Текст книги "Наследники Бездны (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 17: Благословение Отца и Рождение Королевы
Тишина в гостиной была густой и тяжёлой, как вода на большой глубине. Свет абажура отбрасывал тёплые круги на пол, но не мог рассеять холод, поселившийся в сердцах. Ами стояла перед родителями, и её спокойствие было подобно глади океана перед штормом – обманчивой и неотвратимой.
– Я не бегу от вас, – её голос прозвучал ровно, без вызова, но и без сомнений. Она повернула голову, и её взгляд утонул в чёрной бездне за окном. – Я возвращаюсь домой. Наш настоящий дом всегда был там.
– Что ты несешь, дочь? – миссис Танака сжала платок в пальцах, и её глаза блестели от непролитых слёз. – Твой дом здесь! Твоя семья здесь!
– Семья – да, – мягко согласилась Ами, возвращая взгляд к ним. – Но дом… Вы же сами учили меня, что море – это и вызов, и ответственность. Вся наша жизнь, вся история этого дома – от него. Раньше мы строили корабли, чтобы спасать людей от моря. – Она сделала паузу, позволяя этим словам, этим воспоминаниям о моделях кораблей в кабинете отца, о семейных историях, наполнить комнату. – Теперь всё изменилось. Теперь я могу спасать людей в море, став его частью. По-настоящему. Не бороться с океаном, а стать его руками. Чтобы те, кто должен выжить, могли вернуться к своим семьям. Как возвращали их вы и дед.
– Стать его частью... – наконец проговорил Сато, и его низкий, грудной голос был тихим, но заполнил всю комнату. – Ты говоришь о том... о том, что мы видели на экране? О том... существе?
В его голосе не было осуждения. Был тяжелый, давящий вопрос. Вопрос человека, чья картина мира, выстраданная за десятилетия, дала трещину.
– Да, отец, – твёрдо ответила Ами. – Я говорю о силе. Не той, что разрушает, а той, что позволяет действовать там, где другие бессильны. Я не хочу быть монстром. Я хочу быть мостом. Но чтобы быть мостом в новом мире, нужно иметь опору в этом мире. И эту опору мне даст изменение.
Миссис Танака закрыла лицо руками, её плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. Для неё дочь говорила на языке кошмара. Сато Танака откинулся на спинку кресла, его взгляд стал отстранённым, он смотрел куда-то сквозь стену, в своё прошлое, в память о бесчисленных штормах и спасённых жизнях. Ами стояла между ними, всё так же спокойная, зная, что назад дороги нет. Первый, самый трудный шаг был сделан.
Тяжелая пауза, повисшая после слов Ами, была внезапно разорвана мелодичным, но настойчивым перезвоном. Вибрация исходила от «Аквафона», лежавшего на низком столике из тёмного дерева. Электронный голосок казался неуместно ярким и современным в этой комнате, наполненной духом старых традиций и новой, неподъёмной тоски.
Ами медленно подошла и подняла устройство. На экране светились два имени, два профиля, неразрывно связанных в её жизни с момента их встречи в университете: Рин и Рэн. Близнецы Накамура. Она провела пальцем по экрану, активируя громкую связь. Голоса, хрустально-чистые, заполнили комнату, и в них слышалось не детское возбуждение, а сдержанная, электризующая решимость.
– Ами-сан! – их голоса прозвучали почти синхронно, создавая лёгкий эффект эха, как два ручья, сливающихся в один поток. – Ты видела?! Это же... – Рин сделала крошечную паузу, подбирая слово, и его тут же нашёл Рэн.
– Откровение, – закончил он, и в его тоне читалось нечто большее, чем просто восторг.
– Мы хотим попробовать! – снова включилась Рин, и теперь в её голосе зазвенела та самая сталь, которую Ами помнила по их совместным погружениям. – Мы хотим научиться тому, что умеют дельфины! По-настоящему. Не просто плавать с ними, а говорить на их языке. Чувствовать воду так, как чувствуют они!
– Помнишь, как мы с ними играли в заливе, у острова Авадзи? – подхватил Рэн. – Как они понимали нас без единого слова? Как их стая двигалась как единое целое? Эта форма... она для нас. Она словно создана для нашей связи.
