Текст книги "Товарищ мэр (СИ)"

Автор книги: Руслан Муха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Стекло в соседней машине поползло вниз. Сначала я даже не понял, что увидел. На миг мне показалось, что в машине сидит Юля, только перекрасившаяся в блондинку: такие же большие губы, тонкий нос, густые Буренкины ресницы. Да они были практически близнецами. Но приглядевшись, все же заметил разницу: глаза были другие, лицо другой формы, а во взгляде читалась не свойственная Юле наивность и неуверенность.

– Ой, здравствуйте, Геннадий Петрович! – с наигранной детской непосредственностью обрадовалась она. – А вы случайно не знаете, почему Евгений Михайлович на звонки мои не отвечает? И сообщения не читает? Я как узнала про аварию, чуть не умерла! Вся извелась, а от него ни словечка, ни звоночка.

Гена лишь тяжело вздохнул, явно пытаясь сохранять спокойствие.

Я опустил окно со своей стороны.

– Добрый вечер, Анжелика, – вежливо, но отстранённо поздоровался я.

В глазах Анжелики тут же вспыхнула радость:

– Ой, Женечка, котик, вот ты где! Я так за тебя боялась! – Её голос был сладким до приторности, но при этом в нём слышались нотки обиды. – Почему котик не позвонил своей кисюше? Кисюша ведь очень скучала, плакала! Котик что? Заблокировал меня везде?

Я невольно поморщился. Ну и пошлятина. Даже неловко как-то стало, хотя вроде и слова предназначались Марочкину, а не мне. Может поэтому Марочкин и заблокировал ее?

– Анжелика, – твёрдым, холодным тоном обратился я к ней, – учитывая сложившиеся обстоятельства и скандал с разводом, вынужден быть с вами откровенным. В данный момент нам категорически не желательно встречаться.

Она замерла, растерянно округлила глаза:

– Котик, ты чего? Какие такие «вами»? Ты что своей кисюше…

Я не дал ей договорить, снова невольно поморщившись.

– Сейчас будет правильным, если вы на время уедете из города, – сказал я.

Она еще больше округлила глаза и явно хотела было возмутиться, но я, предвидя, что она скажет, ответил первым.

– Думаю, будет правильным, если вы уедете куда-нибудь на время отдохнуть, – деликатно предложил я. – До тех пор, пока скандал не уляжется.

Наивность в её глазах как ветром сдуло. Взгляд мгновенно прояснился, загоревшись знакомым хищным блеском.

– Отдохнуть? – переспросила она, и в голосе появились капризные, но при этом деловые нотки. – Ну, если только куда-нибудь на Мальдивы. Ни разу не была на Мальдивах…

Она обнажила неестественно белые зубы в сладкой, но абсолютно бездушной улыбке, похожей на оскал.

Я мысленно вздохнул. Ну что за порода баб такая вывелась в этом современном мире? Ничего святого, никаких тебе приличий или даже намёка на настоящие чувства – одни денежные единицы на уме. Хоть бы для приличия немного поупиралась, сделала вид, что её обидели… Ан нет, сразу переходит к торгу.

– Мальдивы, так Мальдивы, – кивнул я.

Она тут же просияла, словно ребёнку пообещали новую игрушку. Немного помешкав, спросила:

– Завтра вечером вылет, – влез в разговор Генка. – Пришлю тебе билеты утром курьером.

– Он инклюзив? – сместив с меня взгляд на Гену, деловито вскинул она брови.

– Инклюзив, инклюзив, – ответил он ей. – Давай уже, беги чемодан собирать. А то не успеешь.

– Ой, спасибо, Женечка. Ты такой щедрый. Звони, как соскучишься. Пока-пока, – и сказав это, она подняла окно, завела машину и мигом уехала.

Мы же, наконец, въехали на территорию поселка.

А уже на подъезде к дому за нами пристроился черный внедорожник. И это были не ребята Генки из охраны. Эту машину я сразу узнал по номерам.

– Надо же, – кивнул я Гене, глядя в зеркало заднего вида. – Как оперативно, однако.

– Ага, – усмехнулся он. – Явился, не запылился.

Глава 16

Мы въехали за ворота. Вовка несколько раз мигнул задними фарами, приглашая внедорожник Кобылянского последовать за нами. Охранник у шлагбаума, понимающе кивнув, пропустил чёрный автомобиль, который плотно пристроился за нашим «Москвичом».

