Текст книги "Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь"

Автор книги: Сара Дюнан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 20

Десятью днями позже французская армия вошла в Неаполь. Его жители ликовали. Они давно устали от жестокости и беспорядков, но, как и свойственно людям, не потеряли надежды на то, что новый правитель окажется лучше предыдущего.

В королевском дворце, где теперь располагался весь его двор, Карл доброжелательно поприветствовал первых неаполитанцев, а также их жен и красавиц дочерей, жаждущих снискать расположение монарха. Он был так польщен проявленной к нему любовью, что торжественно пообещал занести всех и каждого в свою маленькую книжечку в кожаном переплете, которую всегда хранил под кроватью. Что ж, историю каждый пишет по-своему.

По примеру своего короля французы тоже окунулись в праздное ничегонеделанье. Отрезвить их не смогла даже потеря второго заложника, принца Джема. Он уже давно плохо себя чувствовал, практически с самого начала пути, был постоянно пьян и драчлив, затевая ссору с любым, кто имел неосторожность с ним связаться. Годами наблюдавший за его деградацией Александр был прав в своих суждениях: принцу Джему не исполнилось и тридцати семи, а он уже стал вконец пропащим человеком; ожесточенный и пристыженный, он теперь боялся встречи с братом, который был куда сильнее и куда безжалостнее его самого.

Чем ближе они подъезжали к Неаполю, тем больше времени Джем проводил в бессознательном состоянии. Во дворце он выходил из своей комнаты лишь для того, чтобы пожаловаться на подпорченную пищу. Однажды утром он и вовсе не проснулся. Слуги, радуясь возможности отдохнуть, не беспокоили его. К тому времени, когда они все же решили проведать хозяина, тот едва дышал. Король вовсю предавался веселью и не хотел, чтобы его беспокоили. Он отправил к принцу докторов, те осмотрели его и ощупали – возможно, чуть грубее, чем должно, но ведь он и сам всегда вел себя с ними грубо, впрочем, как и со всеми другими. Никакой реакции не последовало, и к ночи принц испустил дух.

Вскоре пошли слухи, что Александр, которого уже давно обвиняли в жестокости, отравил его, чтобы расстроить военную кампанию короля. Когда эти слухи достигли Александра – папа вновь воссоединился с Чезаре и внимательно изучал все письма, которые присылали ему шпионы из Неаполя, – он не знал, гневаться ему или радоваться глупости своих врагов.

– Ты только посмотри, как сильно люди охочи до скандала! Какой нам прок в отравлении этого турка? Живой он дает в папскую казну сорок тысяч дукатов в год, даже больше, если прибавить плату за его постель и стол! Ах да! Кто-то должен сообщить Пинтуриккьо. Возможно, теперь он захочет убрать его с картины, на которой изображен Александрийский двор.

В Неаполе пожитки принца разобрали себе дворяне, мечтавшие о восточных одеждах, а кривая сабля, отрубившая, по словам Джема, головы десяткам правоверных, была отдана королю. Уже сейчас стало очевидно, что ближе к Святой земле его величество не подойдет. Армия вздохнула с облегчением. Кому нужны бурные моря и язычники, когда они и так уже в стране изобилия?

Забравшись под юбки красавиц Неаполя (к дилетанткам быстро присоединились профессионалки), французы с головой окунулись в сладкий плен предлагаемых ими наслаждений.

* * *

Три месяца спустя, когда солдаты Карла VIII наконец начали просыпаться от праздного забытья, с раздражением замечая зуд в паху, со стороны Сицилии подтянулись испанские корабли, а в Риме при участии папы (несмотря на скандальную репутацию, он все-таки знал, когда работу надо ставить превыше женщин) была поспешно создана Святая, или Венецианская лига. Единственной целью нового альянса было изгнать французов и отрезать их отступление к Альпам.

Французы двигались так быстро, как только может двигаться армия, везущая награбленное добро на спинах тысячи мулов. Карл направился в Рим в надежде склонить на свою сторону Александра (несмотря на предательский поступок, король тепло вспоминал о нем, видя в этом человеке образ идеального отца, которого был лишен). Но к тому времени, как они добрались до Рима, папский двор, во избежание встречи, переехал в Орвието. Когда же они прибыли в Орвието, папа уже был в Перудже. Преследовать его дальше не имело смысла. Из Умбрии французы устремились домой.

