Текст книги "Месть смертника. Штрафбат"

Автор книги: Руслан Сахарчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

* * *

Август 1942 года.

Приволжье

Следующие четыре дня рота провела на марше. Шли на юго-восток.

Вместо горячей еды солдатам выдали скудный сухой паек и предупредили, что этот небольшой запас им придется растянуть надолго. Единственное, чего было вдоволь, так это воды. На пути часто попадались ручьи, сбегающие к Дону, и Титов каждый раз делал длительный привал. Ротный видел, какие бойцы ему достались – многие были избиты и изранены, на большинстве была никуда не годная прохудившаяся форма. Но сделать Титов ничего не мог – приказ есть приказ.

Шли ночью и ранним утром, днем – спали в тени окружавшей ручьи чахлой растительности. Иначе беспощадное степное солнце могло выкосить штрафную роту гораздо раньше, чем это сделают фашисты. Кроме того, здесь вовсю гуляли суховеи – то, чего Белоконь не встречал за Доном. Горячий ветер, несущий острые песчинки. Суховеи и жара делали большую часть дня непригодной для передвижения.

Несмотря на принятые меры, даже вполне здоровые бойцы на третий день – точнее, на третью ночь – ступали с трудом, практически ковыляли. Избитые, которым было еще хуже, растянулись по дороге длинной цепью и все больше отставали.

Титов не винил взводных за отставших солдат. Взводные сами едва волочили ноги, их функция свелась к дублированию приказаний ротного о привале и ночлеге. Белоконь считал, что капитан Титов показал себя честным и понимающим командиром.

Смирнов не отставал от роты, шагал довольно бодро, а полученные в Особом отделе раны ему, по всей видимости, не доставляли серьезных мучений. Или он умел терпеть боль. Бывший капитан разведки дважды нагонял Белоконя, пытался с ним заговорить. Но тот отмалчивался.

Белоконь думал о Рите. Он вспоминал чудесные дни в санчасти и кусал губы в бессильной ярости при одной мысли о том, что теперь будет с его беззащитной рысью. Иногда он скрупулезно воссоздавал перед собой образ Керженцева. И пытался силой мысли убить его на расстоянии. Он вкладывал в этот разрушительный порыв практически всего себя. Перед глазами плыло, ненависть спадала, но не исчезала. Эти упражнения выматывали, после них идти приходилось уже из последних сил. И не было, не было никакой возможности узнать, достигли ли его убийственные проклятья адресата, растерзан ли он в кровавые ошметки, разорвано ли его гнусное сердце, размазан ли его скользкий мозг…

Видя, что Белоконь не совсем вменяем, Смирнов отставал. Уже через минуту он беседовал по душам с очередным разжалованным офицером.

Во время дневной сиесты в роту наведывались два «газика». В них сидели младшие особисты и катался туда-сюда замполит Дрозд – единственный офицер, не деливший со штрафниками тяготы марша. Особисты пересчитывали солдат, материли постоянно отстающих и нагоняющих колонну бойцов и уезжали, прихватив замполита. Дрозду однажды даже удалось произнести перед спящими в кустах штрафниками речь о нечеловеческой любви к их матери – Родине и ее доблестной дочери от товарища Ленина – Коммунистической партии. В жизни роты замполит больше никак не участвовал.

Штрафники шли вперед. Их движению отчасти способствовал и тот факт, что впервые за всю войну солдаты и офицеры оказались безоружными. Два пистолета у командира и его зама – не в счет. Огромную роту мог бы шутя выкосить один немецкий взвод. Фашистов не ждали, но все же.

Теперь о немцах, которых ждали. По сведениям пятидневной давности, единственный прорыв за Дон на этом участке фрицы совершили ниже по течению. Они там закрепились на высоте 123,8 метра и взяли под контроль значительную часть тракта. Свежим силам, стекающимся к Сталинграду с севера, приходилось огибать простреливаемую с высоты территорию, а это – приличный крюк. Ставка не могла себе позволить расходовать направленные в Сталинград резервы для того, чтобы выбить немцев обратно за реку. Штрафники же направлялись именно к стратегической высоте. Оружие они должны были получить на месте.

На подступах к высоте окопались сдерживающие силы Красной Армии – всего один батальон. После первого и последнего штурма фашистских укреплений от батальона осталась четверть состава. Теперь эта четверть сидела в окопах и дожидалась штрафной роты Титова.

