Текст книги "Кэннон (ЛП)"

Автор книги: Сабрина Пейдж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 17

Хендрикс

Четыре года и одиннадцать месяцев назад

– Кто это, черт возьми, такая? – Лоусон хватает фотографию с нижней стороны моей стойки и держит её подальше от своего лица. – Это твоя девушка?

Я выхватываю фотографию у него из рук и отталкиваю его со своего пути:

– Не трогай дерьмо, которое тебе не принадлежит, Лоусон.

– Пошёл ты тоже, чувак, – говорит он, присвистывая. – Ты под кайфом или как? Ты чувствительнее телки.

– Это не его девушка, идиот, – произносит Эндрюс. – Это Эддисон Стоун.

– Предполагается, что я должен знать, кто это, чёрт возьми? – спрашивает Лоусон.

– Она музыкант, – говорит Эндрюс. – Ты что, никогда не видел это шоу «Американский певец»?

– Нет, – отвечает Лоусон. – Я был слишком занят, трахая твою мать, чтобы смотреть это.

– Убирайтесь отсюда, тупые засранцы, – я засовываю фотографию обратно. – И заткнитесь. Я не хочу слышать ваши голоса.

– Ты сталкер, не так ли, Коул? – говорит Эндрюс, называя меня по фамилии. – Точно говорю.

– Что, если я скажу тебе, что я ее родственник?

Лоусон смеётся, звук эхом разносится по комнате:

– Тогда я бы сказал, что ты подонок, раз держишь её фотографию у себя на стойке, чтобы подрочить на неё ночью.

Я сильно толкаю его в грудь.

– Не говори больше ничего подобного, – рычу я и близок к тому, чтобы ударить его, но отстраняюсь, заставляя себя сохранять самообладание. Я изображаю безразличие, пожимая плечами. – Как будто я всё равно стал бы дрочить в комнате, полной вас, придурков.

Лоусон просто смеётся.

– Ты сумасшедший ублюдок, Коул, – говорит он, хлопая Эндрюса по руке и качая головой. – Как будто ты знаешь кого-то знаменитого.

***

Наши дни

Я не трахаю Эдди сразу. Я веду её в душ, где провожу с ней час, разговаривая в коконе душной комнаты, мои руки исследуют каждый дюйм её тела, мой рот на её губах, её сиськах, между её ног. Она снова гладит меня рукой, её голос звучит как страстное мурлыканье, когда она заставляет меня кончить, говоря, чего она хочет. Когда мы, наконец, заканчиваем, её лицо раскраснелось от горячей воды и оргазма, и я поднимаю её и несу обратно в её комнату, не потрудившись взять полотенце.

– Хендрикс, я насквозь мокрая, – протестует она. – И ты тоже.

– Да, ты такая.

Я поднимаю брови и одариваю её своей лучшей ухмылкой, и она хлопает меня по руке, так что я бросаю её на кровать.

– Мы испортим это постельное бельё, – шепчет она, проводя ладонью по поверхности того, что, несомненно, является постельным бельём из импортного шёлка по смехотворно завышенной цене.

– Им придётся сжечь это, когда мы закончим, – соглашаюсь я.

– Что, если они поймут?

Меня охватывает чувство вины при мысли о том, что наши родители узнают. При мысли о том, что общественность узнает.

«В её контракте есть пункт о морали, – напоминаю я себе. – Это может опустошить её. Ты ведёшь себя эгоистично».

Я отворачиваюсь от неё на минуту, с трудом сглатывая. Я мог бы уйти. На данный момент это не зашло слишком далеко.

– Хендрикс, – тихо произносит Эдди, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть её на кровати, с раздвинутыми ногами, соблазнительно смотрящую на меня. Она прикусывает уголок губы, выражение её лица вызывающее, а палец описывает круги над клитором. – Я больше ни о чём не хочу думать.

– Эдди, ты не знаешь, что ты…

– Я хочу, чтобы ты трахнул меня, – молвит она. – Я не хочу думать ни о чём другом. Просто трахни меня.

К чёрту чувство вины.