Вова подогнал машину к парадному входу. Генка, на всякий случай положив руку на пистолет, поспешил выйти первым. Я же дождался, когда разъярённый Кобылянский, пыхтя и тряся щеками, вылезет из внедорожника, и тоже вышел из машины.

– Ну сучёныш! – заорал Кобылянский, надвигаясь на меня. – Ты совсем охренел? Сына моего решил похитить? Да я тебя урою! Своими руками задушу!

Ишь как взъерепенился. Отлично, значит, я правильно всё просчитал и задел самое больное место. Странно, но почему‑то так часто бывает: самого непутёвого ребёнка любят больше и опекают. Видимо, потому что жальче.

– Во‑первых, прекрати орать на всю округу, – твёрдо оборвал я его. – А во‑вторых, пройдёмте в мой кабинет. Разговор будем, разумеется, вести наедине.

Я развернулся и пошёл к дому, не оборачиваясь. Тяжёлые шаги и злобное пыхтение Кобылянского слышались позади.

В холле меня встретила обрадованная Галина Степановна, но, увидев перекошенное злобой лицо Кобылянского, отступила на шаг и резко побледнела.

– Галина Степановна, скоро подъедет Кристина Игоревна. Попросите её подождать, – спокойно сказал я, снимая пиджак.

После непринужденным жестом пригласил Кобылянского следовать за мной.

Я вошел в кабинет, придержал дверь, дожидаясь, когда Кобылянский, бросая на меня сердитые взгляды, проследует внутрь. Пока он грузно усаживался в кресло, я достал блокнот и телефон, положил их в центр стола, а после сел сам, сложив руки перед собой.

– Ну, Павел, давайте только без эмоций, – начал я, глядя ему прямо в глаза. – Ваш сын жив-здоров и находится в безопасности. Никто его не похищал. Но прежде чем мы перейдем к деталям, хочу кое-что вам показать.

Я взял со стола телефон, включил видео и повернул экран к Кобылянскому. На записи было чётко видно, как его сын передаёт кому-то кто за кадром небольшой пакетик с белым порошком. Кобылянского замер, его лицо из багрового стало землисто-серым.

Сначала на его лице появилось недоумение, будто он увидел нечто совершенно невозможное. Затем брови медленно поползли вверх, губы искривились в гримасе отрицания он отстранился от телефона, как от чего-то крайне мерзкого.

Но когда взгляд его скользнул с экрана на моё спокойное лицо, всё сменилось. Недоумение испарилось, уступив место ярости.

– Шантажировать меня вздумал? – зашипел он, вскакивая с места. Лицо его налилось кровью, а пальцы сжались в трясущиеся кулаки.

– Отнюдь, – холодно, с лёгкой небрежностью в голосе ответил я. – Шантажировать я тебя не собираюсь. Это видео – моё одолжение тебе. Так сказать, для ознакомления с реальным положением дел.

– Сын мой где? – зло спросил он, игнорируя мои слова.

– Ты присядь, успокойся, выдохни, – я указал взглядом на кресло. – А после уже поговорим.

– ГДЕ? МОЙ? СЫН⁈ – Кобылянский ударил кулаком по столешнице, и тяжёлый дубовый стол содрогнулся. Его лицо исказилось гримасой ярости, но при этом в глазах полыхала паника.

– Он в наркологии, – тихо, с нажимом ответил я. – В полнейшей безопасности. А теперь сядь и успокойся.

Кобылянский буквально рухнул в кресло, словно у него из-под ног выдернули опору. Всё напускное высокомерие и ярость разом покинули его, оставив на лице лишь усталость. Он провёл рукой по лицу, и когда заговорил снова, в его голосе не осталось и следа прежнего гнева, только недоумение.

– Зачем это всё?.. – тихо спросил он.

– Антон был моим другом, и он мне тоже не безразличен, – твёрдо ответил я. – Твои методы его «перевоспитания» – выгнать из дома, устроить на синекуру и надеяться, что он сам одумается, – как видишь, не работают. Они его толкают глубже на дно.

