Текст книги "Наследники Бездны (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Салават Булякаров
Наследники Бездны (Реквием Бездны кн.3)
Глава 1. Пролог
Вода была единственной реальностью. Бесконечная, тёмная, пронизывающая до костей. Я плыл от взорванного корабля к берегам Японских островов, обхватив руками скользкие, мускулистые тела, позволив дельфинам нести меня, как когда-то несли легендарного Ариона. Моё собственное тело – это чудо биологической инженерии, совершенствующееся с каждым часом, – работало на автопилоте: мышцы подстраивались под ритм могучего хвоста вожака, лёгкие, заполненные водой, извлекали из неё кислород, кожа анализировала температуру и солёность. Я был пассажиром в собственном теле, а мой разум, наконец-то освобождённый от необходимости выживать, погрузился в пучину воспоминаний.
Они накатывали, как волны. Ами. Её глаза, полные страха и решимости, когда мы впервые обнаружили свою странную связь с океаном. Её тепло в ту ночь перед лучом. Её разочарование и боль, когда я уходил.
«Колыбель». Руководитель экспедиции, объявляющий о конце света. Ощущение, будто ткань реальности рвётся под напором древнего излучения из космоса. Первый ужас, а затем – первое пробуждение силы.
И наша работа. Наша одержимость. «Синсё-мару», «Сёё-мару». Мы, как одержимые, ныряли в бездну, рискуя жизнью, чтобы поднять ржавые ящики с монетами. Мы искали сокровища на дне, словно пираты прошлого, с тем же азартом и той же жадностью. Мы создали «Танака и Танака», мы играли в бизнес, мы думали, что строим будущее.
Как же мы были слепы.
Мысль ударила с такой ясностью, что я чуть не разжал руки. Дельфин подо мной беспокойно щёлкнул, и я мысленно послал ему импульс успокоения.
Я был как лошадь в шорах. Моё сознание было зациклено на простых, примитивных, очевидных путях. Деньги лежат на дне? Значит, надо нырять. Враги преследуют? Значит, надо бежать и прятаться. Я использовал свой дар, как молоток – для забивания гвоздей. А он был целым арсеналом.
Вспышка, тот самый «Судный луч», подарила мне не просто силу плавать или менять лицо. Она подарила мне ключ к самой основе цивилизации «сухих» – к информации. Я мог чувствовать электронные импульсы, как дельфины чувствуют косяки рыбы. Я мог читать данные, как читают книгу, просто коснувшись провода. Я мог стать кем угодно – не только Кейджи Танакой, а кем угодно, чьи биометрические данные были хоть раз оцифрованы.
А что является квинтэссенцией информации в их мире? Деньги. Цифры на счетах. Виртуальные активы.
И тут меня осенило. Осенило с такой силой, что я чуть не задохнулся от ледяной воды.
Мёртвые территории. Китай. Индия. Часть Кореи. Ядерный пожар выжёг там жизнь. Но он не сжёг серверы банков в Цюрихе, Лондоне, Нью-Йорке. Он не стёр кредитные истории и номера счетов. Миллиарды, триллионы йен, долларов, юаней… они ничьи. Они принадлежат призракам. Цифровым теням в системе, у которых нет наследников.
Зачем рисковать, ныряя к ржавым сундукам, когда можно просто… вступить в права наследования?
Мне не нужен был корабль. Мне не нужна была команда. Мне нужен был ноутбук и доступ в сеть. А доступ я мог создать себе сам, став призраком в цифровых кабелях.
Деньги мёртвых, – подумал я, и мысль эта была лишена всякой жути, лишь холодная, очищающая ясность. Они будут служить живым. Они станут топливом для новой цивилизации. Они отомстят тем, кто развязал эту бойню, подорвав сам фундамент их власти – их финансовую систему.
Это была не кража. Это была репарация. Возмездие, осуществляемое самой смертью через мои руки. И для этого мне нужно было всего лишь стать идеальным призраком.
Дельфины вынырнули в предрассветной мгле, и я увидел на горизонте тёмную полосу – берег Японии. Не убежище. Ступенька к новой жизни, к новым возможностям.