Я достаю из бумажника презерватив и обволакиваю им свою длину, глядя в лицо Эдди, пока она наблюдает за мной. Я твёрд, как скала, потому что эта девушка сводит меня с ума. Она – воплощение всех моих фантазий с тех пор, как мне исполнилось семнадцать.

Я стараюсь быть нежным с ней. Я не тороплюсь, облизывая и посасывая её грудь и соски, пока она не выгибается на кровати, её дыхание вырывается из неё коротким выдохами. Но она тянется ко мне, говорит, что хочет меня прямо сейчас. Умоляет меня.

Её киска становится скользкой, когда я просовываю пальцы ей между ног, но я всё ещё колеблюсь, чувствуя необходимость быть с ней осторожным, пока она не обхватывает основание моего члена.

– Пожалуйста, Хендрикс, – шепчет она, направляя меня к своему входу, и я медленно погружаюсь в неё.

Когда я вжимаю в неё кончик своего члена – всё кончено. Она такая чертовски тугая, такая тёплая, такая влажная, что я больше не могу думать. Чёрт, я едва могу дышать. Она сжимает мои ягодицы, втягивая меня внутрь себя, и издаёт тихий стон, когда я наполняю её.

Двигаясь осторожно, я наблюдаю, как меняется выражение её лица, пока в нём больше нет ничего, кроме удовольствия. Пока она не вцепляется мне в спину и не умоляет меня.

– Сильнее, – шепчет она. – Трахни меня, Хендрикс.

– Всегда пытаешься всё контролировать, – говорю я, поднимая её руки над головой, используя их как рычаг, чтобы трахать её сильнее, короткими толчками, чувствуя, что становлюсь всё ближе и ближе, подводя её к краю. Я трахаю её без слов, слушая её вздохи в неподвижной тишине комнаты, пока не убеждаюсь, что она близко – её киска набухла вокруг меня.

– Трахни меня, Хендрикс, – снова шепчет Эдди, сильнее прижимаясь ко мне всем, что у неё есть, обхватывая меня ногами.

Я пытаюсь приглушить свой стон, но слышать, как она умоляет меня – это уже слишком. Я шепчу ей, надеясь, что мои слова не будут слышны за дверями спальни.

– Мне нравится трахать тебя, – говорю я. – Мне нравится ощущение твоей киски, то, как ты сжимаешь мой член, когда так близка к оргазму. Потому что я знаю, что ты близка, Эдди. Я думал о том, как бы ты ощущалась, кончая на меня, семь чёртовых лет.

И она кончает.

Она кончает, и это именно так, как я, чёрт возьми, и думал. Её оргазм запускает мой, её мышцы выдаивают из меня всё до последней капли, и я заглушаю её крик своим ртом, глотая её стоны.

После этого никто из нас не произносит ни слова. Больше нечего сказать.

И впервые за много лет я засыпаю.

Глава 18

Эдди

Четыре года и одиннадцать месяцев назад

– Эддисон! Сюда! Подпишешь мою футболку? Боже мой, это действительно она!

Я улавливаю обрывки слов из толпы, которая выстроилась у заднего выхода со стадиона. Я машу рукой и улыбаюсь, окружённая телохранителями, но осознаю, что меня фотографируют. На мне огромные солнцезащитные очки, которые скрывают мои покрасневшие глаза и тёмные круги со вчерашнего вечера. Хотела бы я сказать, что была на вечеринке, но это не так. Я чувствовала себя дерьмово и винила себя за то, что не сказала Хендриксу того, что должна была сказать перед его уходом.

«И теперь я, возможно, никогда больше его не увижу». Эта мысль приходит мне в голову и останавливает меня на полпути.

– Мисс Стоун, – говорит один из телохранителей, беря меня за руку. – Вы в порядке?

– Да, – киваю я. – Я просто устала от шоу.

– Эддисон Стоун, ты с кем-нибудь встречаешься? – кто-то кричит, скорее всего, репортёр, и я поворачиваюсь в направлении голоса. Толпа приветствует меня в ответ, а затем я мельком вижу его.

Хендрикс, стоящий там, посреди толпы, одаривает меня той же дерзкой ухмылкой, что и всегда.

Когда я моргаю, это не он. Это просто кто-то отдалённо напоминающий Хендрикса.