Я отодвинул телефон с видео. Кобылянский сердито поджал губы, отвел глаза. По морде видно, что хотел сказать что-то резкое, но сейчас он был не в том положении. Он довольно долго молчал. Было видно, как внутри него борются гордость, отцовские чувства и трезвый расчёт.

– То есть, – нехорошо усмехнулся Кобылянский, – ты мне, типа, одолжение сделал, и я должен теперь из великой благодарности начать плясать под твою дудку?

– Одолжение, да, можно сказать и так. Но не столько тебе, сколько Антону, – поправил я его. – Тут к гадалке не ходи, что бы с ним случилось дальше, если бы это всё продолжилось. Передоз, тюрьма, или бы встрял в разборки со своими барыгами. Ты и сам это понимаешь. А насчёт «плясать под дудку»… Нет. Мои предложения остаются прежними. Мы сотрудничаем, ищем компромиссы, работаем честно и по закону. То есть совместно трудимся на благо города.

– И откуда ты такой честный вдруг вылез? – уткнув взгляд в стол, спросил Кобылянский, хотя вопрос ответа явно не требовал.

– Телефон можешь забрать, – сказал я, протягивая ему устройство. – Эта видеозапись в единственном экземпляре, здесь можешь не переживать. Хочешь – избавься от телефона, хочешь – удали видео, а хочешь – оставь на память и пересматривай. Твое личное дело.

Кобылянский несколько секунд сверлил меня суровым взглядом, затем быстрым движением схватил телефон со стола и сунул во внутренний карман пиджака.

– Есть у меня для тебя ещё кое-что, – я медленно подвинул к нему по столу блокнот.

Кобылянский положил ладонь на блокнот, вопросительно вскинув брови:

– Что там?

– Это подарок от Антона городу, – пояснил я. – Имена, номера телефонов поставщиков, точки сбыта. Эта информация может помочь вычистить всех наркодельцов из города. И здесь, как ты понимаешь, наши с тобой интересы пересекаются.

Кобылянский нахмурился, непонимающе дернул головой.

– Даю тебе возможность сделать доброе дело и помочь избавиться городу от этой погани. А заодно и лишить Антона снова ступить на эту кривую дорожку. Я осведомлен, что с полицией у тебя контакт налажен. Действуй.

– Кто бы мог подумать, – он усмехнулся на одну сторону, покачал головой. – Вот тебе и дурачок, вот тебе и марионетка.

Он как-то нервно гоготнул и вдруг озадаченно уставился на меня. А подумав, сказал:

– Что ж, хорошо, от садика я откажусь. Будет тебе мой ответный подарок за твое одолжения. Я в должниках ходить не привык. Но ты там что-то говорил про компромиссы.

Я мысленно усмехнулся, но внешне же остался собран и холоден.

– Есть у нас в муниципальной собственности три объекта, которые подходят под твои запросы по площади и расположению. Но сразу предупреждаю, это действительно аварийные объекты, по сути, под снос.

Кобылянский едва заметно скривился. Какое-то время сидел, явно пытаясь найти компромисс между жадностью и обстоятельствами, а затем, нахмурившись, нехотя кивнул.

– Ладно. Показывай свои развалины.

Я же взял айфонку, набрал Гену.

Тот мгновенно взял трубку и, плохо скрывая тревогу в голосе, протараторил:

– Чё там? Всё нормально? Подняться?

– Кристина Игоревна уже приехала? – проигнорировал я его вопрос.

– Да, вот только что зашла.

– Пусть возьмёт папку с объектами, которые мы сегодня готовили, и поднимется ко мне в кабинет.

Через минуту со стороны лестницы послышался уверенный ритмичный цокот каблучков, а затем в дверь деликатно, но при этом твердо постучали.

– Войдите, – сказал я.

Кристина вошла в кабинет, бросила короткий, оценивающий, заинтересованный взгляд на Кобылянского, а затем мы встретились глазами. В уголках её губ читалась сдержанная улыбка.

– Добрый вечер, – её голос был ровным и собранным, как всегда. Она протянула мне папку и осторожно встала позади моего кресла, замерев в ожидающей позе.

Я открыл папку и разложил перед Кобылянским фотографии и технические заключения.

– Если готов вкладываться, – сказал я, – будем работать. Условия прозрачные: конкурс, официальные торги, реальные инвестиции в город. Никаких откатов. Ты получаешь землю под бизнес, город же новые рабочие места и налоги.

