Текст книги "Товарищ мэр (СИ)"

Автор книги: Руслан Муха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14

Повисла гробовая тишина. Сначала все трое недоуменно переглянулись. Ермаченко снисходительно усмехнулась.

По всей видимости, эта троица решила, что на Марочкина нашла какая-то блажь, и он это, в общем-то, не всерьёз.

– Евгений Михайлович, – в голосе Маловичко слышались снисходительные нотки, она растянула губы в елейной улыбке, – этот вопрос ведь уже давно решён. Зачем ворошить прошлое?

Остальные двое, явно поддерживая зама по хозяйству, тоже снисходительно заулыбались, глядя на меня как на несмышлёного дитяти, который вдруг решил учить жизни взрослых.

Ну что ж, я к этому был готов. Ещё вчера Кристина сообщила, что фактическая независимая экспертиза проведена, и документы будут к утру. Для официальной проверки потребовался бы месяц. Слишком много бюрократических проволочек.

С невозмутимым видом я открыл папку. Передо мной лежали два заключения: одно настоящее, которое мы провели неофициально, и второе официальное, но по сути липовое и абсолютно лживое.

– Итак, – начал я, обведя троицу холодным взглядом, затем принялся читать документ вслух: – Экспертное заключение о техническом состоянии… Так-с. Здание муниципального бюджетного дошкольного образовательного учреждения «Колосок». Адрес объекта: город Жданогорск, улица Ленина, дом сорок два. – Я поднял на них глаза, какое-то время исподлобья буровя взглядом Гринько, а после продолжил: – Фундамент: неравномерная просадка, трещины шириной до восьми миллиметров, локальные вывалы кладки. Ох, мама! Как оно ещё только не рухнуло? – наигранно ужаснулся я, ясно давая понять, что это сарказм.

Помолчал, глядя на замов. Маловичко нервно заёрзала на стуле, покосилась на Гринько. Тот сохранял маску равнодушия, но его правая рука непроизвольно сжала подлокотник кресла.

– Продолжаем. Несущие стены: сквозные трещины в кирпичной кладке, отклонение от вертикали на сто двадцать миллиметров. – Я вскинул брови. – Перекрытия: прогибы железобетонных плит до одной сотой пролёта, коррозия арматуры, отслоение защитного слоя бетона. Такое, конечно, никуда не годится. Кровля: частичное обрушение стропильной системы, протечки на семьдесят процентов площади. – Я снова взглянул на них и воскликнул: – Это что ж получается? Выходит, там вообще крыши нет! Бедные, конечно, дети. И последнее, просто гвоздь программы: инженерные системы. И здесь – просто полный комплект. Аварийное состояние электропроводки! Утечка в системе отопления! Отсутствие вентиляции! Непонятно, зачем родители так возмущаются? Кто в своём уме отведёт в такое здание родную кровиночку? Ну не сумасшедшие ли?

Я снова обвёл замов испепеляющим взглядом и холодно добавил:

– Это официальная экспертиза, которая признала здание аварийным.

– Всё верно, здание действительно аварийное, – даже глазом не моргнув, уверенно заявила Ермаченко.

Я усмехнулся, перевернул заключение так, чтобы видели все.

– А теперь смотрим, чьи подписи здесь стоят. Инициатор проверки: Ермаченко. Заключение профильного заместителя: Маловичко. И что тут у нас ещё? – я вытащил ещё один документ. – Постановление о выставлении на торги – Гринько.

– Всё правильно, Евгений Михайлович, – затараторила Маловичко. – Процедура выполнена без нарушений, все как полагается, все подписи на месте. В том числе и Тарасова.

Я кивнул и достал второе заключение. Наше. Молча положил его на стол поверх постановления о торгах.

Вся троица склонилась над листком. Первым поменялся в лице Гринько, бросив на меня короткий, но обеспокоенный взгляд. Я не дал им дочитать, забрав документ.

– А это уже моя личная независимая экспертиза, – отчеканил я. – И она установила, что эксплуатация детского сада возможна без ограничений. Дефекты носят исключительно косметический характер и не влияют на несущую способность. Никаких ужасов с провалившейся крышей или неисправной проводкой не имеется.

Я замолчал. Замы застыли.

Я же наблюдал, как маски равнодушия и снисходительности разом сползли с их лиц, обнажив напряжённую настороженность. Воздух в кабинете застыл, густой и недвижимый.

Первой не выдержала Маловичко, истерично хохотнув:

– Это какая-то шутка?

– Вам смешно? – я вперил в неё суровый, бескомпромиссный взгляд.

Маловичко нервно провела рукой по горлу, её взгляд метнулся к Гринько, ища поддержки.

– Евгений Михайлович, – деликатно обратился Гринько и, слегка понизив голос, добавил: – Вы сейчас серьёзно? Вы действительно не знаете… – он почти перешёл на шёпот, растянул рот в мерзкой улыбке, – как у нас здесь всё устроено?

Я холодно улыбнулся. Ну и жук, намекать он мне тут вздумал.

– В том-то и дело, Эдуард Максимович, что очень даже знаю и понимаю.

– И? Что вы хотите? – Маловичко подалась вперёд, в глазах мелькнула надежда и где-то даже облегчение.

Ну, разумеется, её блондинистую голову посетила та же мысль, что и Кобылянского: будто я возмущён тем, что со мной никто не поделился.

– Хочу, чтобы наша администрация работала честно и не нарушала закон, – я широко улыбнулся, откинулся на спинку кресла, с удовольствием наблюдая, как все трое меняются в лицах. Как рушится их привычный порядок.

Гринько вдруг изобразил оскорбление и возмутился:

– Ну знаете, Евгений Михайлович, если вы хотите нас в чём-то обвинить!.. – он вскочил с места с крайне оскорблённым видом.