Ами почувствовала, как в её собственном одиночестве, в этой броне спокойной решимости, появилась трещина, из которой хлынуло теплое облегчение. Она сжала «Аквафон» чуть сильнее, словно пытаясь передать это ощущение через сотни километров, отделявших её квартал в Осаке от их дома в Киото. Она была не одна. Её путь не был дорогой отшельника, как у Арханта.
– Да, – выдохнула она, и её голос впервые за весь вечер прозвучал мягче. – Я видела. И я тоже решилась. – Она перевела взгляд на окно, за которым уже почти полностью стемнело, и лишь далёкие огни порта отражались в чёрной воде. – Но мне... мне нужна другая сила. Не скорость и не стайность. Мне нужны щупальца, ловкость, хватка... Мне нужно быть якорём. Я думаю попробовать форму, похожую на его. Тяжёлую. Сильную.
На другом конце провода на секунду воцарилась тишина, будто близнецы мысленно обменивались мнениями. Затем снова заговорили они, и теперь их голоса слились в идеальной гармонии, рождая не эхо, а единую, мощную волну уверенности.
– Давай вместе! – это прозвучало не как предложение, а как констатация факта. – Мы сможем подстраховать друг друга! Наша связь... она может стать каркасом, на котором мы соберём наши новые тела.
– Мы знаем одно место, – продолжил Рэн, понизив голос, будто даже стены могли подслушать. – Тихую бухту недалеко от рыбацкой деревни, где живёт наша тётя. Там никто не бывает, особенно вечером. Вода чистая, дно песчаное. Встретимся там завтра на закате?
Ами закрыла глаза. Перед ней проплыл образ ночного океана, тёмного и безмолвного, но уже не пугающего. В нём были два силуэта – стремительные и грациозные, как тени дельфинов. И её собственный, новый, ещё не рождённый облик, тяжёлый и неизведанный. Но теперь он не казался ей одиноким.
– Да, – твёрдо ответила она. – Встретимся. Пришлите координаты.
Она положила «Аквафон». В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Она была наполнена не тяжёлым ожиданием, а звенящей, как натянутая тетива, готовностью. Триумвират был рождён. Не указом, не приказом, а добровольным выбором трёх сердец, забившихся в унисон с ритмом наступающей новой эры.
Тишина, последовавшая за звонком, была иной – напряжённой, наэлектризованной. Присутствие близнецов, даже виртуальное, внесло в комнату дух решимости, который уже нельзя было игнорировать. Ами медленно опустила «Аквафон» на столик. Звук, который он издал, коснувшись полированной деревянной поверхности, прозвучал невероятно громко, словно ставя точку в одной жизни и открывая другую.
Именно этот звук, казалось, вывел миссис Танака из ступора. Она подняла заплаканное лицо, и в её глазах, помимо страха, загорелся огонь отчаянного, материнского сопротивления.
– Нет, – прошептала она, качая головой. – Нет, Ами, я не позволю. Я потеряю свою дочь! – Её голос сорвался на крик, полный такой первобытной боли, что Ами невольно сжалась внутри. – Ты станешь другой! Чужой! Я смотрела на это... это существо! Это не человек! Я не смогу обнять тебя, не смогу увидеть в твоих глазах свою маленькую девочку! Ты станешь монстром из новостей!
Она замолчала, задыхаясь от рыданий, её руки бессильно сжали складки кимоно. Это был страх не перед неизвестностью, а перед потерей. Перед тем, что её дитя навсегда уйдёт в мир, где нет места материнской любви и теплу очага.
Сато Танака тяжело вздохнул. Он не смотрел ни на плачущую жену, ни на дочь. Его взгляд был прикован к своим натруженным, исчерченным морщинами рукам, лежавшим на коленях. Рукам, которые держали штурвал, вязали узлы, вытаскивали людей из бушующей воды. Эти руки знали цену риска, цену выбора.