– Мисс Стоун, вы в порядке? – спрашивает телохранитель. – Нам действительно пора сажать вас в машину.

– Да. Да, я в порядке, – тупо отвечаю я. – Конечно. В машину.

– Вы хотели остановиться, чтобы что-то кому-то подписать? – спрашивает он.

– Нет, – я качаю головой. – Здесь нет ничего, что я хотела бы увидеть.

***

Наши дни

Я просыпаюсь от солнечного света, струящегося сквозь окна спальни, и закрываю глаза, натягивая одеяло на грудь и глубже зарываясь носом в его тепло. Затем я понимаю, что причина, по которой мне тепло, не в одеялах. Это Хендрикс, его руки обвиты вокруг моей талии, а лицо уткнулось мне в затылок.

Страх сжимает мою грудь, пока я лежу рядом с ним, не двигаясь. Чёрт.

Я переспала с Хендриксом.

Моим телохранителем.

Моим сводным братом.

Под крышей моих родителей.

Пункт о морали в моём контракте.

Мысли проносятся в моей голове, как дробовик, одна за другой, и с каждой новой мыслью во мне нарастает чувство паники. Моё сердце бешено колотится в груди, так громко, что я слышу его в ушах.

Чёрт. Что я наделала?

То, что я только что сделала с Хендриксом, тоже всплывает у меня в голове. Только это образы, как будто смотришь кинокадр.

Хендрикс уткнулся лицом мне между ног.

Член Хендрикса у меня во рту.

Хендрикс толкается во мне, когда поднимает мои руки над головой.

Жар пробегает по моему телу при мысли о том, что произошло между нами, и это вызывает у меня приступ клаустрофобии. Хендрикс что-то бормочет во сне, и когда крепче прижимает меня к себе, я вырываюсь из его объятий и практически бегу в ванную. Брызгая водой на лицо, я впадаю в панику. Я должна выпроводить отсюда Хендрикса, пока нас не застукали родители.

Я стою у раковины, глубоко вдыхаю и выдыхаю, и считаю до семи. Счастливое число семь, напоминаю я себе. Я считаю до семисот семидесяти семи, прежде чем достаточно успокаиваюсь, чтобы вернуться.

Хендрикс проснулся и сидит на краю кровати, уже в джинсах.

– Ты выскочила из постели, как летучая мышь из ада, – тихо говорит он, глядя на меня обвиняюще, и мне кажется, что вижу разочарование в его глазах.

– Мне нужно было пописать, – вру я. Я не знаю, что сказать. Я не продумала сценарий на следующее утро. Не должно быть неловкой ситуации на следующее утро, не с Хендриксом. Он не должен быть похож на какую-то случайную связь, на то, чтобы на следующий день опозориться и забыть о том, что когда-либо происходило, но именно так он смотрит на меня прямо сейчас. Мне кажется, он взирает на меня с сожалением в глазах, и я сжимаю челюсти, пытаясь подавить своё разочарование. – Тебе следует убраться отсюда, пока наши родители или кто-то ещё тебя не застукал.

Хендрикс встаёт, и я проглатываю комок в горле, когда он пересекает комнату и обнимает меня за талию.

– Или мы могли бы просто сказать «к чёрту всё» и сделать это снова.

Я хочу сказать «да». Я хочу отбросить всё в сторону – все свои тревоги и озабоченности по поводу того, что может случиться. Я хочу закрыть дверь и отгородиться от внешнего мира.

Но я этого не говорю. Я ничего не говорю, и Хендрикс тяжело выдыхает и пожимает плечами.

– Да, я так и думал. Послушай, не из-за чего переживать. Я улизну отсюда, и никто меня не поймает. В этом нет ничего страшного. Как будто этого никогда не было.

– Хендрикс, я… – начинаю я, но он уже у двери, приоткрывает её, и я затаиваю дыхание, наблюдая, как он высовывает голову за дверь, а затем исчезает. Я закрываю за ним дверь и опускаюсь обратно на кровать, когда в мой разум начинают закрадываться сомнения.

Как будто этого никогда не было.