Кобылянский нехорошо усмехнулся, неодобрительно покачал головой, но документы все же подвинул к себе.

Затем он начал задавать вопросы по техническим моментам, и ему сдержанно отвечала Кристина.

Наконец, спустя четверть часа, Кобылянский выбрал два комплекта документов.

– Эти возьму, покажу своим специалистам. Что-нибудь выберем. Но вот насчет торгов…

– Думаешь, кто-то еще в городе вдруг пожелает тебя перебить? – уловил я его мысль.

– Нет, не думаю, что кто-то осмелится, – усмехнулся Кобылянский, затем скользнул взглядом по Кристине. – Есть еще пара вопросов. Только наедине.

Кристине дополнительных намёков не потребовалось. Она вопросительно взглянула на меня, я едва заметно кивнул.

– Подожду в холле, – сказала она, её голос был ровным, но во взгляде, скользнувшем по Кобылянскому, читалась лёгкая насмешка.

Когда дверь за ней закрылась, Кобылянский откинулся в кресле.

– Недооценили тебя там сверху, когда назначали. Ох, недооценили, – он растянул рот в кривой ухмылке. – Ты, конечно, как я погляжу, парень хитрый и толковый. И рвение твое похвально. Но! – он оборвал себя на полуслове, многозначительно вскинул брови и на какое-то время замолчал.

– Хорошо, Евгений, – резко перешел на деловой тон Кобылянский. – Допустим, я согласен на твои правила. Но что ты собираешься делать с теми, кто не захочет играть по-твоему? – Он пристально посмотрел на меня, и в его взгляде читалась не угроза, а скорее предостережение. – Тут надо понимать, Евгений, что мир устроен изначально не так, как тебе хочется. Одного юношеского максимализма и желания справедливости недостаточно. Эта система давным-давно устоялась, и нужно понимать, она тебя сломает быстрее, чем ты её. Может, лучше не стоит и сопротивляться? Себе дороже, Женя. Это я тебе не как бизнесмен говорю. Считай, что это мой отеческий совет.

– За непрошеный совет спасибо не говорят, но спасибо, – сдержанно кивнул я.

Конечно же, отвечать ему не было смысла. Если б большевики так рассуждали, как Кобылянский, народ бы до сих пор «Боже, царя храни» пел. И я был уверен: вся система держится лишь на том, что все верят, будто её не сломать. Их братия уверена, что всё решают деньги. Потому воруют, обманывают, копят, даже не особо соображая, для чего. То ли жадность, то ли комплексы какие…

Понятное дело, что капиталистическое мышление подразумевает: деньги равно власть. Вот только зря они забывают, что государство-то у нас нынче социальное. Да, это не коммунизм. И сейчас индивидуализм больше в почете. Но и коллективизм никуда не делся.

Потому и выходит: настоящая власть – это народ. И закон, между прочим, тоже имеет вес. Пусть пока что и то, и другое словно бы задвинуто в дальний угол. Но именно на это и нужно опираться. На народ и на закон. Это мое главное оружие.

– Ты мне так и не сказал, где Антон, – прервал мои размышления Кобылянский, а затем, явно выказывая недовольство добавил: – и что там у тебя за методы, которые так отличаются от моих?

– Антон в безопасном месте, – твёрдо ответил я. – Учитывая как ты реагируешь, думаю, будет безопаснее тебе не знать. Но не переживай, через месяц, максимум через два твой сын вернется в целости и сохранности новым человеком.

– Где он? – настойчивее повторил он. – Я должен знать.

– Что ж, – я положил руки на стол. – Хорошо. Отвечу. Он в соседнем городе, в государственной наркологии. Работает санитаром, но поступил как пациент. То есть возможности уйти у него не будет. И не советую его посещать в ближайший месяц. Я уверен, Антон начнет плакаться, тебе снова станет его слишком жалко, и ты сорвёшь весь процесс.

Кобылянский нахмурился, качнул головой, уткнул взгляд куда-то под стол, вцепившись обеими руками в подлокотники кресла.

– Нет, не сорву, – решительно сказал он. – Главное, чтобы помогло.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Кобылянский продолжал смотреть в одну точку, его пальцы всё ещё впивались в подлокотники, а затем он их резко отпустил и взглянул на меня.