Две армии встретились на поле недалеко от Форново, к юго-западу от Пармы. Битва длилась весь день и окончилась для обеих армий и потерями, и обретениями. Ливень намочил порох, и знаменитая французская артиллерия бездействовала. Им все-таки удалось убить больше вражеских солдат, чем потерять своих, и прорваться на север, зато повозки пришлось бросить, и все чудесные военные трофеи достались врагу – вплоть до сундуков с сокровищами короля. В одном из них обнаружилась маленькая книжечка в кожаном переплете, заполненная именами, датами и кое-какими зашифрованными, но дельными наблюдениями.

Но это не единственное, что оставили после себя французы. Везде, где они побывали, и больше всего в Неаполе с его лабиринтами улиц и тесных, перенаселенных домов, распространилась новая болезнь, поражавшая чресла. Доктора не знали, как лечить ее. Симптомы, написанные на лицах больных россыпью гнойников – постыдная и всем заметная отметина, – поначалу быстро прошли, чтобы вернуться без предупреждения через несколько месяцев. Ее обозвали «французской болезнью», и эти слова вместе со словом «бомбарда» прочно вошли в итальянский язык, обозначив еще одно средство ведения войны.

* * *

В Риме, где люди ходили пока со здоровой кожей, было больше поводов для праздника. Папа не только прогнал армию завоевателей, но и отвел от себя и папского престола удар, который грозились нанести два самых сильных врага. Кардинал Ровере сбежал во Францию зализывать раны и выжидать удобного момента, а на юге коварный предатель Вирджинио Орсино был захвачен армией возвращающегося домой короля и брошен в темницу замка Кастель-Нуово на берегу моря: позорная судьба для главы одной из самых влиятельных семей Рима.

Ваноцца вновь вернулась к счетным книгам и виноградникам, ее дом и сады восстановили. Она не спрашивала, что случилось со швейцарскими гвардейцами, которые учинили все эти разрушения, но до нее дошли слухи. К несчастью, король Франции оставил их в Риме присмотреть за его жильем. На следующий же день после подписания договора о создании Святой лиги они вышли подышать свежим вечерним воздухом на Пьяцца-Навона. Из подворотни выскочила группа испанцев и набросилась на них. Численностью они превосходили швейцарцев в десять раз, и драку нельзя было назвать честной. К тому времени, как все закончилось, три дюжины трупов залили мостовую швейцарской кровью, и многие пали от рук двоих нападавших: один был в маске, а лицо другого изуродовано шрамами.

* * *

По одному врагу за раз. Кардинал Валенсии быстро усвоил этот урок.

Когда с местью и празднованиями было покончено, папа распорядился, чтобы все его дети вернулись к нему. Пришло время объединить семью.

Часть третья

Хотя это тщательно замалчивают, сыновья папы охвачены завистью друг к другу.

Посол Мантуи в Риме Март 1497 г.

Глава 21

– Оно великолепно! Повернись еще раз, быстрее. Ах! Ты только посмотри, как меняются цвета при каждом твоем движении! – Молодая женщина кружилась по комнате, ее юбки летели следом. Глубокий красный цвет ее платья отливал дюжиной разных оттенков, а прозрачная ткань накидки ловила и рассеивала свет. – Как твой портной умудрился сделать такую волну, что она придает платью невиданную легкость?

– Она сделана из того же шелка, что и моя сорочка.

– Что? Ты носишь белье поверх платья! А что же под ним?

– Разумеется, еще одна сорочка. Все совершенно прилично. По крайней мере, пока я ее не сниму. – Молодая женщина рассмеялась, и смех ее напоминал звон тысячи золотых монет. – В Неаполе такая мода. Ну, или была, пока не пришли эти неотесанные французы. Ты слышала, что они похитили наших лучших портных и забрали с собой во Францию? – Она пожала плечами. – Но не моего и не того, что шьет для Джоффре. Они уехали с нами, когда мы бежали на Сицилию.

– Как тебе понравилась Сицилия?