***

– Я знаю, ты сказала по телефону, что тебе нездоровится, – говорит Грейс, держа в руках пакет с продуктами. – Итак, я принесла куриный суп и фильм и… Эй, ты не выглядишь больной. Боже мой, ты что, отшила меня?

Чёрт. Попалась.

Я бросаю взгляд вдоль коридора в направлении комнаты Хендрикса и его закрытой двери. Как только мы вернулись из дома наших родителей, после неловко долгой и молчаливой поездки сюда, я притворилась, что у меня болит голова, и заперлась в своей комнате, вяло просматривая Интернет и читая статьи в таблоидах о моих друзьях. Отстойно, я знаю.

Я должна поговорить с Хендриксом о том, что произошло. Но что мне сказать? Кажется, он не против вести себя так, будто ничего не случилось.

– Я не отшивала тебя, – вру я. – Вчера вечером мы ездили к маме.

– О, боже, – стонет Грейс. – Я стараюсь держаться подальше от этого места, насколько это возможно. Не говори больше ни слова. Я всё понимаю.

– Я просто устала, – говорю я, забирая у неё сумку, когда она заходит внутрь. – Где Брейди?

– Маме нужен спокойный вечер, – отвечает она. – В музее науки сегодня допоздна открыта выставка, и Роджер ведёт его на неё посмотреть. И я подумала, что для разнообразия могла бы зайти и поговорить с человеком, который не является малышом в реальной жизни.

– Ну, я не могу обещать, что разговор со мной будет сильно отличаться от разговора с Брейди.

– Ты бросишься на пол и будешь бессвязно кричать из-за того, что я порезала твои куриные наггетсы на кусочки размером с укус вместо того, чтобы позволить тебе попытаться проглотить их целиком? – спрашивает она.

Я смеюсь.

– На самом деле, я могу обещать, что этого не произойдёт. Но только потому, что ты принесла суп, а не куриные наггетсы, – я достаю контейнеры из пакета. – О, куриная тортилья из моего любимого мексиканского ресторана.

– Я самая лучшая сестра в мире, – перебивает Грейс, усаживаясь на барный стул напротив кухонной стойки.

– Да, – соглашаюсь я. Я открываю один из шкафчиков и достаю две миски, наливая суп из контейнеров в тарелки.

– Где Хендрикс? – спрашивает она, и моя рука соскальзывает. Куриный суп переливается через край одной из мисок.

– Чёрт, – говорю я, хватаясь за бумажное полотенце, чтобы вытереть это. – Я не знаю. Он, наверное, в своей комнате. Я его не видела. Имею в виду, я видела его вчера вечером. У мамы. Только за ужином. Но больше ничего.

Я чувствую, как моё лицо заливает жар, когда я говорю, мои слова звучат одновременно глупо и с чувством вины.

– Ты говоришь обо мне?

Хендрикс входит на кухню, выглядя так же сексуально, как и тогда, когда я проснулась с ним в постели этим утром. За исключением того, что сейчас на нём джинсы и белая футболка, которые должны быть совершенно непритязательными. На самом деле, в них он выглядит сексуальнее, чем чёртова модель.

– Привет, милый! – Грейс подбегает к Хендриксу и обнимает его. Он обнимает её, смотрит на меня, и от этого мои щёки вспыхивают. Я притворяюсь, что занята чипсами, авокадо и сыром, открываю маленькие контейнеры, чтобы посыпать их содержимым суп из тортильи. – Я принесла суп. Я думала, Эддисон заболела, но оказалось, что она просто лгала.

– Да ну? – спрашивает Хендрикс.

– Она рассказала мне о том, что вы, ребята, ездили к маме вчера вечером.

– Она рассказала, да? – спрашивает Хендрикс, и я бормочу, давясь, хотя ничего не ем. Мне кажется, я вижу улыбку Хендрикса, и по какой-то причине тот факт, что он может так бесцеремонно относиться к случившемуся, расстраивает меня ещё больше.

– Да, у меня бы тоже разболелась голова, если бы мне пришлось общаться с нашей матерью больше, чем несколько минут, – говорит Грейс. – Вот почему я должна ограничить своё время с ней. Не хочешь поужинать и посмотреть с нами кино? Это фильм для девочек, но мы могли бы посмотреть триллер или что-то в этом роде.