– Если честно, Женя, важнее детей для меня в этой жизни ничего нет. – Он сгорбился, внезапно показавшись намного старше. – И я бы все свои деньги отдал, чтобы Антон стал нормальным.

А затем он грузно поднялся с места, бросил на меня рассеянный, чем-то озадаченный взгляд, протянул руку, явно решив попрощаться:

– Ладно, давай, как определимся с участком, свяжемся.

Короткое рукопожатие, и Кобылянский, сложив руки за спину, так и не распрямившись, по-стариковски зашаркал прочь.

Я решил его проводить и вышел следом.

Внизу Кобылянского, как послушный пёс, ждал его телохранитель: массивный, неподвижный, с пустым взглядом. Кобылянский вышел молча, не оборачиваясь, и тяжело опустился на заднее сиденье чёрного внедорожника.

В холле сидели Кристина, Гена и Вова, и как только во дворе раздался рокот двигателя внедорожника, вся эта троица вопросительно уставилась на меня.

Я сдержанно улыбнулся:

– Всё получилось.

– Ух ты ж, Женек! – радостно и не скрывая восхищения, воскликнул Генка. – Ну ты конечно даёшь! Это ж надо как провернул!

Лицо Вовки тоже просияло от радости. Кристина же сдержанно и одобрительно улыбнулась, а после спросила:

– Теперь займёмся подготовкой к завтрашнему совещанию?

Но в этот миг появилась Галина Степановна и сердобольно воскликнула:

– Ох, батюшки! Неужели снова за работу? А я там ужин приготовила, котлетки ещё тёпленькие… Подождёт ваша работа, давайте все за стол, сейчас быстренько накроем… – и уже на ходу, деловито поправляя фартук, она засеменила обратно в сторону кухни, бросив через плечо: – Вовочка, родненький, пойдем, поможешь мне!

Вова развёл руками, мол, что поделаешь, спорить тут бесполезно. И с покорным видом поплёлся за Галиной Степановной на кухню.

Генка, наблюдая эту сцену, усмехнулся:

– Ну, раз такие дела, грех не отпраздновать, – он вопросительно взглянул на меня. – Если Женек, конечно, не против.

Я усмехнулся и кивнул. Генка тут же торопливо затопал прочь, явно направляясь за чем-то что крепче чая.

Я встретился взглядом с Кристиной. Она всё ещё сжимала папку с документами, но на её лице уже не было деловой напряжённости.

– Кажется, – сказал я, глядя на неё, – работу действительно придется ненадолго отложить.

Кристина улыбнулась.

– Согласна, – сказала она. – Иногда действительно нужно просто ужинать. Особенно после такого дня.

В её взгляде вдруг появилось то, чего я прежде не видел. Это уже был не деловой взгляд подчинённой. Она смотрела с неподдельным интересом, едва заметно улыбалась. Кажется, лед тронулся.

Генка ввалился в комнату с пузатой бутылью коньяка, неся ее как трофей. Мы двинулись в столовую, откуда тянуло аппетитным духом котлет и солений.

У Галины разумеется снова пир горой.

На столе дымились котлеты с золотистой корочкой, исходило паром воздушное пюре, в хрустальных вазочках красовались соленья: огурцы, помидорки, грибочки. Рядом скромно притулилась селёдка под шубой. Пахло так, что желудок сам подтягивался к горлу.

– Ну, Галина Степановна! – весело воскликнул Генка. – Под такое действительно грех не выпить!

– Садитесь уже! – весело скомандовала Галина.

Уговаривать нас было не нужно, мы заняли места.

Генка принялся разливать коньяк по стопкам. Мы с Кристиной вежливо отказались. Она с лёгкой улыбкой покачала головой, я просто прикрыл ладонью рюмку. Вовка же вопросительно взглянул на меня, безмолвно спрашивая разрешения. Я едва заметно кивнул.

– Только по одной, – по-отечески предупредил Генка, ставя перед Вовой стопку. – Завтра за руль.

Я окинул взглядом собравшихся. Генка и Галина Степановна… Фактически, половина тех, кто фигурировал в завещании. А значит, неплохо бы снова поднять этот вопрос и заодно прощупать Галину Степановну. Хотя её я меньше всех подозревал. Но по законам детективного жанра, убийцей зачастую оказывается тот, кого меньше всего подозревали. Ну и заодно проверить Кристину и Вову на вшивость и выяснить, не сливают ли они информацию кому-то ещё.