– Ох… Грязная. То слишком жарко, то слишком холодно, и множество диких мужчин и женщин. Я не могла дождаться возвращения домой. А когда мы вернулись…

– Что? Что там было? – Лукреция, которая всю войну провела в Пезаро, то изнывая от скуки, то вне себя от тревоги, жаждала услышать страшные истории, героиней которых могла бы себя представить.

– Уф, это было ужасно! Ужасно! Всюду вонь и грязь. Ты не поверишь, чем они там занимались. Они забирали все – гобелены, горшки, белье, изголовья кроватей, резные крышки сундуков, все, что имеет хоть какую-то ценность, они грузили на своих тупых мулов. Даже растения. Ты только вообрази! Наш прелестный арабский сад был просто как рай на земле, а французы взяли и выдрали все цветы и деревья. И для чего? Чтобы они погибли в их седельных вьюках? Увидев это, король зарыдал! Правда. Конечно, он думал, что мы ничего не видим, но он просто не мог сдержаться. – Она театрально содрогнулась. – Что ж, теперь они отправились домой, и Неаполь будет отстроен заново. Так сказал король. Хотя я не понимаю, как он собирается делать это, если все еще борется с мятежниками.

– Мы должны возблагодарить Бога за спасение. А Рим будет тебе хорошим домом до тех пор, пока ты не сможешь вернуться.

– Ах, думаю, он еще долго будет неплохим домом.

– Правда? Даже несмотря на то, что у нас такая скучная мода?

– Мы это изменим. Мы ведь привезли с собой портных. Вот погоди, очень скоро у мужа от твоей красоты глаза полезут на лоб.

– Боюсь, его не волнует, во что я одеваюсь.

– Получается, дело в нем, а не в твоей одежде, потому что ты – прелестное создание. И, уверена, сама прекрасно это знаешь. А раз так, мы подыщем тебе кого-нибудь другого, кто глаз не сможет от тебя отвести.

Хоть они и были одного возраста, новая невестка Лукреции во многом казалась гораздо старше ее. Неаполь был городом жарким и влажным, и его двор был подвержен всякого рода излишествам. Любой, кто родился здесь, очень быстро приобретал необходимые познания. В жилах Санчи, горячо любимой, хоть и незаконнорожденной дочери, текла королевская кровь, и она с ранних лет не отказывала себе ни в каких удовольствиях. В результате смешения двух кровей она была наделена темной, пылкой красотой: оливковая кожа, нос прекрасной формы, полные губы и сияющие темные, почти черные глаза. Санча, сколько себя помнила, использовала свою внешность для того, чтобы самой выбирать, как строить жизнь, и ее муж – мальчишка Борджиа – был единственным исключением из этого правила.

Когда они приехали в сопровождении чуть ли не половины неаполитанского двора, римское общество испытало настоящий шок. Приветствовавшие их посланники, а также кардиналы и семья папы – ведь визит этот был не столько политическим, сколько семейным – оказались очарованы яркой внешностью Санчи задолго до официального представления. Глаза ее сверкали, легкая улыбка светилась дерзостью, а следом гарцевала кавалькада смеющихся придворных дам с накрашенными лицами. Эти рабыни моды, казалось, даже лошадей выбирали под свои платья: бледный шелк струился по черным бокам, темный вельвет – по гнедым в яблоках. Пинтуриккьо, уже вовсю трудившийся на другого хозяина (он был из тех, кто работу предпочитал развлечениям), съел бы собственное сердце, услышав об этом, ведь с такой сцены можно было написать момент прибытия царицы Савской – одна из его любимых тем в то время.

Джоффре не шел с ней ни в какое сравнение. Он скакал рядом с женой, ниже ее на целую голову, и даже одет был довольно броско – ярко-красный парчовый жакет и контрастирующий с ним камзол, – однако шнуровку штанов так сильно затянули, дабы подчеркнуть форму ног, что он едва сидел на лошади. Настоящий подарок для сатириков: мальчик-муж, не способный даже усидеть на коне. Зато его жена отлично справляется с верховой ездой и без него.