– Хендрикс, наверное, собирается побегать, да, Хендрикс? – спрашиваю я. Я ни за что не усижу за ужином и кино с Грейс и Хендриксом после того, что только что произошло между ним и мной. Грейс – сестринская версия ищейки, блестяще вынюхивающей секреты, и последнее, что мне нужно, это чтобы она выяснила, что произошло.

– Что? – спрашивает Грейс. – О, не делай этого. Пропусти пробежку и пообедай с нами. У нас есть суп. И чипсы, и кесо тоже. Я почти не видела тебя с тех пор, как ты здесь. И я не Брейди. Роджер отвёл его в музей науки.

Хендрикс бросает на меня долгий взгляд.

– Да, я собираюсь пробежаться, – говорит он.

– Но ты даже не одет в спортивную одежду.

Я чувствую на себе взгляд Грейс и поворачиваюсь, чтобы выбросить бумажные полотенца, которые держу в руке, благодарная за повод заняться чем-нибудь ещё.

– Я ненадолго, – произносит Хендрикс. – Это всего десять миль.

– Всего десять миль, – усмехается Грейс. – Ладно, иди приведи себя в форму или что-то в этом роде. Мы будем есть суп и смотреть фильмы для девочек.

Я притворяюсь беспечной, пока Хендрикс возвращается в свою комнату, переодевается, а затем выходит из дома на пробежку. Я болтаю с Грейс, сплетничаю о глупостях, пока дверь не закрывается, и Грейс замолкает на полуслове, чтобы посмотреть на меня прищуренными глазами.

– У меня что-то застряло в зубах? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит она. – Выкладывай.

Моя рука дрожит, когда я подношу ложку к губам:

– Я понятия не имею, что выкладывать.

– Чушь собачья, – говорит Грейс. – Я твоя сестра. А вы, ребята, странные.

– О чём ты говоришь? – спрашиваю я. – Хендрикс странный. Его не было пять лет. Я его даже больше не знаю. В этом нет ничего странного. Ты странная.

Я резко останавливаюсь, осознавая, что делаю то, из-за чего мой голос становится высоким и писклявым. Полностью указывает на чувство вины.

Глаза Грейс расширяются, когда она смотрит на меня:

– О. Боже. Мой.

– Нет, нет. Нет никакого «О боже мой». Не за чем говорить: «О Боже мой».

– Да, есть, – она резко выдыхает, поднося руку ко рту. – Ты и Хендрикс.

– Нет, нет, нет, – я качаю головой. – Нет никаких меня и Хендрикса.

– Это так похоже на вас с Хендриксом! – указывает она на меня. – Ты виновата. Я вижу это по твоему лицу. Я должна была догадаться. Вы, ребята, всегда были так близки.

– Что? – пищу я. – Мы не были близки.

– Были, ты лгунья, – говорит она. – Или мне следует называть тебя порочной лгуньей? На самом деле я думала, вы, ребята, занимались этим, когда учились в старшей школе. Но вы не трахались?

– Нет! – визжу я. – Прошлой ночью это было в первый раз! – я тут же прикрываю рот рукой.

Грейс истерично хихикает:

– Ты ничего не сможешь скрыть от меня, Эддисон Стоун. Красотка. Ты прошла весь путь? Минет? Подрочила? Немного рук под футболкой?

– Боже мой, я ничего тебе не расскажу. Это очень, очень неудобно.

– Значит, до конца? – она спрашивает.

Я бросаю в неё подушкой, и она покатывается со смеху, затем резко замолкает:

– Было хорошо?

– У тебя нет комментариев по поводу того факта, что мы говорим о… о, я не знаю… грёбаном Хендриксе? – спрашиваю я, мой голос с каждой секундой становится всё более пронзительным.

– Мы говорим о грёбаном Хендриксе, – говорит она, фыркнув. – И по твоей уклончивости я могу сказать, что это было хорошо.

– Что? Моя уклончивость ничего не значит.

Грейс приподнимает брови.