Глава 2. Призрак в порту
Соленый ветер с залива бился в щели рамы, словно настойчивый гость, и приносил с собой запахи порта – смрад мазута, сладковатую вонь гниющей рыбы, пряный аромат далеких морей. В комнате, пропахшей старостью, пылью и слабой рисовой водкой, царила атмосфера безысходности, ставшая для него новой реальностью. Алексей стоял перед потрескавшимся зеркалом, вделанным в шкаф, и его пальцы с едва заметным усилием воли скользили по собственному лицу, будто по податливой глине, застывшей в нужной, но чужой форме.
Кейджи Танака. Рыбак. Единственный выживший с «Марлина». Сирота. Неудачник.
Он не менял черты радикально – это было бы подозрительно. Он лишь сглаживал, притуплял, добавлял штрихи хронической усталости. Скулы стали чуть уже, отчего лицо казалось впалым. Подбородок – менее упрямым. Кожа приобрела желтоватый, немного болезненный оттенок человека, который много курит, плохо ест и мало спит. Самым сложным были глаза. Их природную, слишком внимательную и острую глубину, он заставил смотреть устало и немного потухше, приглушив в них внутренний огонь. Это была не грубая лепка, а тонкая, ювелирная доводка, стоившая ему немалых усилий.
Слабая волна головокружения накатила и отступила, как всегда после даже незначительной коррекции. Цена. Его тело, это идеальное орудие, протестовало против постоянной игры в прятки с самим собой, против ношения чужой кожи, натянутой, как тесный костюм. Но протест был тихим, привычным, как шум в ушах, который слышишь лишь в полной тишине.
Он провел рукой по щетине – уже настоящей, не иллюзорной. Этот человек в зеркале был жалок. Безобиден. Никчемен. Идеальная маскировка.
«Каждое утро я надевал маску, – промелькнула мысль, холодная и отстраненная, как будто принадлежащая не ему. – Не ту, что меняет лицо, а ту, что меняет душу. Я был Кейджи, несчастным рыбаком, чудом выжившим после кораблекрушения».
Он задержал взгляд на своем отражении. На секунду ему показалось, что сквозь черты Кейджи, сквозь эту намеренную заурядность, проступают резкие, точеные контуры другого – того, кто учился быть океанологом, а стал таксистом, а потом того, кто смотрел на небо с борта Колыбели, когда древнее реликтовое излучение из космоса накрыла землю.
«И я почти начал сам в это верить».
Алексей резко, почти грубо отвернулся от зеркала, разрывая опасную связь с прошлым. Призраку не нужно отражаться. Ему нужно просто исчезнуть.
Публичная библиотека в Йокосуке была его тихим фронтом. Она пахла пылью, старыми книгами и слабым ароматом дешевого кофе из автомата в углу. За одним из потрепанных общедоступных терминалов сидел Кейджи Танака, сгорбившись, как и подобало скромному, небогатому портовому работнику. Но его пальцы на клавиатуре двигались не с неуверенной медлительностью, а с короткими, отточенными, почти механическими движениями.
На экране – не новости и не развлекательные порталы. Сухие, монотонные столбцы данных. Расписания грузовых судов, курсирующих между второстепенными портами. Схемы терминалов с обозначением зон погрузки и старых, заброшенных причалов. Архивные отчеты Береговой охраны Японии о инцидентах за последние пять лет.
Его взгляд был остекленевшим, направленным куда-то сквозь экран, вглубь потока информации. Он не читал тексты – он сканировал узоры, выискивая аномалии в цифровом ландшафте. Частоты патрульных катеров, отмеченные в журналах, сливались в его сознании в точное, предсказуемое расписание их маршрутов. Отчеты о мелких нарушениях – пропущенные сроки осмотра судов, утерянные накладные – указывали ему на бреши в бюрократической броне порта. Система ПРОП (Автоматическая система опознавания судов) мерцала перед ним не просто набором идентификаторов, а живой картой шумов и аномалий, где можно было спрятать один лишний, никому не известный сигнал.
Он видел не слова, а потоки. Не правила, а исключения из них. Он искал «слепые зоны» радаров вблизи скалистых мысов, вычислял окна в несколько минут между сменами охраны, мысленно «прощупывал» устаревшее программное обеспечение на таможенных терминалах, находя зазоры для невидимого клинка.
«Для них это были скучные отчеты, – думал он, перелистывая цифровую страницу с метеосводками десятилетней давности. – Для меня – партитура, и я искал в ней фальшивые ноты, пропущенные паузы, тихие такты, где можно вписать свою музыку».