За неделю ехидные шутки распространились по всей Италии. Не то чтобы люди забыли о политике (двусмысленность – это хорошо проверенное временем оружие дипломатии), но иногда надо переключаться и на другие, более простые удовольствия. Рим прошел через вражеское вторжение и угрозу полного разрушения. Те, кто пережил этот кризис, почувствовали облечение, а вместе с ним и некую пустоту, которая всегда ощущается после длительного напряжения. Послам, которые подтрунивали теперь над вновь прибывшими, и самим хотелось развлечься. Они надеялись, что мир окажется не менее интересным, чем война.

– Когда твой отец впервые позвал нас, мне вовсе не хотелось ехать. Что за религиозный город! Видит Бог, у нас и в Неаполе хватает священников. Но Джоффре так загорелся этой идеей, да и Альфонсо сказал, что надо ехать, ведь Рим стал теперь центром моды и развлечений.

– Альфонсо?

– Мой брат. Ах, ему бы здесь понравилось. А тебе понравился бы он. Он всем женщинам нравится. Скачет верхом, как ветер, знает все танцы, и у него самые красивые ноги в Неаполе. Говорят, мы отлично смотримся, когда танцуем павану.

– Должно быть, ты скучаешь по нему.

– Разумеется. Хотя, думаю, твой брат не менее красив.

– Джоффре?

– Нет! – Санча беспечно рассмеялась. – Чезаре. Уверена, ты скучала по нему, пока была в отъезде.

Ах, как она права! Увидеть его впервые после разлуки было все равно что увидеть первый луч солнца после долгой зимы. Когда они с Джованни подъехали к дворцу, он стоял у окна своих покоев в Ватикане, и увидев его, она уже не могла стереть с лица радостную улыбку. Чезаре послал ей воздушный поцелуй, и она сделала вид, что поймала его рукой. Она так давно была лишена и театра, и общества благородных кавалеров, что невероятно обрадовалась возможности вновь насладиться и тем, и другим. «Как же я люблю свою семью», – думала она. Все же, хоть Лукреция и горела желанием вернуться домой, несколько дней спустя она почувствовала… что? Разумеется, счастье, но еще и какое-то отчуждение. Она купалась в комплиментах по поводу своей красоты и изящества, однако ее часто преследовало ощущение того, что рядом с ней сидит другая Лукреция: молодая женщина, которая, скучая по своей семье, вполне смогла обойтись и без нее. Да, порой она плакала ночами, но поутру вставала и жила дальше. Она была хозяйкой герцогского двора и знакомилась с разными людьми, и все ею восхищались. Впервые в жизни Лукреция стала кем-то большим, а не просто обожаемой дочерью и сестрой. И….

– А правда, что он сбежал из-под самого носа у французской армии, переодевшись в конюха?

– Кто?

– Чезаре. Так о нем говорят.

– Да, да, так и было.

– Ах, как захватывающе! Если бы я была мужчиной, я бы сделала то же самое. Еще говорят, он содержит куртизанку. Фьяметту. Ведь так ее зовут? Ты ее видела?

– Нет.

– Уверена, она очень красива. Хотя Джоффре сказал, что я красивее.

– Откуда ему знать?

– Он рассказывал, что однажды Чезаре познакомил их. – Санча наморщила свой носик. – Впрочем, порой он говорит что угодно, лишь бы произвести на меня впечатление. Ну разве не мило?

– А что еще он говорит? – спросила Лукреция. Любопытство в ней боролось со смутным ощущением неуместности такого разговора. Она привыкла быть любимицей двора, и ей казалось, что приезд этой озорной, откровенно бессовестной женщины невыгодно оттенял ее.

– Ах, знаешь, Джоффре такой мальчишка. Мы все его обожаем. Правда. Но иногда он может показать характер. – Санча ухмыльнулась. – Полагаю, как и Джованни. Должна сказать, вчера на приеме он выглядел… хмурым и отстраненным. Будто съел какую-то гадость.

Лукреция улыбнулась. Несмотря на всю свою кипучую энергию, было кое-что, о чем прелестная молодая Санча не знала и к чему не выказывала никакого интереса.