– Значит, всё было плохо? – спрашивает она. – Я в шоке. Ходили слухи, что в старшей школе он был настоящим мужчиной-шлюхой, и я полагаю, это не изменилось. Я имею в виду, ты видела его сейчас? Он такой совершенно натренированный. С годами он стал ещё сексуальнее.

– Разве у тебя нет мужа?

Грейс склоняет голову набок:

– Я говорю объективно, не потому, что лично нахожу его привлекательным. Это констатация факта. Хендрикс – красавчик. И ты трахалась с ним.

– Пожалуйста, перестань так говорить, – стону я.

– Здесь не обойтись без вина, – говорит Грейс, вставая и направляясь на кухню. Я сажусь на диван, превращаясь в лужицу крайнего унижения, в то время как она возвращается с бокалами и бутылкой. Я наблюдаю, как она быстро наливает большое количество вина в мой бокал.

– Грейс, это почти половина бутылки.

– Я знаю, – говорит она. – И я наливаю вторую половину в этот бокал. Думаю, в этой ситуации требуется по полбутылки вина на каждую, не так ли?

Я делаю очень большой глоток из своего очень большого бокала:

– Я не знаю, что случилось, Грейс.

– Ты облажалась с Хендриксом, – произносит она. – Давай начнём с этого.

– Он наш… брат, Грейс, – меня подташнивает, даже произнося это слово.

– Не будь полной идиоткой, – говорит она. – Он наш сводный брат. Мы вообще не родственники.

– Он переехал ко мне, когда я училась в младших классах средней школы.

– И что? – спрашивает она. – Не то чтобы мы выросли вместе. Мы не родственники, Эддисон. Серьёзно. Это то, из-за чего ты злишься?

– Ты не видишь в этом ничего плохого?

– С моральной точки зрения или что-то в этом роде? – спрашивает Грейс, наморщив лоб. – Нет, конечно, нет.

– Это кажется странным.

– Это странно, потому что это Хендрикс, и ты всегда была по уши влюблена в него, – Грейс делает глоток вина, выглядя чертовски самодовольной в кресле напротив меня. – О, закрой рот, Эддисон. Не смотри так удивлённо. Конечно, я знаю, что ты любила его. Знаешь, тебя никогда не было трудно понять. Вопрос в том, любишь ли ты его сейчас.

Глава 19

Хендрикс

Четыре года и девять месяцев назад

Я стою в строю вместе с другими новобранцами из моей роты посреди плаца на базе новобранцев Корпуса морской пехоты и слушаю исполнение гимна Корпуса морской пехоты. Трудно не преисполниться гордости в этот момент, когда я собираюсь стать морским пехотинцем. Как сильно может измениться один человек за тринадцать коротких недель?

Я уверен, что мой отец даже не узнал бы меня, с моей короткой стрижкой вместо крашеных волос, без серёжек. Я набрал двадцать фунтов, стал сильнее. Я также стал более уверенным в себе.

За исключением того, что я оставил Эдди в Нэшвилле.

В этом я совсем не уверен.

Я вглядываюсь в лица толпы, сидящей на трибунах, друзей и членов семьи, одетых в шорты и сарафаны под солнцем Сан-Диего, наблюдающих за финальной церемонией, на которой нас, наконец, назовут морскими пехотинцами, а не новобранцами. У большинства остальных здесь есть семьи. Я почти ожидал, что полковник настоит на своём присутствии, просто чтобы он мог надеть свою форму и расхаживать здесь перед морскими пехотинцами, смотреть на них свысока и называть их подразделением Военно-морского флота. Но он предпочёл не удостаивать остальных из нас своим присутствием, вместо этого отправив мне письмо пару недель назад. Грандиозное музыкальное мероприятие Эдди было его оправданием.

Я рад, что его здесь нет. Но я всё ещё ловлю себя на том, что ищу лицо Эдди в толпе.

Позже я говорю себе, что должен оставить её позади. Я отправляюсь на службу на Окинаву. Если семь тысяч миль океана между нами не помогут мне забыть о ней, тогда я в полной заднице.

***

Наши дни

Я говорю, что собираюсь пробежать десять миль, но в итоге пробегаю тринадцать, сохраняя свой темп долгим и медленным. Я собираюсь выкинуть эту чёртову девчонку из головы. Это утро было полным отстоем. Оно было самым отстойным, что было за долгое время. Это было полной противоположностью прошлой ночи.