Титов знал, как сильно ждут его людей у высоты 123,8. Сам бы он уже прибыл. Если бы ему не пришлось идти на равных с основной колонной, капитан был бы на месте уже через день. А если бы роте – темпы ее командира, штрафники за неделю дошли бы до Берлина. Складывалось впечатление, что Титов мог продолжать путь без привалов, еды и воды. Дни и месяцы, все так же невозмутимо глядя перед собой единственным здоровым глазом, шагая с прежним упорством.

Попов и Гвишиани старались соответствовать командиру – с разным успехом. Горец стоически выносил изматывающий поход, но его фигуре явно не хватало фанатизма. Санинструктор Попов и вовсе выглядел так, будто это его пару дней назад обрабатывали энкавэдэшники, будто жизнь его полна страданий, он из последних сил преодолевает муки, но в любую минуту может упасть и умереть. Однако Попов не отставал от ротного и его зама – как выяснилось, он просто боялся штрафников.

* * *

У старлея Ладо Гвишиани вскоре прорезалось довольно своеобразное чувство юмора. На очередном привале он поручил Попову приступить к исполнению своих обязанностей санинструктора. Суровый горец взялся курировать младшего лейтенанта и ходил за ним по пятам.

У Попова не было медикаментов, но дело было даже не в этом. Когда он видел кровоточащую рану или мозоль, то цокал языком, охал, притопывал, осматривал рану со всех сторон, горестно вздыхал, щупал… Словом, для медика он вел себя по меньшей мере странно. Но это были еще цветочки.

– Болит? – со страдальческим видом спрашивал Попов очередного пациента.

– А то! – отвечал штрафник.

– Ой, боли-ит! – жалостливо ныл Попов.

– Ну? – интересовался штрафник.

– Видишь, что дэлается! – говорил Гвишиани младлею. – Надо помочь солдату, э?

– Йода у нас нет, спирта тоже нет… – сообщал Попов, – но в походных условиях рану можно обеззараживать подручными средствами…

– Это чем же? – интересовался штрафник. Болячки обычно промывали в ручье, когда оттуда уже была взята требуемая роте пресная вода.

Под взглядами штрафников и давлением неотступного Гвишиани Попов окончательно смущался.

– Э-э… понимаете, можно… врачи рекомендуют… в общем, мочой.

– Мочой, значит, – мрачно говорил солдат или бывший офицер, которому уже казалось, что над ним издеваются.

– Ага, – подтверждал санинструктор.

– И ходить обоссаным?

– Ага.

– Послушай, мальчик… – начинал штрафник, закипая.

– А лучше всэго ослиной мочой, – вмешивался Гвишиани. – Пэрэбродившей, понял? Двэсти лет будешь жить.

– Ослиной у нас нету, – говорил Попов. – Но можно ведь своей, в походных условиях же… Или, если не хочется, попросить боевого товарища…

– Или санэнструктора, – кивал Гвишиани.

– Только если очень надо… – смущенно откликался Попов.

После этой реплики бывшие офицеры обычно бросали в него тем, что было под рукой. Чаще всего сапогом с той самой ноги, которую до этого демонстрировали санинструктору. Солдаты просто материли. Один раз сапог угодил Попову точно в лоб, и он разрыдался. Гвишиани схватился за нож и пообещал зарезать, как барана, того, кто еще раз сделает подобное с санинструктором при исполнении его служебных обязанностей. Хныкающему Попову он сказал:

– Терпи, ты же мужчина!

Попов терпел, лишь изредка всхлипывая. Так и не одарив натершего кровавые мозоли штрафника своей помощью, консилиум из медика и горца с примкнувшими к ним любопытными двигался дальше. Спектакль повторялся с небольшими вариациями.

Процессия обошла полроты и собрала полсотни зрителей. Всем бойцам было рекомендовано одно и то же универсальное лекарство от всех видов травм. Напоследок жестокий Гвишиани заставил Попова разобраться с парой случаев медвежьей болезни. Скудный походный рацион сильно способствовал развитию этого тяжкого недуга.

Когда санинструктор подходил к одному из страдающих недугом штрафников, зрители замирали. Сидящий на корточках солдат смотрел на толпу с ужасом. Первую фразу бросал Гвишиани:

– Вот видишь, человэку плохо. Надо помочь ему, да?

– Нужных медикаментов у нас нет, – начинал Попов, – но в походных условиях…

Зрителей прорывало:

– Можно обойтись мочой!!!

– Попросить, чтоб на тебя пописали!..

– Терпеть, ты же мужчина!