* * *

Жизнь при дворе семьи Борджиа давалась их мужьям нелегко. Джоффре так долго был ребенком, которого то обожали, то полностью игнорировали, что его капризы и вспышки гнева почти не изменились, когда он повзрослел. Жена ему тоже ничем не помогала, попеременно то играя с ним, то бросая, словно куклу, а его отца порой так раздражала неуверенность прыщавого юнца, что он охотнее дразнил сына вместо того, чтобы заступаться за него.

Джованни Сфорца, герцог Пезаро, был не в лучшем положении.

Он и его герцогиня первыми вернулись в Рим и обнаружили, что сплетники только и ждут возможности на них наброситься. Теперь, после войны брак Сфорцы и Борджиа стал предметом политических спекуляций. На первый взгляд разногласия между семьями улажены. Людовико Сфорца, как испорченный ребенок, всегда получал все, что хотел, чтобы тут же отказаться от желаемого. Он оставил французов, стоило лишь ветру подуть в другую сторону, и присоединился к папской лиге. Его брат, кардинал Асканио, формально был великодушно прощен («Мы стираем любые пятна позора. Пусть прошлое останется в прошлом, а мы начнем все с чистого листа») и вернулся в свой дворец к прежней работе. Его преданность папе теперь была исполнена той же страсти, что и недавнее предательство. Если Александр и затаил на него обиду, он не показывал этого: любому папе нужен вице-канцлер, чтобы набивать папскую казну, а в списке обидчиков имелись семьи и похуже. По одному врагу за раз.

– Ах, ты только посмотри на себя. Ты покинула Рим совсем девчонкой, а вернулась настоящей женщиной! – Папа был очень рад встрече с Лукрецией. – Разлука едва не разбила нам сердце, но теперь ты еще прекрасней, чем раньше.

Лукреция утонула в бесконечных складках его шелков и парчи, вдохнув запахи мускуса и пота и сразу вспомнив детство. Но помнила она о том, что позади нее в ожидании стоял Джованни.

– Добро пожаловать и тебе, дорогой зять, – отпустив дочь, буркнул Александр. – Мы скучали по вам обоим.

В другом конце комнаты холодно улыбался Чезаре. Какое бы будущее ни было уготовлено этому браку, супруг узнает о нем последним. Пищеварительная система Джованни Сфорцы, однако, работала на него не хуже армии шпионов, и приветствие обоих мужчин отозвалось в нем такой болью, словно в кишки вонзили нож. А может, нож вонзался в его совесть, учитывая, что по тогдашним представлениям она находилась где-то в области желудка. В любом случае, он так нервничал, что первые недели не мог есть и пить ничего, что не попробовала вначале его жена.

– О, мой господин, думаю, вам понравится это блюдо. Отличный соус. Он, как и принято в Риме, густой, сладкий и отлично подходит к вину.

Во время их первого ужина в папских апартаментах его беспокойство было столь очевидно, что Лукреция пошла ему навстречу и кормила его из своей собственной тарелки, а потом, будто в шутку, они обменялись кубками. Под пристальными взглядами других гостей он улыбался ей с болезненной благодарностью.

Она была добра к нему, потому что им наконец удалось достичь перемирия. Оба так переволновались во время захвата Рима – пусть и по разным поводам, – что в иные дни едва перекидывались парой слов. Когда пришли известия о победе папы и перемене во взглядах семьи Сфорца, стало ясно, что им тоже надо заключить мир. На смену прежней ласке пришла вежливость. В этом не было ничего сложного. Будучи хозяйкой двора, Лукреция видела примеры и более несчастных браков, когда супруги откровенно выражали взаимную неприязнь или скуку, а мужья открыто изменяли женам. Джованни был не таким. Даже когда дела шли хуже некуда, он никогда намеренно не обижал и не оскорблял ее. И никогда никоим образом не принуждал ее к близости. По окончании войны, когда его нервы пришли в порядок, он, однако, так и не вернулся в ее постель. Да она и не просила. Она не скучала по нему. Это был приемлемый компромисс, негласная договоренность. Лукреция всегда была отходчивой и в свои шестнадцать лет еще не утратила любви к жизни, предпочитая пребывать в хорошем настроении.

– Какая красивая пара. Могу ли я поднять тост, чтобы поприветствовать их в Риме? – раздался гнусавый голос кардинала Асканио. Он поднял свой кубок в сторону папы. – Отрадно видеть, что наши семьи снова близки! – По другую сторону стола послы потянулись к бокалам, прикидывая, как изменят тексты своих донесений.