Прошлой ночью было всё, как и должно быть, быть с Эдди после многих лет мыслей о ней. Я всё ещё чувствую её запах. Я всё ещё ощущаю её вкус на своих губах.

Часть меня думала, что, наконец, обладание ею утолит мою жажду в ней. Я думал, что это позволит мне встряхнуть её, заставит меня, наконец, хотеть её меньше. Так было с каждой другой девушкой, а их было много.

Я пытаюсь убедить себя, что Эдди ничем не отличается от любой другой девушки. За исключением того, что я не настолько глуп, чтобы поверить, что это правда. Правда в том, что она не должна быть с кем-то вроде меня, и мы оба это знаем. Это погубит её, разрушит её карьеру. И я ей не подхожу, такой же ущербный, какой есть.

Когда я возвращаюсь, Грейс уже ушла, а Эдди развалилась на диване, допивая последний бокал чего-то, похожего на вино.

– Ты вернулся, – говорит она без энтузиазма, и это сразу же задевает меня за живое. Интересно, разговаривали ли они с Грейс о том, что произошло, и я внезапно начинаю защищаться.

– Жаль разочаровывать.

Эдди садится на диван, её телефон в руке, палец на экране прокручивает то, на что, чёрт возьми, она смотрит. Меня раздражает, что она не кладёт трубку, учитывая тот факт, что мы не сказали друг другу больше пары слов с тех пор, как это случилось, и я подумываю вырвать телефон у неё из рук и выбросить его с балкона. Но я этого не делаю. Вместо этого я молча поздравляю себя с проявленной выдержкой.

– Ты хочешь поговорить о том, что произошло? – спрашиваю я. В моём голосе есть резкость.

Эдди смотрит на свой телефон, очевидно, считая, что переписка или общение в социальных сетях важнее, чем смотреть на последнего человека, с которым она переспала. Она пожимает плечами.

– Не совсем, – говорит она ровным голосом. – Всё так, как ты сказал. Этого никогда не было.

Мне хочется накричать на неё, схватить за руки и встряхнуть, сказать, что этим утром я имел в виду совсем не это. Вместо этого я говорю:

– Хорошо. Этого никогда не было.

– По рукам, – говорит она, не поднимая глаз.

– Договорились, – я пересекаю гостиную и иду по коридору, чертовски раздражённый этой девчонкой. Я окончательно хлопаю дверью спальни.

Разговор окончен.

***

Это самая глупое противостояние на свете. Мы с Эдди целую неделю разговариваем друг с другом отрывистыми фразами, избегая зрительного контакта на всех возможных мероприятиях – интервью, на которые я сопровождаю её, благотворительное мероприятие, возвращение в студию звукозаписи несколько дней подряд, где я её больше не жду. Вместо этого я высаживаю её и забираю, когда она закончит, поскольку реальной угрозы безопасности нет. Я прославленная няня, только гораздо менее знаменитая.

Поэтому, когда Эдди выходит из своей спальни в самом крошечном из платьев, белом, едва прикрывающем её задницу, и на золотых каблуках, из-за которых её ноги кажутся длиной в милю, я чуть не падаю:

– Куда, чёрт возьми, ты идёшь?

– Гулять, – отвечает она. – У моей подруги Сапфир день рождения.

– Вот так одета, – категорически отвечаю я.

– Да, вот так одета, – говорит она. – Это просто день рождения.

– Не для тебя, не в этом, – отвечаю я вполголоса. Я даже не уверен, что она меня слышит, пока она явно не ощетинивается, отвечая жёстким тоном.

– У тебя есть какие-то возражения против того, что на мне надето?

Я глубоко вдыхаю, пытаясь сохранить самообладание, но едва могу сдерживаться, когда речь заходит об Эдди. Я пытался быть разумным, пытался не вести себя рядом с ней как изголодавшийся по сексу лунатик, но это невозможно, особенно когда она выходит из спальни в таком виде… ну, этом. Я стою рядом с ней, глубоко вдыхая её запах.

– С таким же успехом ты могла бы быть голой, – говорю я серьёзным голосом.