– Кстати, – обратился я к Гене, отламывая кусочек хлеба. – Что там по поводу моего завещания? Надо ведь пригласить нотариуса и переписать его.

Глава 17

Генка тяжело вздохнул, отставив свою стопку:

– Ну, ты опять это? Я думал, ты не всерьёз.

– Очень даже всерьёз, – строго сказал я, перевёл взгляд на Галину: – Галина Степановна, а вы знали, что были в моём предыдущем завещании?

Галина встревоженно взглянула на меня, её добрые глаза расширились от неподдельного испуга.

– Ох, Евгеша! – в ужасе произнесла она. – Зачем это вы? Мне ничего не надо! Да и куда годится вообще о таком думать? Я старая уже, и уж точно мне на тот свет первой собираться… – Она замолчала, судорожно сжав салфетку.

Нет, конечно, Галя не знала. Так сыграть невозможно.

– Не переживайте вы так, – сказал я ей. – Я решил переписать завещание. Хочу пожертвовать все свои деньги в фонд помощи сиротам.

Генка неодобрительно покачал головой, тяжело вздохнул, налил себе коньяка и залпом опрокинул стопку. Вовка странно как-то дёрнулся, помрачнел, а наткнувшись на мой изучающий взгляд, резко опустил голову и уткнулся взглядом в тарелку. Очень интересно, с чего бы ему вдруг так напрягаться, если его никаким боком в завещании нет?

В столовой повисла тяжёлая, звенящая тишина. Первой заговорила Галина Степановна:

– Это доброе дело, Евгеша. Там, наверху, вам зачтётся. Я тоже с каждой зарплаты пусть немного, но перевожу в фонд помощи больным деткам. А это вы большое дело сделаете. Только зачем в таком молодом возрасте о смерти думать? Да и вообще ни к ночи такие разговоры…

Её слова прозвучали как попытка сгладить напряжение, но они только подчеркнули его. Я продолжал сверлить Вову пристальным взглядом. И ему, кажется, от этого стало совсем неловко. Он сидел, сгорбившись и нервно ковырял вилкой пюре.

– Вова, что-то случилось? – спросил я прямо. – Не по душе тебе моё решение? Или есть что сказать?

Он едва заметно вздрогнул. Кинул на меня быстрый, скользящий взгляд исподлобья.

– Да не, Жень Михалыч, – натужно и сипло протянул он. – Просто что-то голова резко заболела. С непривычки, видимо… не стоило мне пить. Если вы не против, могу я идти?

Я выдержал паузу, изучая его. Он сидел, продолжая сутулиться, пальцы сжимали вилку так, что костяшки побелели.

– Иди, конечно, – медленно кивнул я. – Выспись.

Вова резко отодвинул стул, который с противным, визгливым скрипом отъехал назад по полу. Вскочил и, не глядя ни на кого, быстро удалился из столовой.

В наступившей тишине Генка фыркнул:

– Ох и молодежь слабая нынче пошла. От одной рюмки валит.

Я посмотрел на Генку, видимо он ничего странного не заметил.

– Что ж, – сказал я, нарушая тягостное молчание. – Кажется, ужин подошёл к концу. Спасибо, Галина Степановна, было очень вкусно. А теперь стоит заняться работой.

Я взглянул на Кристину, и она коротко кивнула. Все медленно поднялись из-за стола. Галина Степановна, вздыхая, принялась собирать посуду.

Я же решил, что неплохо бы задать пару вопросов Гене, пока тот не уехал домой.

Мы с Кристиной и Геной вернулись в холл. Генка начал что-то нажимать в телефоне и уже явно хотел попрощаться, но я его остановил:

– Геннадий, задержись на минутку, – сказал я, когда тот направился к выходу. – Хочу кое-что уточнить по поводу одного дела.

Генка обернулся и с готовностью кивнул:

– Да, конечно, Женёк. Чё за дело?

Я взглянул на Кристину, которая уже взяла в руки папку:

– Подожди, пожалуйста, меня в кабинете. Я скоро.

Она коротко кивнула и без лишних вопросов направилась в сторону лестницы.

– Что-то серьёзное? – вскинул Генка брови. – Я там Сашку вызвал, чтобы тот меня домой отвёз. Но если надолго, могу отменить.