Вмешивался Гвишиани, и штрафники быстро замолкали. Попов с достоинством продолжал:

– В походных условиях… можно взять немного перегоревших в костре углей, растолочь их в миске и добавить…

– Мочи!!! – гаркала рота хором.

Раздавался безудержный хохот.

– Пусть товарищ санинструктор сам это пьет! – возмущался больной, у которого от публичного лечения мигом все проходило.

– Двести лет будешь жить! – заливались солдаты.

Привал закончился, и от измученного Попова отстали. По сути, его вина была лишь в том, что юный санинструктор не знал, чем можно лечить походные болячки при полном отсутствии медикаментов.

* * *

За высотой 123,8 находился оккупированный немцами небольшой городок, скорее даже поселок. Предполагалось, что с его стороны на укрепления постоянно поступал провиант, благодаря чему фашисты могли сидеть в обороне сколь угодно долго. Высота была прекрасно оборудована для защиты. Главными объектами наружной немецкой линии были десятки врытых в землю и замаскированных пулеметных огневых точек. Советский батальон уже ощутил их работу на собственной шкуре.

Благодаря этой высоте немцы держали значительную часть тракта и сильно портили жизнь колоннам резервов с людьми и техникой, направляющимся к Сталинграду. Кроме того, они, возможно, собирались с силами для серьезного прорыва. Такого, который отрезал бы Сталинград с севера. Это было гораздо серьезнее, нежели блокированная часть тракта.

Сдерживающие силы Красной Армии растянули свои позиции на подступах к стратегической возвышенности. Позиции были такими же условными, как и сами сдерживающие силы. Блиндажи в два наката бревен, окопы – даже в самых глубоких местах не выше полутора метров, зато с откровенно демаскирующими полуметровыми насыпями-брустверами. Отсюда можно было ходить в атаку, и ни для чего другого укрепления красноармейцев не годились.

Рота штрафников прибыла на советские позиции на четвертой ночи пути. К этому времени от колонны отстали больше половины бойцов. Они потом подтягивались к окопам весь следующий день.

Людей Титова встречали командиры окопавшегося батальона. Комбат Дерюгин выразил сомнения в боеспособности штрафников – их плачевное состояние было заметно даже в ночи. Титов его успокоил: когда рота соберется, это будет три сотни хлебнувших лиха фронтовиков, готовых броситься в ожесточенную атаку. Не исключено, что капитан и сам в это искренне верил.

Титов узнал, что его рота – не единственное штрафное подразделение, которое будет штурмовать высоту. Они просто успели первыми, и теперь у них есть целый день, чтобы передохнуть. В самое ближайшее время с востока ожидались еще три штрафных роты. Две из них были сформированы еще до двести двадцать седьмого приказа. В их состав вошли досрочно реабилитированные и призванные на фронт заключенные. Третья целиком состояла из зэков, которых пока никто не реабилитировал. Это все сведения, которыми комбат Дерюгин располагал относительно пополнений, но он ничего не знал об их численности. Увидев, что так называемая штрафрота Титова – не сотня и даже не полторы сотни человек, а почти целый батальон, комбат стал надеяться на лучший исход.

Бойцов отправили отдыхать по хлипким землянкам, которых здесь было нарыто предостаточно. Титов и Гвишиани дали своим людям поспать до одиннадцати часов. Штрафники валялись бы и дольше, но в окопы заявился замполит Дрозд с особистами и все испортил. Энкавэдэшники подняли роту, вновь ее пересчитали и стали прикидывать, сколько из отставших солдат еще подтянутся, а сколько уже не вернутся никогда.

Тем временем в окопы подвезли горячую еду, что здорово скрасило пробуждение. Под напором оголодавших штрафников полевые кухни быстро опустели и укатили восвояси. Бойцы Титова получили аж по три порции ядреной шрапнельной перловки, и, чтобы не скрутило животы, часть каши отложили до вечера. Правда, позже выяснилось, что «лишние» порции предназначались запаздывающим уголовникам, но, как выразился Гвишиани, «кто успэл, тот и сэл».

– «Съел», а не «сел», товарищ старший лейтенант, – поправили его. – Сели-то они гораздо раньше нас…

Эта случайная и весьма сомнительная шутка очень развеселила сытых штрафников. В окопах стоял громовой хохот, который наверняка было слышно и немцам. Наверное, он мог бы даже их спугнуть и убедить сдать высоту без боя, но не убедил, к сожалению.

Повеселел даже Белоконь, решив, что все, в конце концов, не так уж плохо. Будучи взводным он найдет возможность быстро отличиться, а может быть, даже воротиться в свою часть, то есть к Чистякову… Да какой там, к черту, Чистяков! Вернуться к Рите!.. Вернуться и защитить ее от все и вся.

