделал бы другой выбор. Но в двадцать один год ты уже там, где тебя никто не посмеет тронуть.

– Меня не трогают лишь благодаря тебе. Если ты умрешь…

– Ха! Я что, похож на умирающего? – вскричал Александр. Как же он ненавидел, когда ему напоминали о том, что он смертен! – Я еще увижу, как ты манипулируешь голосами кардиналов на выборах!

– Ах, отец, они нас ненавидят. Даже те, кто голосует за нас, шепчутся по углам. Делла Ровере первым сплясал бы на моей могиле.

– Если мы продержимся достаточно долго, делла Ровере первым в ней и окажется. Я знаю твой потенциал, Чезаре. Но будет по-моему. Хуан станет генералом нашей церкви, а Урбино, если согласится, составит ему компанию.

– А если они потерпят поражение?

– Не потерпят. Обещаю, Орсини будут посрамлены. А теперь займемся другими делами. Да? Отлично. Тот молодой гонец, которого ты стащил у меня несколько лет назад, как его зовут?

– Педро Кальдерон.

– Кальдерон. Хорошо. У меня есть для него работа.

* * *

– Ган-ди-я! Ган-ди-я!

Немного подачек от семьи Борджиа – и в грязном портовом городке Чивитавеккья собралась целая толпа, чтобы поприветствовать сына папы, вновь ступившего на землю Италии. Именно здесь он поднялся на борт корабля три года назад: зеленый юнец, отправившийся распространять по земле род Борджиа, а заодно создать себе солидную репутацию. С распространением проблем не возникло: один наследник уже был готов, другой на подходе, а вот с репутацией вышла заминка. Но в радостном экстазе от возвращения Хуана домой все истории о его тщеславии и плохом поведении были забыты. За те дни, что корабли плыли из Валенсии к побережью Италии, Александр просто извелся в ожидании, а двор вторил ему.

Фраза «когда герцог Гандийский приедет домой» все чаще использовалась для описания радужного будущего.

Чезаре, которому успешно удавалось скрывать свое разочарование, был сама вежливость. Будто желая загладить свою вину, он взял под крыло молодого Джоффре. Он возил его с собой на охоту, учил верховой езде и брал на корриду. Между тем с Санчей при посторонних он вел себя подчеркнуто учтиво. Она смеялась, щеголяла нарядами и так старательно веселилась, что любому, кто способен хоть на крупицу сопереживания, было понятно – на душе у нее скребли кошки.

Хуан добрался до Рима десятого августа, и Чезаре с кардиналами и придворными встречали его у Северных ворот. Накануне дипломаты наперебой делали ставки, пытаясь угадать, сколько будут весить надетые на него драгоценности. Выиграл новый посол Мантуи, чья любовница, Изабелла д’Эсте, требовала от него приправлять политические новости новостями о моде: он принял в расчет и коня, на котором было столько серебряных колокольчиков, что герцог при каждом шаге звенел, как толпа прокаженных.

Той ночью под сводами расписанного изображениями быков потолка Хуан всласть насладился женским обществом. За три года он превратился из неуклюжего мальчишки в сильного молодого мужчину, его кожа потемнела под испанским солнцем, а в запасе теперь имелись сотни причудливых историй. Он смутил своего младшего брата, подхватив его на руки и покрутив при всем честном народе, словно ребенка, а Джоффре, который теперь был в состоянии набросить свой плащ на быка, яростно вопил, требуя его отпустить. Хуан поставил его прямо к ногам жены и отвесил той низкий поклон. Все зааплодировали. Она засияла и протянула ему руку, которую тот довольно долго лобызал. Что потеряла Испания, досталось герцогине Сквиллаче. Она бросила взгляд через плечо Хуана на Чезаре, тот секунду смотрел на нее с совершенным безразличием, а потом неожиданно подмигнул.

Вот оно – чудо воссоединения семьи. Щеки папы, расплывшись в улыбке, частично закрыли ему глаза, и он не заметил разыгранного спектакля.

* * *

– Я тоже Борджиа. Почему меня там не будет?

– Потому что нам предстоит решать церковные вопросы, вот почему.

– Тогда зачем там Хуан?

– Затем, что он пожил в Испании и знает характер короля… Э, нет. Я ведь говорил тебе перенести вес на каблуки. Тогда ты сможешь повернуться до того, как набросишь плащ на руку. Иначе бык насадит себе на рога твои яйца.