Один такой «фальшивый звук» – нестыковка в датах списания старого катера – уже привел его к «Марлину-2». Он был уверен, что найдет и другие. Оркестр системы играл громко и уверенно, и ему нужно было лишь расслышать в его громе тихие, почти незаметные диссонансы, которые позволят ему дирижировать этим хаосом по-своему.
Кондиционер в тесном офисе «Сакура Трейдинг» гудел, как умирающий шершень, но почти не спасал от влажной, липкой жары. За столом, заваленным кипами накладных, сидел менеджер Танака – однофамилец, полный мужчина с усталыми глазами и темными пятнами пота на серой рубашке. Он смотрел на Кейджи без особого интереса, оценивая очередного соискателя с «невыразительным» резюме.
«Итак, Танака-сан, ваш опыт... скромен», – произнес менеджер, листая его поддельное досье. – «Рыбак. Грузчик. Ничего особенного».
Кейджи кивнул, опустив взгляд. Его поза выражала легкую скованность, плечи были слегка ссутулены – поза человека, не привыкшего к кабинетам и не ждущего от них ничего хорошего.
«Хай, – тихо ответил он, голосом без эмоций. – Но я знаю порт. Знаю, как там всё устроено... изнутри».
Менеджер фыркнул, раздраженно постучав ручкой по столу: «Все знают, как он устроен. Бумаги, очереди, таможня. Ад на земле».
Вот тут Кейджи и сделал свой ход. Он поднял взгляд, но не уверенный, а скорее внимательный, как бы желая помочь.
«Иногда... небольшие проблемы можно решить тихо, – сказал он, чуть склонив голову. – Например, форма №В-7. Её нужно подавать в синий корпус, а не в зеленый, иначе она зависнет на две недели. Или... если номер контейнера в системе не совпадает с накладной на миллиметр, его заблокируют. Но можно позвонить старику Ода-сану на пост №3. Он поймет и пропустит, если вежливо попросить».
Он говорил не о стратегиях или технологиях. Он говорил о дырах. О мелких, ежедневных нестыковках в гигантском бюрократическом механизме, которые раздражали всех, но которые все считали неизбежными. Он называл имена, номера бланков, конкретных мелких чиновников. Он не предлагал глобальных улучшений. Он предлагал знание, как обойти локальные, но вездесущие поломки.
Менеджер перестал вертеть в руках ручку. Его взгляд из скучающего стал заинтересованным, даже жадным. Такой сотрудник не принесет грандиозных прибылей, но он сэкономит кучу нервов и времени. Он – живой, ходячий багфикс для портовой системы, пластырь для ее вечных болячек.
Я не предлагал им гениальность, – мысленно констатировал Алексей, видя эту перемену. – Я предлагал им удобство. Я был тем, кто замечает дыры в системе и молча их латает, не привлекая внимания начальства.
«Хм, – крякнул менеджер и с некоторой театральностью поставил печать на заявлении. – Можете выйти завтра в семь утра. На склад №4. Посмотрим, что вы умеете».
«Хай. Спасибо, – Кейджи снова опустил голову в почтительном поклоне, скрывая холодный, расчетливый огонь, на мгновение вспыхнувший в его глазах. – Я буду стараться».
Складской терминал №4 встретил его оглушительным грохотом контейнеров, визгом погрузчиков и едким коктейлем запахов – мазута, ржавого металла и гниющей морской воды. Кейджи Танака, в потертой рабочей робе, с планшетом в руках, слился с этим хаосом, став его неотъемлемой, незаметной частью.
Он делал всё, что от него требовалось, с отрешенной эффективностью автомата. Монотонно сверял цифры на накладных с номерами на ржавых бортах контейнеров. Ставил галочки в электронном журнале. Его движения были неторопливы, точны и абсолютно незаметны. Для начальника смены он был еще одним винтиком, молчаливым и исполнительным, о котором быстро забываешь.
Но пока его руки были заняты рутиной, его сознание работало с точностью скальпеля, вскрывая плоть порта. Ярко-оранжевый патрульный катер береговой охраны, проходящий раз в два часа пятнадцать минут. Его глаза, казалось, рассеянно скользившие по воде, на самом деле фиксировали модель, осадку и – что важнее – характерный наклон антенны радара, позволявший определить его рабочую частоту и «мертвые» зоны.