– Это непознанное, Ами, – произнёс он наконец, и его голос был глухим, усталым. – Мы... человечество... мы не знаем законов, по которым это работает. Мы не знаем цены. Что, если это необратимо? Что, если ты потеряешь себя, свою душу, а не только тело? Что, если это изменение сломает тебя изнутри? – Он поднял на неё глаза, и в них Ами увидела не страх, а тяжелейшую ответственность. Ответственность отца, который должен был ошибиться, но не мог позволить себе эту ошибку. – Мы не знаем, что ты найдёшь на дне этой... этой трансформации.
Ами выслушала их. Она впитала в себя весь их страх, всю их боль, всю их любовь, что стояла за этим страхом. И её собственный голос, когда она заговорила, был тихим, но абсолютно твёрдым, как базальтовая скала, о которую разбиваются волны.
– Мама, – сказала она, глядя прямо в глаза матери. – Я всегда буду твоей дочерью. Никакая форма, никакая сила этого не изменит. Моя любовь к тебе, мои воспоминания, всё, что ты в меня вложила, – это часть меня, и она останется со мной, даже если моя кожа станет другой. – Она сделала шаг вперёд, но не для того, чтобы обнять – сейчас объятие было бы ложью, – а чтобы быть ближе. – Но пойми, если я останусь прежней, я буду беспомощна. Я не смогу помочь тем, кто будет тонуть в этом новом мире. Я буду стоять на берегу и смотреть, как гибнут люди, зная, что у меня были возможности их спасти, но я побоялась ими воспользоваться.
Она перевела взгляд на отца.
– Я хочу не силы, отец. Я хочу возможностей. Я хочу иметь возможность войти в воду, когда никто другой не сможет, и вернуть сына его матери. Вытянуть рыбака из разрушенной лодки. Найти заблудившегося в подводных течениях. Я хочу спасать. И в этом новом мире, чтобы спасать, нужно быть сильным. Сильным по-новому. Я не бегу от вас. Я иду вперёд, чтобы то, что вы мне дали – нашу честь, наш долг, нашу семью, – имело значение и в грядущих бурях.
Она замолчала, дав своим словам просочиться в их сознание, в их сердца. Она не просила разрешения. Она просила понимания. Она показывала им, что её путь – не отречение, а продолжение. Продолжение дела их рода, просто другими, немыслимыми ранее средствами. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь в ней, рядом со страхом, жила горькая, неприкрытая правда.
Слова Ами повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Сато Танака медленно поднялся с кресла. Его движение было лишено обычной уверенности, будто груз принятого решения уже давил ему на плечи.
– Пойдем, – тихо сказал он, не глядя ни на жену, ни на дочь, и направился в глубь дома.
Ами обменялась коротким взглядом с матерью, которая лишь бессильно сжала платок в руках, и последовала за отцом.
Он привел ее в свой кабинет – небольшую комнату, бывшую святая святых семьи Танака. Здесь пахло старым деревом, воском для полировки и соленой морской сыростью, въевшейся в самые стены. За стеклянными витринами покоились модели парусников и современных траулеров. На стенах висели пожелтевшие карты с проложенными маршрутами и выцветшие фотографии суровых мужчин в морской форме. Центром комнаты был массивный письменный стол из темного дуба, заваленный бумагами, а за ним – большое окно, выходящее прямо на порт.
Сато подошел к одной из фотографий. На ней был запечатлен молодой, но уже с пронзительным, испытующим взглядом японец в простой рабочей одежде, стоявший на фоне небольшого, но крепкого на вид рыболовного суденышка.
– Мой дед, – голос Сато прозвучал приглушенно, он говорил не с Ами, а скорее с самим собой, с памятью. – Капитан Танака Йосинори. Это был его первый корабль. Неказистый, но надежный.
Он повернулся к дочери, и в его глазах плескалась отраженная с фотографии суровая решимость.
– Однажды, это было задолго до моего рождения, над заливом разразился тайфун невиданной силы. «Мэйтоку», его так называли. Все суда заблаговременно укрылись в портах. Все, кроме одного небольшого траулера с соседнего острова. Связь с ним прервалась. Все знали – шансов у них нет. Выходить в такую бурю было чистым безумием. Самоубийством.
Сато сделал паусту, его взгляд снова ушел вглубь воспоминаний.