– Я нормально поворачиваюсь! – возмутился он. – И какая связь между характером короля и церковными вопросами?

– Братишка, я же говорю, ты не можешь туда поехать.

Джоффре крутился, размахивая у него перед носом плащом, один раз, второй, затем замер, откинул голову назад и выпятил вперед грудь, в точности так же, как делали все прочие. По другую сторону пыльного двора стоял на привязи молодой бык с рогами размером с небольшой кулак, и не выражал абсолютно никакого интереса к разыгрываемому перед ним спектаклю.

– Это нечестно. Я больше никакой не братишка, – сказал он, для пущей убедительности не меняя позу. – Я герцог Сквиллаче с годовым доходом в сорок тысяч дукатов и должностью в неаполитанской армии. Знаешь, если сводный брат Санчи умрет, я могу стать королем Неаполя.

Чезаре засмеялся.

– Вряд ли, пока живы ее дядя Федериго и брат Альфонсо.

– Что ж, они тоже могут умереть! – вскричал Джоффре и громко выругался. Он приобрел эту привычку с тех пор, как вернулся ко двору, чтобы казаться старше. – Ладно тебе, Чезаре, все знают, что дело идет к войне. Если мы собираемся разбить Орсини, я вам пригожусь. Раз уж я могу участвовать в бое быков, то справлюсь и с этими тараканами. – Он с важным видом подпрыгнул к быку и помахал перед ним плащом. Животное тихонько замычало в знак протеста против столь нечестной провокации. Несмотря на всю горечь положения обманутого мужа, Джоффре изо всех сил стремился обо всем забыть: лучше уж состязаться со старшим братом, который может с легкостью справиться с разъяренным быком или перепрыгнуть на ходу с одной лошади на другую, даже не испачкав камзол, чем обижаться на него.

– Что еще ты знаешь о наших планах? – небрежно спросил его Чезаре.

– Я знаю, что Хуан поведет войска вместе с герцогом Урбино в качестве командующего объединенными силами, а папским послом с ними пойдет кардинал из Милана. Я прав, да? И в этом случае я не понимаю…

– Кто рассказал тебе об Урбино и кардинале? Кто? – Голос Чезаре стал резким. Герцог Гандийский не пробыл тут и шести недель, а двор был уже полон слухов, в основном весьма недалеких от правды, так что в их источнике не оставалось сомнений.

Джоффре помотал головой, проявив неожиданное упрямство.

– Кто, Джоффре? Мне нужно знать.

Его рот сердито искривился.

– Санча, – буркнул он.

– Санча?

– Да… Он ей обо всем рассказывает.

Постельные откровения. Тут и раскрываются все секреты. Неудивительно, что Джоффре так разгневан тем, что снова не у дел. Санча и Хуан. Этого следовало ожидать. Санча позаботилась о том, чтобы Чезаре узнал об этой связи, – она мстила ему, и они оба это понимали. Он подумывал о том, чтобы снова затащить ее в свою постель, представлял, с каким удовольствием утрет нос Хуану. Задачка была совсем несложной. Что Неаполь, что Рим – города распутных девок. Но в последнее время он все больше привязывался к младшему брату и не хотел причинять ему столько страданий.

– Вообще-то я все знал и до того, как она сказала, – с вызовом добавил Джоффре. С тех пор как он научился дразнить стоящих на привязи животных, у него прибавилось уверенности в себе. – Да все об этом знают!

– В таком случае всем, включая тебя, хорошо бы попридержать язык. А то кое-кто может его и отрезать. – Чезаре уверенным движением руки выхватил у него плащ и играючи повалил брата на землю, в шутку пытаясь исполнить угрозу. Мальчишка отчаянно кричал.

– Слезь! Слезь с меня! – Джоффре в попытках вырваться дергался как сумасшедший, и вскоре оба уже смеялись и весело повизгивали. Два брата дрались в пыли. Нечасто можно было увидеть их такими беспечными. – Ну, ладно, ладно. Я сказал тебе только потому, что ты и сам должен был об этом знать. Ха! Если не хочешь мне доверять, то по меньшей мере заплати как информатору. Ты говорил, что у меня быстрая рука и зоркий глаз.

– Так и есть, братишка.

Чезаре ослабил хватку и помог ему подняться.

– Но помни: всегда знай, когда отойти, прежде чем вонзить кинжал в шею быка.