Он отмечал «слепые» камеры наблюдения, чьи объективы были давно заляпаны морской солью и паутиной. Запоминал график пересменки охраны у ворот – те самые пять минут суеты и невнимательности, когда никто ни на что не смотрел. Его взгляд, будто бы случайный, выхватывал старые, полузатопленные причалы, отмеченные на планах как «неиспользуемые», к которым не вело ни одного работающего фонаря. Он видел не склад, не хаос, а живую, дышащую систему со своими ритмами, уязвимостями и прорехами.
Я был идеальным сотрудником, – думал он, механически ставя очередную печать. – Внимательным, незаметным и абсолютно пустым.
Он был человеческим воплощением старого катера «Марлин-2» – никому не нужным, не привлекающим внимания, тихо стоящим в тени. Он не пытался ничего изменить, не проявлял инициативы. Он просто был. Слушал. Запоминал. Впитывал информацию, как губка, не оставляя следов.
К концу смены его мозг был полон. В нем жили детальные карты, безупречные графики, частоты и тени. Он знал порт лучше, чем люди, проработавшие здесь десятилетия. Они видели свою работу. Он видел – безграничные возможности. И пока он брал свою расчетную карточку, чтобы отметиться о выходе, в его голове уже складывался безупречный, пошаговый план, как незаметно войти в эту систему и выйти из нее, став ее невидимой тенью.
Смена закончилась, и порт затих. Огни погасли, оставив лишь редкие желтые пятна фонарей, в которых лениво кружилась морская пыль. Кейджи стоял на краю старого, прогнившего пирса, там, куда не доходили лучи и взгляды. Ветер стих, и ночной воздух стал тяжелым, влажным, густым, как бульон, пропитанный дыханием океана.
Внизу, под ногами, с едва слышным плеском набегала на сваи черная, маслянистая вода. Он смотрел в эту тьму, и всё его существо, каждая клетка, преображенная Судным лучом, тянулась к ней. Это была не метафора, а физическое ощущение – легкое, почти эротическое покалывание в коже, смутный, настойчивый зов в крови. Он чувствовал соленость на языке, хотя не пробовал воду. Чувствовал далекое, могучее биение течений, как будто это была его собственная, расширенная кровеносная система.
Он закрыл глаза, отключившись от назойливых запахов ржавчины и мазута, и попытался... послушать. Мысленно, как когда-то в открытом океане, он послал импульс – не крик, а тихий, вопрошающий зов, полный тоски и надежды. Призыв к тем, кто когда-то был его проводниками, его семьей, его народом. Он искал в безмолвной темноте отклик – щелкающую, разумную песнь дельфина, мудрое, древнее присутствие кита, даже просто ощущение чужого, нечеловеческого внимания.
Но в ответ была лишь тишина. Глубокая, бездонная, всепоглощающая. Не мертвая, а... безразличная. Океан был здесь, он окружал его, он был частью его, но он не отвечал. Он был великим, холодным абсолютом, который принял его жертву – тело, разум, преданность – но не предлагал ничего взамен. Ни утешения, ни совета, ни прощения.
Океан молчал, – констатировал он про себя, и в этой констатации не было гнева, лишь горькая, окончательная ясность. Он принял мою жертву, но не предлагал утешения.
Он открыл глаза. Черная вода была все так же недвижна и безмолвна. Вся его мощь, его дар, его превращение в Арханта – всё это оказалось лишь пропуском на порог. За этим порогом он был так же одинок, как и любое другое существо, брошенное в бездну.
Я был один на один с моим выбором.
Никто не придет на помощь. Ни боги, ни братья по разуму, ни сама стихия. Путь, который он выбрал, отныне был только его путем. Он развернулся и пошел прочь от воды, обратно к вонючему гестхаусу, к своей роли, к своей войне. Спина его была прямой, но тяжесть, которую он нес, отныне стала невыносимо личной, неотделимой от него самого.
Закусочная «У Акиры» была тем местом, куда портовые рабочие приходили пропустить стаканчик саке после смены, чтобы смыть пыль и усталость. Воздух здесь был густым от запаха жареного угря, табачного дыма и пота. Кейджи сидел в своем привычном углу, за чашкой холодного, почти горького чая, делая вид, что устало смотрит в стену. Его присутствие здесь стало уже привычным – молчаливый, нелюдимый рыбак, который не любит шумных компаний и пустых разговоров.