Её челюсть сжимается.

– Ты не имеешь права решать, что я ношу или не ношу, – говорит она. – Я выйду в стрикини (прим. перев. – наклейки для защиты сосков во время загара в солярии и, возможно, аксессуар к наряду для сексуальных извращенцев) и стрингах, если захочу. И я иду гулять со своими друзьями.

– С какими друзьями?

Единственная причина, по которой она встречается с друзьями – это позлить меня. В таком наряде это определённо работает. Я разрываюсь между желанием придушить её и желанием задрать край платья, которое на ней надето, и перекинуть Эдди через колено. В моей голове вспыхивает образ: она склонилась над моей ногой, голая задница в воздухе, и, клянусь, мой член тут же становится твёрдым как камень.

– Друзьями, с которыми ты не давал мне видеться из-за своей властности и того, что всё время ошиваешься поблизости.

– Потому что твои друзья такие классные и так хорошо за тобой присматривают, – говорю я.

Она поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, выпячивая челюсть, как обычно, и перебрасывает прядь светлых волос через плечо:

– Что ж, ты отлично поработал, присматривая за мной.

– Я присматривал за тобой каждый день, – говорю я, игнорируя её замечание о том, что произошло между нами двумя. Всё, о чём я могу думать – это факт, что она стоит передо мной, одетая так, как она есть, и что я хочу сорвать с неё эту чёртову одежду. Чего я не хочу делать, так это ходить за ней по пятам, как щенок, всю ночь, в то время как парни набрасываются на неё.

Это грёбаное определение ситуации высокого риска, потому что мне придётся наброситься с кулаками на первого же парня, который прикоснётся к ней пальцем. К чёрту навыки управления гневом.

– Сегодня день рождения Сапфир. И, знаешь, на самом деле ты мне не начальник, – говорит она. Я чувствую запах её духов, жасмина и чего-то ещё, что напоминает о тропиках, и мне хочется впитать её аромат. Мне приходится напоминать себе, какая она, чёрт возьми, законченная сволочь. Как выясняется, мне не нужно долго напоминать себе об этом, потому что она снова открывает рот. – Ты мой телохранитель. И это так. Ты работаешь на меня, а не наоборот.

Она произносит слово «телохранитель» с презрением, как будто она в чём-то лучше меня, и меня захлёстывает гнев. А потом мне кажется, я вижу на её лице проблеск чего-то ещё – сожаления? – и на секунду мне хочется схватить её, притянуть к себе и сказать, чтобы она перестала валять дурака и поцеловала меня, потому что всё, что она только что сказала полная чушь.

Но, чёрт возьми, у меня есть гордость:

– Ты ведёшь себя как полная…

– Сучка? – перебивает Эдди.

– Это ты сказала, а не я.

Челюсть Эдди сжимается, и она смотрит на меня, в её глазах вспыхивает гнев.

– Не волнуйся, телохранитель, – молвит она, слово тяжело повисает у неё на языке. – С этого момента я буду вести себя с тобой абсолютно профессионально.

– Хорошо, – отвечаю я, имитируя британский акцент. – Куда мадам отправится сегодня вечером?

– Ты мне не нравишься, – говорит она, хватая свою сумочку. Она лжёт. Я знаю, что это так. И вся эта ссора – выдуманная чушь. Она ненастоящая. Но я также знаю, что нам обоим будет легче, если мы притворимся. Будет легче, если мы возненавидим друг друга. Это к лучшему.

– Ты мне тоже не нравишься, девочка Эдди, – говорю я, следуя за ней к двери. Её бёдра плавно покачиваются, когда она идёт на своих слишком высоких, чтобы быть в безопасности, каблуках, и когда она снова перекидывает волосы через плечо, мне приходится сжать кулаки по бокам, чтобы не схватить их и не притянуть её к себе.

Я не лгу, когда говорю, что она мне не нравится. Спускаясь с ней на лифте, когда она смотрит в сторону, демонстративно игнорируя меня, я осознаю это с растущей уверенностью. Она мне определённо не нравится. «Нравится» – неправильное слово на букву «Н», которое не следует использовать, когда речь заходит об Эдди.