– Нет, много времени не займёт, – сказал я, кивнул в сторону входной двери. – Идём на улицу, проведу тебя.

Генка озадаченно кивнул, и мы вышли в вечернюю, ночную прохладу.

– Ген, ты Вову как давно знаешь? – спросил я.

– Дык, он у тебя водителем уже третий год, – ответил Гена, а затем нахмурился и с подозрительностью уставился на меня: – А что?

– Да как-то подозрительно он себя на ужине вел, когда я заявил, что наследство оставлю сиротам.

– Ну, знаешь, мне эта идея тоже не нравится, и я тебе уже говорил. Но дело твое, конечно. А ты куда по поводу Вовчика клонишь? Думаешь, это он тебе тормоза повредил, что ли?

Вопрос повис в прохладном ночном воздухе.

– А мог? – спросил я.

Генка нахмурился, какое-то время молчал, затем покачал головой.

– Да ну на хрена ему это? К тому же я что, по-твоему, тебе кого попало с улицы приставил? Я всех своих новеньких по базе проверяю. А Вовчик у нас уже пять лет. Сначала чоповцем, теперь твоим водителем. Человек проверенный, ни в чем таком ни разу не замечен.

Я продолжал задумчиво смотреть на Генку, затем спросил:

– Расскажи о нём что знаешь.

Генка тяжело вздохнул, почесал висок.

– Да что рассказывать-то? Вовка наш, местный, из Жданогорска. Мать его всю жизнь воспитателем в детском саду проработала. Отца он не знает. Мать воспитывала одна. В шестой, кстати, школе учился, в той же, что и ты, только на два года помладше он будет. Учился, между прочим, хорошо. Почти отличник. И спортом серьёзно занимался – греко-римской борьбой. Чемпион области среди юниоров был. Потом армия, в десантуру попал. Отслужил, в политех поступил. На втором курсе бросил. Мать у него тогда заболела и от рака умерла. Вот тогда он ко мне и пришёл, устраиваться.

– Почти отличник, политех… – задумчиво вскинул я брови. Как-то не сходилось это с образом простоватого, вечно ухмыляющегося Вовы-водилы.

Ну а с другой стороны, учитывая как сложилась жизнь Вовки, его могло задеть и что-то другое. Например, банальная зависть о того, что когда-то я подумывал оставить наследство Галине, а его в завещании нет. Нужно как-нибудь попытаться его разговорить.

Тем временем к воротам подъехала машина.

– О, это за мной, – Гена протянул мне руку на прощание. – Ты бы себя не накручивал. А то так, смотри, скоро всех вокруг подозревать начнёшь. Ребята Корнилыча занимаются. И Вовчика тоже проверят, уж не переживай.

Я кивнул, не глядя, пожал его тяжёлую, твёрдую ладонь. Генка, слегка пошатываясь, скрылся в темноте открывшихся ворот.

Я какое-то время постоял, втягивая полной грудью ночной воздух. Потом развернулся и вернулся в дом.

Я вошёл в кабинет. Кристина уже разложила бумаги на столе. При моём появлении она не сразу оторвалась от документов, лишь на миг встретилась со мной быстрым, оценивающим взглядом, а после снова уткнулась в бумаги.

Весь вечер мы разбирали вопросы, вынесенные на завтрашнее совещание. Особое внимание привлекли предстоящие ремонтные работы на центральной улице. Меня это зацепило: сегодня я дважды там проезжал. Дорога идеальная. Ни ям, ни просадок, покрытие ровное, без намёка на дефекты. Так, какого, тогда получается хрена?

Кристина, уже понявшая мой подход к делу, без лишних церемоний объяснила суть очередной воровской схемы.

– Асфальт у нас принято менять чуть ли не каждые три года, – сказала она, не отрываясь от бумаг.

Оказалось, механизм отработан до мелочей: комиссия «обнаруживает» микротрещины и «предпосылки к разрушению», получает областной бюджет, а подрядчиком неизменно становится фирма‑однодневка, связанная с супругом Лядовой. Дальше рутина: старый асфальт слегка срезают и накрывают тонким новым слоем.