За соседним столиком двое моряков, уже изрядно набравшихся, вели разговор, перекрикивая грохот посуды и общий гул.
– ...опять эта штуковина глючила! – почти кричал один, седой, с обветренным, как старый башмак, лицом. – Показывала мне мель там, где ее отродясь не было! Чуть на камни не вынесло!
– После той геомагнитной хрени всё пошло наперекосяк, – мрачно поддержал второй, помоложе, с раздражением постукивая по своему смартфону. – Ни навигаторы, ни связь. Чёрт знает что. Цивилизация, блин.
Кейджи не шевельнулся, не изменил позы, но всё его существо, каждый нерв, насторожились, словно хищник, уловивший на ветре долгожданный запах добычи. Его взгляд, казалось, по-прежнему был рассеянным и пустым, но уши улавливали и анализировали каждое слово, каждый интонационный изгиб.
– А я тебе что говорю? – старший моряк с силой стукнул кулаком по столу, заставив звенеть посуду. – Выбрось ты эту электронную дрянь! Я тебе ещё в прошлом рейсе говорил – бери старые, бумажные карты! Они никогда не подведут! Никакой глюк их не возьмёт! Старые карты точнее, чем эти новые электронные штуки!
Его напарник что-то буркнул в ответ, нечто о прогрессе и удобстве, но Кейджи уже не слушал. Ключевая фреза прозвучала для него чистым, ясным звонким колоколом, разрезающим ночную тишину. Он видел перед собой не двух пьяных, раздраженных моряков, а всю гигантскую, громоздкую систему под названием «Старый Мир». Ученые и военные «сухих», охотящиеся на него, искали сложные, технологические уязвимости в его коде, в его цифровых атаках. Они думали, что он – гениальный хакер, использующий неизвестные дыры в современном ПО, супер-солдат киберпространства.
Они искали сложные уязвимости в софте, – подумал Кейджи, медленно, почти ритуально отпивая свой холодный, горький чай. Вкус казался ему сейчас вкусом грядущей победы. А я нашел их в человеческой лени, консерватизме и недоверии к технологиям, которые их же и подвели.
Он мысленно представил себе эти самые бумажные карты, пожелтевшие, испещренные пометками, пропитанные запахом моря и табака. Они не подключались к сети. Их нельзя было взломать, заразить вирусом или заглушить. Но их можно было подделать. Их данные нельзя было проверить мгновенным запросом в центральную базу. На них можно было указать несуществующий остров, или старую, давно заброшенную бухту, идеальную для тайной высадки. Система «сухих» всецело полагалась на технологии, которые люди в своем гневе, разочаровании и страхе сами же начинали обходить, подсознательно саботируя. И в этом разрыве, в этой трещине между человеком и машиной, была его брешь, широкая, как ворота в крепость.
Он оставил на столе несколько монет, кивнул хозяину и вышел в прохладную ночную темноту. В его голове, точном и холодном, как компьютер, уже рождался и тут же прорабатывался новый план, простой и потому гениальный, основанный не на технологическом превосходстве, а на глубоком, почти интимном понимании самой уязвимой, самой ненадежной части любой системы – человеческой природы.
Полночь. Портовые огни погасли, оставив лишь редкие охранные прожектора, которые метались по территории, как тревожные, одинокие призраки. Воздух остыл, запах ржавчины и мазута стал острее, чище. Кейджи двигался в тенях отбрасываемых громадами складов его движения были плавными и беззвучными – не потому что он старался, а потому что его тело само приспосабливалось к темноте, становясь ее продолжением, ее частью.
Пропуск на его груди был настоящим, но уровень доступа – самым низким, унизительно ограниченным. Однако он знал не только то, куда этот пропуск его пустит, но и то, куда он формально не должен был попасть, но куда можно пройти, зная расписание обходов и «слепые зоны» между камерами, которые он вычислил днем, с математической точностью засекая углы их поворота и задержки.
Вот он – узкий, заваленный мусором проход между двумя складами, который на официальном плане обозначен как глухая стена, но на деле там был старый пролом, затянутый ржавой, прохудившейся сеткой. Сетка легко, беззвучно отошла в сторону в его руках. Вот он – длинный участок на двадцать метров без единого источника освещения, пока дежурный перекуривал в своей теплой будке. Кейджи прошел его, сливаясь с чернотой, его темная одежда поглощала любой случайный луч.