– Но мой дед приказал готовить судно к выходу. Его старпом, друг детства, умолял его одуматься. Говорил, что они погубят и себя, и корабль. А дед посмотрел на него и сказал: «Там люди. Пока они там, наш долг – попытаться».
Он прошел через стену дождя, которую, как потом вспоминали выжившие, невозможно было описать словами. Ветер вырывал из рук штурвал. Волны перекатывались через палубу, смывая все на своем пути. Они нашли тот траулер – вернее, то, что от него осталось. Переломленный пополам, он уже почти ушел под воду. И дед, и его команда, рискуя жизнью каждую секунду, смогли снять с него троих человек. Всех, кто оставался в живых.
Сато замолкает, подходит к окну, глядя на огни порта, на темную воду.
– Его сила, Ами, – произносит он, и каждый звук отчеканен, как удар молота, – была не в том, чтобы победить море. Победить море невозможно. Его сила была в том, чтобы, зная всю его ярость, весь его безумный гнев, все же выйти ему навстречу. Не для победы. А чтобы вернуть людям жизни.
Он поворачивается к дочери. Его лицо – маска, но глаза живые, в них горит тот самый огонь, что был на старой фотографии.
– Ты говоришь о том же, не так ли? – его вопрос повисает в воздухе, прямой и не допускающий уклонений. – Ты не о силе говоришь. Ты о долге. О долге, который требует выйти навстречу новой стихии, какой бы чужой и пугающей она ни была. Не чтобы победить ее, а чтобы спасать тех, кто оказался в ее власти.
Воздух в кабинете капитана казался густым, как смола, вобравшей в себя запахи столетий морской службы, пыль с полуистлевших карт и тяжесть принятия судьбоносных решений. Ветер с залива глухо бился в оконное стекло, словно пытаясь подслушать их разговор. Ами стояла перед отцом, чувствуя, как бьется ее сердце – не от страха, а от предельной ясности. Она смотрела на него – этого молчаливого, сурового человека, чья жизнь была расписана по морским карштамбам и судовым журналам, и видела, как в его глазах борются две правды: правда отца, желающего уберечь свое дитя, и правда капитана, понимающего необходимость рискованного выхода в море.
Сато Танака медленно перевел взгляд с фотографии деда на дочь. Казалось, он взвешивал не ее слова, а саму ее суть, проверяя прочность ее решимости, как когда-то проверял прочность новых канатов на своем судне.
– Ами, – произнес он, и его голос был тихим, но в нем слышалось эхо всех штормов, которые он пережил. – Последний вопрос. Ты уверена, что это твой путь? – Он сделал крошечную паузу, вгоняя в это простое слово всю возможную глубину. – Не бегство. Не протест. Не жажда странной силы. А долг? Тот самый долг, что вел моего деда в тайфун?
Она не опустила глаз. Не дрогнула. В ее ответе не было ни тени сомнения, лишь холодная, отшлифованная, как галька, истина.
– Его долг, отец, был выйти в море, чтобы спасти людей из воды, – сказала она, и каждое слово падало на место, как ключ в замке. – Мой долг – войти в море, чтобы спасать людей в воде. Разница лишь в том, из какой точки прикладывать силу. Но цель… цель одна. Вернуть жизни тем, кто имеет на них право.
Отец смотрел на нее еще несколько бесконечных секунд. И вот в его строгих, всегда немного усталых глазах что-то дрогнуло. Не сдалось – признало. Тяжелая, каменная складка у рта разгладилась. Он медленно, очень медленно кивнул. Это был не кивок разрешения. Это был кивок понимания. Признания правоты. Передачи эстафеты.
Он шагнул вперед. Его рука, широкая, исчерченная морщинами и шрамами от снастей, тяжело легла поверх ее руки. Его прикосновение было твердым, теплым, без дрожи. В этом прикосновении была вся тяжесть его опыта, вся мудрость человека, который не понаслышке знал цену риска и цену спасенной жизни. Это был якорь, который он передавал ей не для того, чтобы удержать, а для того, чтобы она могла удержать других.