– Это даже не схема, Евгений Михайлович, – произнесла Кристина, глядя на меня поверх очков. – Это областная традиция. Все муниципалитеты в области этим занимаются. – Кристина поджала губы, многозначительно посмотрела, а после добавила: – И еще, по традиции, принято делиться с губернатором.

В её голосе не звучало ни возмущения, ни цинизма – обычная констатация факта.

Я нехорошо усмехнулся. Ах, вот оно что. Значит, барин собирает дань с уездов.

И вот теперь, слушая её, я видел карту будущего поля боя. Детский сад был только первым выстрелом. Дорога уже новый фронт, куда более крупный. Целая система, уходящая наверх. И противник здесь уже куда более крупная рыба. Точнее, та самая голова, с которой всё и гниет.

Я откинулся в кресле, глядя на Кристину. Она закончила объяснять, снова склонилась над бумагами; свет лампы делал её волосы похожими на пламя. В её взгляде читалось неподдельное любопытство. Она явно гадала, как я собираюсь выкручиваться в этот раз.

Ну нет. Если она решила, что меня напугает какой‑то обворовавшийся Князев, считающий себя неуязвимым за губернаторским креслом…

– Спасибо, – тихо сказал я. – Значит, завтра начинаем с дороги. Будем ломать традиции.

Она взглянула на меня, и в уголках её глаз дрогнула тень улыбки.

– Попытки сломать традиции могут обернуться против вас же, Евгений Михайлович, – так же тихо ответила она. – Вы же понимаете, что придётся тягаться с самим Князевым? И в его власти снять вас с должности по щелчку пальцев.

– Значит, – задумчиво глядя на папки, ответил я, – придётся ломать и традиции, и пальцы.

Кристина едва заметно приподняла бровь. В её взгляде мелькнуло живое, острое любопытство. Она на секунду задержала на мне взгляд, будто заново оценивая, а затем, не проронив больше ни слова, снова склонилась к документам. Но теперь её плечи были развёрнуты чуть увереннее, движения стали немного быстрее и решительнее, взгляды куда более заинтересованные и где-то даже кокетливые.

Вскоре мы закончили с подготовкой, и Кристина уехала домой. Я еще какое-то время сидел в кабинете, а затем вспомнил про флешки в сейфе и решил их просмотреть.

Я достал флэшки из сейфа, включил ноутбук. Вставил первую фиолетовую флешку в разъем. На экране возник прямоугольник с требованием ввести ключ. В строке для пароля мигало: «Детское прозвище». Очевидно, это подсказка от Марочкина-старшего младшему.

Я попытаясь вытянуть из памяти Марочкина хоть что-то. Но в голове как назло пустота.

Я попробовал несколько вариантов, которые казались логичными: «Женька», «Женек», «Евгеша». Потом более универсальные: «Сынок», «Сына». Ничего. Прямоугольник с паролем лишь безнадёжно мигал. Флешка надежно охраняла свою тайну.

Надо завтра у Галины спросить, она наверняка должна знать, как Михаил называл в детстве сына. Или, в крайнем случае, можно позвонить матери Марочкина и спросить у нее.

С досадой выдернув фиолетовую, я взял вторую металлическую. На экране снова возник запрос, но здесь строка для пароля была пустой. Никаких подсказок. Лишь холодное требование ввести ключ.

И вновь пароли, и вновь загадки. Что ж, и их мы тоже непременно разгадаем.

Затем я отправился спать. Утром вновь проснулся на рассвете и отправился вниз к бассейну. Здесь неожиданно встретил Вовчика, он тренировался на тренажёре, подтягивая тяжёлый блок к груди. Грудь и плечи блестели от пота, мышцы напряжённо играли под кожей под ритмичный скрежет железа.

Увидев меня, он на мгновение сбился с ритма, а затем широко улыбнулся.

– О! Доброе утро, Жень Михалыч! – весело приветствовал он, но голос прозвучал немного натужно. – Тоже решили физической формой заняться? Это правильно! В здоровом теле, здоровый дух.

– Ты сам как себя чувствуешь? – пристально уставился я на него.

– Да уже получше, спасибо, – благодарно кивнул Вова, вытирая лицо полотенцем. – Видать, давление подскочило. Я ж это, метеозависимый. Видать, опять какие-то магнитные бури. Короче, мне вообще пить не желательно. Но иногда ж хочется. – Он неловко ухмыльнулся.