И вот она – зона отстоя. Своеобразное кладбище кораблей, последний причал для отживших свое судов. Здесь стояли списанные буксиры с облупленной краской, ржавые, пузатые баржи и маленькие, когда-то юркие катера, чьи владельцы давно о них забыли или махнули на них рукой. Они тихо поскрипывали корпусами на слабой волне, похожие на стаю спящих, древних морских чудовищ.
Его взгляд, выхватывая малейшие детали в почти полной тьме, безошибочно остановился на одном из них. Небольшой катер, когда-то, видимо, белый. Сейчас его борт был покрыт потеками ржавчины, словно следами пролитых слез, и засохшим птичьим пометом. На корме, едва читаемая, выцветшая и облупившаяся надпись: «Марлин-2». Тот самый катер, «брат-близнец» того, с которого он когда-то взял личность первого, настоящего Кейджи Танаки. В официальных реестрах он давно был списан, вычеркнут, не учитывался. Совершенный призрак.
Кейджи подошел ближе, его ступни бесшумно ступали по скрипучему настилу причала. Катер был привязан старым, обтрепавшимся, но еще прочным канатом. Ступенька трапа провалилась под его ногой с жалобным скрипом, но выдержала. Он стоял на палубе, ощущая под ногами легкую, почти живую дрожь от набегавшей волны, и эта вибрация отзывалась в его костях.
Он был ничьим, – подумал Кейджи, проводя ладонью по шершавому, облезлому поручню. Как и я.
Никому не нужный катер. Никому не нужный человек. Оба – аномалии в отлаженной системе, ошибки, которые все предпочли забыть, вычеркнуть из памяти. Оба тихо стояли в темноте, в забвении, ожидая своего часа, своего шанса.
Мы подходили друг другу.
Он не стал его осматривать подробно, не проверял двигатель или навигацию. Этим он займется в другой раз, при свете дня и под прикрытием своей новой работы. Сейчас ему было важно лишь одно – найти точку опоры, физический, осязаемый актив. И он нашел ее. Этот старый, умирающий катер был первым кирпичом в фундаменте его новой войны. Тихой, невидимой войны призрака против империи. Он спустился на причал и растворился в ночи так же бесшумно, как и появился, оставив «Марлин-2» дожидаться своего нового, настоящего капитана.
Комната в гестхаусе тонула в предрассветных сумерках, была наполнена серым, безжизненным светом. Единственным источником цвета и жизни был экран старого ноутбука, отбрасывающий синеватое, призрачное сияние на лицо Кейджи. Пальцы его лежали на клавиатуре не как у хакера, готового к стремительной, разрушительной атаке, а скорее как у архивариуса, бухгалтера или клерка, бережно листающего пыльные, никому не нужные фолианты.
Он работал через несколько цепочек анонимных прокси-серверов, но метод его был не в грубой силе или сложных алгоритмах взлома, а в тонком, глубоком понимании логики самой системы. Он открыл портал морского реестра – тот самый, с которым ежедневно работал на складе, в который вносил данные. Но теперь он смотрел на него не как пользователь, а как архитектор, искавший слабое звено в конструкции.
Вместо того чтобы взламывать шифры или искать уязвимости в коде, он использовал знания, добытые за недели рутинной, почти унизительной работы. Он знал номер конкретной формы для внесения изменений в реестр маломерных судов. Знал, в какое время суток автоматические системы проводили синхронизацию данных между разными, слабо связанными базами, создавая кратковременные, в несколько минут, «окна» нестабильности. Знал стандартные опечатки, которые делали уставшие клерки, и то, как эти опечатки потом кочевали из документа в документ, создавая призрачные, ни на что не влияющие дубликаты записей, – идеальную среду для внедрения.
Он не создавал нового капитана из ничего, из цифрового вакуума. Он нашел старую, полустертую, «спящую» запись о капитане небольшого сухогруза «Тихий ветер», погибшем в шторм год назад и официально списанном со всех счетов. Используя стандартную, бюрократическую процедуру «восстановления утерянных или поврежденных учетных данных» – рутинную формальность, он аккуратно, побайтно, «обновил» данные. Новая, слегка размытая фотография. Новые, сгенерированные его собственным даром на основе старой схемы, отпечатки пальцев. Он не врывался в крепость с шумом и грохотом. Он нашел потайную, забытую самими стражами калитку, заросшую бурьяном, и отворил ее подобранным на улице, ничем не примечательным ключом.