– Тогда иди, – произнес он, и в этих двух словах был не приказ, не прощание, а благословение. Благословение капитана, отпускающего свой самый ценный корабль в самое опасное плавание. – И возвращай тех, кого сможешь, к их семьям.
Больше ничего не нужно было говорить. Ритуал был завершен. Вахта была передана. Ами почувствовала, как по ее руке, все еще сжатой в кулак, разливается странное спокойствие – не легкомысленное, а тяжелое, как свинец, спокойствие принятой ответственности. Она кивнула в ответ, столь же медленно и значительно. Дверь в прошлое закрылась. Но другая дверь – та, что вела в будущее ее рода, в будущее ее народа – только что распахнулась. И у ее порога стоял он, Сато Танака, давший ей последний наказ перед тем, как она переступит этот порог и навсегда изменит и себя, и само понятие долга.
Луна, тонкий серп синоги, пряталась за редкими облаками, оставляя бухту в глубокой, бархатистой тьме. Лишь слабый отсвет далёких огней рыбацкой деревушки и мерцание звёзд, отражавшихся в абсолютно чёрной воде, нарушали эту первозданную темноту. Вода была тёплой, почти парной, и тишину нарушал лишь плеск волн о песчаный берег, поросший кривыми соснами.
Ами, Рин и Рэн стояли по грудь в воде, образуя треугольник. Воздух вибрировал от напряжения. Решимость, горящая в их глазах, сталкивалась с глухой, физической стеной непонимания.
– Концентрируйся, – прошептал Рэн, больше самому себе, сжимая кулаки. Его лицо исказилось от усилия. Он пытался представить себя обтекаемым, сильным, чувствовать воду как родную стихию. Но его тело оставалось инертным, костным, чужим. Оно не откликалось. Лишь слабый, едва заметный перламутровый отблеск пробежал по его коже и тут же погас.
Рин, закрыв глаза, дышала глубоко и ровно, пытаясь слушать своё тело, как учила Ами. Она искала внутри тот самый «переключатель», точку отсчёта, с которой начнётся великое изменение. Но внутри была лишь тёмная, немая пустота. Её пальцы бессильно шевелились в воде. Ничего.
Ами пыталась силой воли заставить свою плоть перестроиться. Она представляла себе щупальца – мощные, гибкие, послушные. Она вспоминала каждую деталь трансформации Арханта, которую видела на записи. Но её тело оставалось человеческим, неподатливым, скованным невидимыми цепями анатомии. Мускулы лишь болезненно ныли от непонятной нагрузки. Это было похоже на попытку силой мысли согнуть стальной прут.
– Не получается, – сдавленно выдохнула Рин, открывая глаза. В них читалось разочарование, граничащее с отчаянием. – Оно… не слышит.
– Может, мы просто… не можем? – неуверенно предположил Рэн. – Может, это дано не всем?
Ами молча смотрела на них, на их напряжённые, уставшие лица. И вдруг её осенило. Воспоминание всплыло из глубины – их первое настоящее погружение в заливе, где они, ещё неопытные, впервые соединились с дельфинами. Не в одиночку, а вместе.
– Мы подходим к этому неправильно, – тихо, но твёрдо сказала она. – Мы пытаемся сделать это поодиночке. Давайте попробуем вместе! Как раньше, с дельфинами! Помните?
Близнецы переглянулись. В их глазах вспыхнула искра понимания. Они кивнули почти синхронно.
– Давай, – просто сказал Рэн.
Они сомкнули круг, взявшись за руки. Кожа касалась кожи. Сначала ничего не происходило. Затем Ами почувствовала лёгкое покалывание в висках. Она закрыла глаза, и… мир перевернулся.
Это было не похоже ни на что из прежнего опыта. Их сознания не просто общались – они сливались. Мысли текли единым потоком, не требуя слов. Страх Рин перед тёмной водой, её подавленная клаустрофобия, стала ясна Ами как её собственная. Твёрдая, почти фанатичная решимость Рэна ощущалась как стальной стержень, проходящий сквозь всех троих. Ами собственное спокойствие, её воля, растеклись по этому общему полю, становясь его фундаментом.
И тогда они увидели.