Когда чуть позже они с Чезаре сидели рядом в ожидании музыкантов, чтобы начать танцевать, он подшучивал над сестрой, а она разрывалась между чувством долга и жалостью к мужу.

– У нас все в порядке, учитывая сложившиеся обстоятельства.

– Учитывая сложившиеся обстоятельства, он дурак.

– Обстоятельства сложились так, что я за ним замужем.

– Что-то я не вижу искры между вами.

– Ах, Чезаре! Не надо все усложнять еще больше.

– Я твой брат. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я счастлива. Я снова с тобой и папой. Вы оба в безопасности, война окончена. Даже не могу описать тебе, насколько это греет мою душу. Я так сильно волновалась!

– Не стоило.

На другом конце комнаты Александр откинулся в кресле, его лицо раскраснелось от вина и пищи. Он помахал им рукой, и дочь ответила улыбкой.

– Можешь говорить что угодно, но папа изменился. Он выглядит постаревшим. Каким-то изможденным.

– Скорее, толстым. Пока здесь были французы, наша мать его перекармливала. Она настояла на том, чтобы взять с собой в замок свою еду и вино.

– По крайней мере, она находилась в безопасности. – Лукреция помолчала. – Даже не могу себе это представить. А правда, что мы могли все потерять?

– Кто тебе сказал? Твой муж? – резко спросил Чезаре.

– Перестань нападать на него! Не он один.

– Мы ни за что бы не проиграли эту войну. Я ясно дал тебе это понять в своих письмах.

– Иногда люди говорят то, что от них ожидают услышать.

– Что? К примеру, все говорят тебе, что ты похорошела, пока отсутствовала. – Он, не мигая, смотрел ей прямо в глаза.

Лукреция в замешательстве покачала головой.

– Ты просто дразнишь меня. Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Что, возможно, они говорят то, что ты хочешь от них услышать. Вот только это неправда. Это не то, что вижу я.

– Почему? Что же ты видишь?

– Я вижу прекрасную молодую женщину, верно, но ей кое-чего недостает.

– Чего же? Чего мне недостает? – спросила она, как ребенок, требующий от взрослых ответа на свой вопрос, когда они и сами его не знают.

– Ты нелюбима.

Она продолжала удивленно смотреть на него.

– Нелюбима?

– Да, нелюбима. У тебя есть муж, но ты все еще нелюбима. – Чезаре выдержал паузу, а потом продолжил: – Сказать по правде, предатели не очень-то способны на любовь. Ты, моя дорогая сестра, заслуживаешь большего.

Она почувствовала, как ее лицо обдало жаром, и уронила голову, чтобы брат этого не заметил.

– Пожалуйста, не надо. Лучше мне от таких слов не станет.

На другом конце комнаты Джованни вел достаточно резкую беседу со своим дядей. Вдруг он прервал разговор и посмотрел на них.

– Каких слов, Лукреция? – Чезаре, всегда замечавший все вокруг, теперь смягчил тон. – Это просто римские шуточки, сестренка, – сказал он, слегка переигрывая, а когда она подняла на него глаза, одарил ее своей самой очаровательной улыбкой. – Ты так долго отсутствовала, что совсем позабыла о них. – Он взял ее руку и поднес к губам. – Мы никогда не позволим тебе снова уехать. Ты слишком большая драгоценность. – Чезаре привлек ее к себе и нежно поцеловал в обе щеки. Когда его губы оказались возле ее уха, он прошептал: – Не бойся. Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя.

Теперь многие гости смотрели в их направлении. Возможно, именно такого пристального внимания он и добивался.

Собрались музыканты, приглашая к танцу, заиграла виола. Чезаре поднялся с намерением потанцевать с сестрой, но не успел он и слова сказать, как перед ней вырос Джованни.

– Они играют в честь нашего возвращения домой, моя дорогая жена, – подчеркнуто громко сказал он. – Прими же мое приглашение на танец.

Она неуверенно поднялась и вложила свои пальцы в его ладонь. В его влажную от пота ладонь.