Лучшая ложь – та, что является частью правды, – думал он, с холодным удовлетворением наблюдая, как система медленно, в строгом соответствии со своими регламентами, принимала и обрабатывала «обновленные» данные. Ни одна сигнализация не сработала. Ни один алгоритм проверки не заподозрил вторжения. Для системы это была просто еще одна рутинная, скучная коррекция в архиве, одна из тысяч, совершаемых ежедневно.
Новый профиль капитана Масару Ёсиды теперь существовал. Не как яркий, подозрительный цифровой артефакт, привлекающий внимание, а как пыльная, затерявшаяся в гигабайтах архивов строчка, которую никто и никогда не станет искать. Идеальная, долговечная легенда для человека-призрака.
Я не взламывал систему. Я становился ее частью, ее собственной ошибкой, которую никто не ищет, потому что не знает, что она есть.
Он закрыл ноутбук. Рычаг экрана щелкнул в тишине, и комната снова погрузилась в серый, унылый полумрак. Первый, самый важный цифровой след был оставлен. Невидимый, как отпечаток на воде, исчезающий через секунду. Но он знал – за ним последуют другие. Множество других. И однажды из этих невидимых следов сложится четкий, ясный путь, по которому он пройдет незримо, как призрак, ставший плотью и кровью самой системы, который она сама же и породила.
Все тот же пустой, скрипучий пирс. Все та же черная, бездонная вода внизу, поглощающая свет и звук. Но на этот раз Кейджи стоял над этой бездной иначе. Ветер, трепавший полы его потертой куртки, был уже не враждебным, леденящим холодом, а бодрящим, освежающим потоком, наполняющим легкие. В груди, вместо привычного, тяжелого кома тревоги, отчаяния и тоски, жило новое, незнакомое ему чувство – холодная, выверенная до миллиметра уверенность. Контроль.
Он нашел не одну, а целый веер точек входа. Уязвимость в человеческой психологии и бюрократии, которую он мог использовать как универсальную отмычку. «Марлин-2» – физическое, осязаемое средство для передвижения и операций. Цифровой призрак капитана Ёсиды – надежная, глубокая личина. Он был уже не просто беглецом, отчаянно скрывающимся в тени, забившимся в щель. Он стал самой тенью, проникшей в самое сердце системы, которую боялся. Он был человеком с чужим лицом, с чужим именем, с реальным, легальным доступом к порту и растущим, многослойным арсеналом призрачных инструментов.
Я был призраком, – мысленно констатировал он, и в этой мысли не было ничего уничижительного, лишь спокойная, объективная констатация факта, констатация силы. Но у призраков есть одно неоспоримое преимущество – их не видят, не слышат, не замечают, пока они не решают проявить себя.
А он чувствовал – он был готов. Готов перестать быть просто наблюдателем, пассивным сборщиком информации. Готов перейти от подготовки, от рекогносцировки – к действию. План, бывший до этого лишь смутным намерением, абстрактной целью, теперь обретал плоть и кровь, цифры и маршруты, имена и даты. Он обретал форму.
Обычный, штампованный ключ от склада №4 лежал на заляпанном столе рядом с распечаткой кодов доступа к грузовому манифесту – такие же обычные, скучные атрибуты его новой, призрачной жизни. Кейджи стоял у запотевшего окна, глядя на просыпающийся, серый город, и его взгляд был устремлен дальше, за его пределы, на воображаемую, сияющую цифровую карту, утыканную огнями портов, как узлами гигантской, всепланетной сети.
Токио был огромным пауком в паутине информации, – думал он, и впервые эта мысль не пугала, не подавляла, а бросала ему тихий, уверенный вызов. Но чтобы добраться до паука, чтобы обезвредить его, нужно сначала стать мухой, которую он не заметит, которую он сочтет слишком мелкой и незначительной.
Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Холодной, безрадостной, лишенной обычных человеческих эмоций, но полной непоколебимой решимости и предвкушения предстоящей сложной игры.