Они увидели не глазами, а этим новым, объединённым восприятием. Они увидели себя со стороны – три человеческие фигуры, стоящие в тёмной воде. И это видение стало ключом.
«Твоё плечо, Ами-сан, – оно должно быть… мягче. Податливее. Вот так», – пронеслась мысль-ощущение, исходящая от Рин. И Ами, чувствуя это, словно рукой настройщика, мысленно «ослабила» структуру своего плечевого сустава. И он послушно откликнулся – кость не ломалась, а становилась гибкой, как плотная глина.
«Рэн, твои ноги… они должны слиться. Представь хвостовой плавник. Не борись, позволь им течь», – направила Ами, видя со стороны, как его ноги неестественно и беспомощно барахтаются. Рэн, восприняв этот мысленный образ, перестал напрягаться, и его мышцы послушно начали перестраиваться, две конечности начали сливаться в единую, мощную лопасть.
Это был не хаос, а слаженная работа. Они стали живыми 3D-сканерами и архитекторами друг для друга. Рин, видя со стороны, как кожа Ами на спине должна растянуться, чтобы сформировать мантию, мысленно «подсказывала» нужное направление изменений. Ами, ощущая, как близнецы инстинктивно тяготеют к обтекаемости и скорости, помогала им «сгладить» углы, вытянуть тела, создать идеальную гидродинамическую форму.
Процесс, который в одиночку был невозможен, пошёл с невероятной скоростью. Они больше не боролись со своими телами. Они творили их, как скульпторы, работающие над одним произведением, видя его со всех сторон одновременно.
Через час всё было кончено.
Там, где стояли три человека, теперь находились три существа.
Ами парила в воде, её тело представляло собой воплощение грации и мощи. Длинные, мускулистые щупальца, несущие в себе и силу, и невероятную чувствительность, плавно изгибались в воде. Её кожа, тёмно-синяя с переливающимися бирюзовыми узорами, дышала, меняя текстуру, пробуя новые формы. Она была осьминогом, но в её форме читался некий сакральный, почти королевский статус – якорь, вокруг которого будет строиться всё.
Близнецы больше не были двумя отдельными существами. Они стали дельфиноидами – гладкими, обтекаемыми, их кожа отливала тёмным серебром в лунном свете. Длинные, сильные хвосты, небольшие грудные плавники, идеальные для манёвров. Но главное – в их синхронности. Они двигались как единое целое, их ментальная связь, теперь усиленная новой биологией, стала абсолютной. Они обменялись взглядом – если это можно было назвать взглядом, – и беззвучный щелчок эхолокации, посланный Рэном, был тут же прочитан и понят Рин. Они были скоростью, связью, стаей.
Они замерли, впервые ощущая свои новые тела. Не как нечто чужеродное, а как свои истинные, наконец-то обретённые формы. Триумвират был не просто рождён. Он обрёл свою силу.
Эйфория от успеха длилась недолго, сменившись жгучим, всепоглощающим любопытством. Новые тела были не просто оболочками – они были инструментами, возможностями, новыми языками для диалога с миром. И как любой новый навык, они требовали оттачивания.
Первой мыслью, пронесшейся в их общем ментальном поле, было: «А можем ли мы вернуться?»
Обратный путь оказался тернистым и куда более сложным. Если трансформация в морские формы была подобна сбросу оков, стремительному прыжку в неизвестное, то возвращение к человеческому облику напоминало кропотливую сборку сложнейшего пазла вслепую. Им приходилось заново выстраивать костяк, вспоминать каждую косточку, каждый сустав, каждый изгиб позвоночника. Они снова образовали круг в тёмной воде, и их объединённое сознание, ещё минуту назад бывшее идеальным проводником для творения, теперь стало полем битвы с памятью.
Ами, чьи гибкие щупальца так легко поддавались воле, с трудом «вспоминала», как сжать их в две знакомые руки с пятью пальцами. Её сознание сопротивлялось, тело инстинктивно тяготело к новой, более свободной форме. Рин и Рэн, чьи обтекаемые тела были воплощением скорости, с трудом разделяли единый хвостовой плавник обратно на две неуклюжие человеческие ноги. Это был мучительный, изматывающий процесс, требующий невероятной концентрации. Лишь к рассвету, когда первые лучи солнца позолотили гребни волн, три измождённые человеческие фигуры выползли на пустынный пляж, тяжело дыша.