Видя такую радость и боевой задор, особисты повременили с выдачей оружия. Но страсти быстро улеглись, и рота организовалась в очереди повзводно. Выдаваемое под роспись личное оружие по большей части досталось штрафникам в наследство от полегшего батальона. Добрую половину бойцов вооружили автоматами с вместительным круглым магазином, «папашами» – ППШ и ППД. А в отдельной очереди даже гранатами в ассортименте. Кому не досталось гранат, получили саперные лопаты – орудия страшной разрушительной и посредственной созидательной силы. В умелых руках, конечно. Небольшой группе случайных везунчиков достались трофейные «шмайссеры». Многим штрафникам уже доводилось ими пользоваться – все знали, что это чрезвычайно удобные и надежные машинки. Остальные получили заурядные винтовки Мосина – точно такую же Белоконь целый год таскал на плече, избавившись от нее при известных обстоятельствах.

То, что автоматического оружия не хватит на всех, было понятно сразу – его всегда было мало. В этот раз Белоконь подсуетился заранее и первым погнал свой взвод к ведавшим «папашами» энкавэдэшникам. По сержантской привычке он организовывал подчиненных энергичными пинками и затрещинами. Только когда его сотня была выстроена в длинную очередь внутри окопа, Белоконь с ужасом понял, что он сейчас гонял не рядовых разгильдяев, а видавших виды военных, в том числе кадровых офицеров.

Но почему эти люди терпели тычки взводного, будто запуганные новобранцы? Потому что они уже стали штрафниками. Внутренне. Их сломал Особый отдел, довел до готовности котел оврага, а в безоружном марш-броске суховеи выветрили из их голов последние иллюзии. Они были готовы повиноваться и умирать, жертвовать собой ради посмертной реабилитации или просто по приказу. Настоящие штрафники. Разве он сам сильно от них отличался?.. Белоконь не знал.

Пока происходили массовые действа с кашей и автоматами, особисты занимали позиции позади основной линии окопов. Они деловито устанавливали станки для пулеметов Максима, расчищали доставшиеся им траншеи, носили ящики с патронами. Сначала штрафники не замечали энкавэдэшников, но вскоре заприметили. И впали в мрачную задумчивость. Возможно, были и наивные оптимисты, рассудившие, что рота НКВД – явно не меньше роты – располагается здесь для посильного участия в штурме высоты.

Потом Гвишиани веско проговорил, глядя на особистские приготовления поверх насыпи:

– А вот и наша охрана, э!

И сплюнул.

Только после этого штрафники заметались и загомонили: заградительный отряд. Они еще никогда такого не видели. Сдерживающие панику и отступление силы НКВД располагались буквально в паре метров от основных позиций. Стало ясно, что во время атаки штрафников будут буквально гнать вперед – из окопов особистов подступы к высоте простреливались до самых фашистских огневых.

К середине дня прибыли первые машины с уголовниками. Их путь сюда был долгим – в отличие от людей Титова, которым до окаянной высоты было рукой подать. Сначала зеков везли железной дорогой, потом гнали в пешей колонне. Несмотря на охрану, половина будущих бойцов Красной Армии «потерялась» в пути – велика Россия, уже не найдешь. Штрафники с уголовным прошлым прибыли на фронт совершенно озверелые. Они проклинали войну, долгий путь и граждан начальников, открывающих огонь даже при малейшем подозрении в побеге.

Перед дальней дорогой зеки провели неделю в учебной части, где их готовили воевать в пехоте. Надеяться на бойцов, прошедших такую подготовку, не приходилось, и комбат Дерюгин приуныл. Вдобавок ко всему весь батальон уголовников – три роты – был немногим больше роты Титова.

Через час после прибытия зеков приехала машина с предназначенными им винтовками – ничего другого уголовникам не полагалось. На ней же привезли снаряды для пушек калибра семьдесят шесть миллиметров. Внезапно выяснилось, что позади заградотряда располагалась батарея в четыре орудия. Пока у замаскированных пушек не началось оживленное движение, штрафники их не заметили. А увидев, приуныли: огневая поддержка была плевой.

Суматошный день подошел к концу. В его завершение фрицы, до этого сидевшие тихо, устроили штрафникам небольшой минометный обстрел. Чтоб не забывали, где находятся. Особых разрушений не было. Пострадали два блиндажа с титовцами, кого-то убило у заградчиков да разнесло в клочья один из грузовиков, доставивших штрафной батальон с зеками.