Именно тогда, глядя друг на друга – на знакомые лица, на дрожащие от усталости человеческие руки, – их осенило. Это не было поражением. Это было… стратегическим открытием.
«Мы можем быть и теми, и другими», – мысль Рэна, слабая, но ясная, повисла в воздухе.
Их жизнь не должна была стать выбором. Это не должно было быть «или-или». Их сила заключалась в двойственности.
«Человеческое тело… – анализировала Ами, поднимаясь на ноги и ощущая под ступнями твёрдый песок. – Оно даёт мобильность на суше. Поезда, машины, самолёты. Мы можем перемещаться, говорить с людьми, быть невидимыми на их территории».
«А морская форма… – Рин потянулась, чувствуя эхо былой мощи в уставших мышцах. – Это скорость. Глубина. Свобода. Сила. Это наше царство».
Они нашли не просто способ существования. Они нашли свою тактику. Пока «сухие» будут искать монстров из глубин, они будут ходить среди них, оставаясь незамеченными. А ночью, когда мир людей засыпал, они будут уходить в океан, чтобы оттачивать свою истинную природу.
Небо на востоке только-только начало светлеть, размывая густую черноту ночи до оттенков свинца и холодного пепла. Воздух был влажным и прохладным, пахло йодом, водорослями и предрассветной свежестью. Вода в бухте, ещё хранящая ночной холод, медленно отступала, обнажая полосу темного, мокрого песка.
Из этой воды, почти бесшумно, один за другим, вышли трое. Сначала Ами, затем Рин и Рэн, такие же уставшие, двигающиеся с той особой, замедленной грацией, что приходит после долгого, интенсивного труда. Они были людьми. Совершенно обычными, если не смотреть в глаза.
Физическая усталость была глубокой, костной. Мускулы ныли приятной, знакомой болью, а веки отяжелели. Но сквозь эту усталость, словно сквозь утренний туман, пробивался иной, куда более мощный огонь. Их глаза – у Ами тёмные и неугасимо спокойные, у близнецов – яркие и живые, – горели одним и тем же выражением. В них читалось общее понимание, выкованное за долгие ночи совместных усилий. И решимость. Не юношеская и порывистая, а холодная, отточенная, как лезвие катаны.
Они молча разобрали свои вещи из тайника в скалах. Никаких слов не было нужно. Каждый жест, каждый взгляд был продолжением того беззвучного диалога, что велся под водой. Они были триединством не только в океане, но и здесь, на суше.
Их жизнь стремительно превратилась в двойную. Днём – Ами, студентка университета, помогающая отцу в портовых делах; Рин и Рэн, талантливые аспиранты, погружённые в учёбу. Они носили свою человечность как камуфляж, как рабочую униформу. Но с наступлением темноты, в условленном месте уединённой бухты, происходило превращение. Одежда аккуратно складывалась в водонепроницаемые мешки и пряталась в расщелинах скал, и в воду входили не люди, а три существа, одержимые мастерством.
Ночь за ночью они исследовали пределы своих возможностей. Ами училась виртуозно владеть щупальцами, превращая их то в точные инструменты, то в хлысты, то в якоря. Она отрабатывала камуфляж, сливаясь с песком, с камнем, с толщей воды, пока не стала почти невидимой. Близнецы соревновались в скорости, выстраивали сложнейшие манёвры, отрабатывали эхолокацию, учась «видеть» подводный мир в мельчайших деталях. Их ментальная связь стала кристально чистой, позволяя им действовать как единый организм.
Это стало их тайной силой, их общим путём и их навязчивой идеей. Они не просто учились жить в двух мирах. Они учились владеть ими. И с каждым погружением, с каждым успешно выполненным сложным манёвром, с каждым часом, проведённым в новой форме, они всё больше чувствовали, что их человеческие жизни – лишь временная стоянка. Их истинный дом был там, в темноте, где их ждало целое море возможностей.