* * *

Белоконь высчитывал число и никак не мог понять, был этот день вторым августа или уже третьим. От длительных переходов у него всегда изменялось ощущение времени. В конце концов он плюнул – это было совсем не важно. Он лежал в блиндаже, куда набилось еще полторы дюжины бойцов его взвода. Некоторые спали, остальные тихо переговаривались. Белоконь делал вид, что спит.

Он думал о своей жизни, о том, что для него теперь мир будет всегда поделен на несколько совершенно разных эпох. Первая из них – довоенная и самая продолжительная. Детство, юность, любимая работа, от которой он уже отвык и начал забывать. Любимая жена, которую он помнил всегда, но все меньше и меньше питал к ней эмоций, он помнил о ней скорее как о факте, о том, что она есть, есть дети, из Уфы приходят письма… Довоенные воспоминания съеживались, будто остров, затапливаемый половодьем. Потом война, вторая эпоха. Недолгая учеба, стрельба из пушки, переход с пушкой, снова гаубичный грохот, снова отступление… Это была изнурительная работа, но все же не та война, которую вела пехота или авиация. Приехали, зарылись, замаскировались, отстрелялись, уехали, снова едем, едем, едем. Да, вокруг трупы, но перед глазами – гаубица, тяжелая махина. Именно она палила по немецким укреплениям. Не люди, наводящие ее на цель, не люди, дающие ей разрушительные снаряды, не люди, ведущие ее к месту очередного сражения – через грязь до середины колес, через снег до груди, через раскаленные солнцем просторы. Воевала пушка. Она и еще три таких же – батарея, четыре тяжеловеса.

За год службы пушке и жизни для пушки Белоконь видел куда меньше крови, чем увидел бы в любых других войсках. Но служба при гаубице отупляла – совсем иначе, чем отупляла бы пехотная мясорубка, если выживать в ней из атаки в атаку. От этого мрака он убегал в письма к Люсе, к своей единственной спасительнице – ниточке в жизнь, которую он считал настоящей.

А потом пушка исчезла из его жизни – так быстро, что он еще не до конца опомнился. И пушка погибла. Туда ей и дорога. Правда, она, как тонущий крейсер, утащила с собой почти всю обслугу, которая могла бы и выплыть.

И вдруг началась, озарила все вокруг его третья эпоха – еще меньшая по времени, но такая огромная и бездонная… Рита, ночь, лес, озеро… Все, что было до этого, – лишь тусклый снимок, все, что будет потом, – несущественно.

Мир накренился, не выдержав этого счастья, – и рухнул.

Наступила новая, очередная эпоха. Особисты, вонь, овраг, солнце над головой и бесконечная пыльная дорога под ногами. И ведь это еще только начало. Грядущая атака на высоту сто двадцать три и восемь – еще одна эпоха в его расслоившемся мире. Но о ней лучше не думать. Сама придет.

Белоконь чувствовал, что изменился – причем изменился совершенно. Теперь, если бы ему предложили выбрать, в какую из эпох вернуться, он, не раздумывая, предпочел бы ночную рощу и озеро, отражающее лунный свет. И свою женщину-рысь. Раньше, еще на службе при гаубице, он часто думал о том, что больше никогда не вернется в довоенный Киев, никогда не будет любимой Люси и любимой работы. Все уже изменилось. И сам он сильно изменился. Прошлого не воротить.

Вдруг в его сердце закололо от ужаса и дыхание стало прерывистым от того, что он понял, что с эпохой, в которой они сошлись с Ритой, случилось уже то же самое. Для того чтобы они встретились – так близко и так ярко, – должны были совпасть миллионы условий. Этот мир были составлен не только из них двоих – в нем также был волшебный лес, тяжелая работа днем, ослепительная близость ночью, теплое озеро, звезды и даже помалкивающие за рекой немцы. И разводящий руками Чистяков – ведь каждый раз этот жест означал, что Белоконь может вернуться в санчасть еще на два дня.

Он вдруг понял, что для счастья нужны не только двое, но и мир вокруг, который их не тревожит. Не исчезает, а просто их не беспокоит и занимается своими делами. Так и случилось. Но и этому пришел конец. Может быть, даже если они и сойдутся снова – будут они, но не будет покоя и тишины. А может быть, изменятся и они.

Страх не отпускал. Сердце кололо и, как ему казалось, билось с перерывами, неритмично. Белоконь медленно встал и пробрался к выходу из блиндажа, осторожно переступая через штрафников.