Ну и артист, конечно. А Гринько тем временем продолжал возмущаться:

– Если вы не в курсе, мы люди подневольные и подчинялись вашему предшественнику. Игнат Макарович имел договорённости по этому зданию, и это его инициатива…

– Сядь и угомонись, – резко велел я.

Гринько едва не поперхнулся словами, даже рот приоткрыл растерянно.

– Знаю, что схема принадлежит Хабарову, – спокойно продолжил я, а Гринько медленно опустился на место. – Но не надо мне заливать, что вы никаким образом к этому не причастны и что вас, бедных-несчастных, заставил Хабаров. Уверен, свою выгоду вы со всего этого тоже поимели.

Ермаченко, до этого хранившая ледяное молчание, вдруг заговорила. Её голос был тихим, но каждое слово она чеканила:

– И что вы собираетесь делать с этой экспертизой, Евгений Михайлович? Говорите прямо. Вы собираетесь направить её в прокуратуру? – в её глазах читался открытый вызов.

В глазах Маловичко тут же вспыхнул страх. Гринько поджал губы и бросил недовольный взгляд в сторону Ермаченко. А мне в какой-то миг показалось, что она мне даже где-то подыгрывает.

– По-хорошему, стоило бы, – медленно протянул я.

– Сделаете это, и встанет весь аппарат, – Гринько вдруг взял себя в руки и теперь говорил уверенно и спокойно. – Начнутся проверки, многие начнут увольняться из страха, что их могут привлечь. Некоторые и вовсе быстро испарятся из страны.

Я холодно улыбнулся.

– Что ж, – резко перешёл я к деловому тону, – раз мы с вами здесь говорим откровенно, то и я скажу как есть. Детский сад мы не продаём. И он продолжит работать в прежнем режиме. Но!.. – я многозначительно вскинул указательный палец. – Зданию требуется косметический ремонт, как я уже упомянул.

Маловичко и Гринько переглянулись, а слово взяла Ермаченко:

– Бюджет уже распределён. У нас нет на это денег.

– Нет в бюджете, значит, сделайте за свой счёт. Уверен, откат вы получили за это дельце хороший.

У всех троих на лицах вспыхнуло такое возмущение, будто я им предложил пройтись маршем голышом по площади.

– Евгений Михайлович, я, конечно, всё понимаю, – возмущённо, по нарастающей, как сирена оповещения воздушной тревоги, начала вопить Маловичко, – но! Вы вообще знаете, какие это деньги⁈ Это не меньше пяти миллионов! Где мы, по-вашему, их должны взять⁈

– Отставить вопли, – строго велел я и поморщился. От её крика аж в ушах зазвенело.

– Евгений Михайлович, – осторожно начал Гринько, – если вы думаете, что мы от Павла Кобылянского много получили, то это совсем не так. К тому же, учитывая, что сделка не состоится… Уверен, он потребует свои деньги обратно. А ещё… – он сделал театральную паузу, – у нас могут начаться серьёзные проблемы. Особенно у вас. – Последнюю фразу он произнёс с особым удовольствием.

Да и Маловичко тут же успокоилась и стала веселее от этой идеи.

– Мне не интересно, сколько вы и за что получили до того, как меня назначили, – категорично сказал я. – Но это ваша ошибка, и вам за неё расплачиваться. Собирайте консилиум, привлекайте того же Тарасова или кто ещё участвовал в этой афере, выясняйте, кто сколько наворовал, и скидывайтесь. Но через месяц сад должен быть с ремонтом и работать в прежнем режиме. А с Кобылянским я уж как-нибудь сам разберусь.

И снова удивление. Та же Маловичко и вовсе впала в ступор. Зато Ермаченко странно усмехалась. То ли что-то задумала, то ли её эта ситуация откровенно веселила.

– Но ведь есть процедура, нужно создать фонд, составить смету… – начала что-то мямлить Маловичко.

– Вот и отлично, – перебил я её. – Значит, работы у вас немало, так что не смею отвлекать. Всем спасибо, все свободны.

Замы какое-то время мешкали, явно пребывая в шоке, а затем молча и нерешительно поднялись. Гринько покраснел, внутри он явно весь кипел от возмущения и моей наглости. Он, как-то странно скукожившись, первым направился к выходу, стараясь не смотреть в мою сторону. Маловичко, всё ещё не пришедшая в себя, неуверенно последовала за ним, пошатываясь на высоких каблуках.

Последней зашагала прочь Ермаченко. У самой двери она обернулась, и на её губах промелькнула странная, почти одобрительная улыбка. Кивнула мне коротко и чётко, будто говоря: «Наконец-то». Затем бесшумно вышла, прикрыв за собой дверь.

Что ж, первый удар я нанёс. Шороху я им навёл знатного, тут сомневаться не стоит. Ткнул палкой, так сказать, в змеиное гнездо. И теперь оставалось только ждать, что они предпримут.

Возможно, как намекнул Гринько, структура управления действительно может посыпаться, и крысы побегут с корабля. Но в таком случае – туда им и дорога. А если они действительно держатся за свои места, а я почему-то уверен, что держатся, тогда им придётся исправляться.

Не прошло и минуты, как в кабинет влетел Гена, за ним на пороге появилась Кристина.

– Ну? Как прошло, Женёк? – Гена озадаченно оглядел меня, будто проверяя на наличие повреждений. – Что ты им такого наговорил? Они с такими мордами повыскакивали! Оксанка чего верещала?

– Прошло достаточно интересно, – уклончиво ответил я.

Кристина, не в силах сдержаться, сделала шаг вперёд.

– И каков результат, Евгений Михайлович?

– Думаю, они сделают ремонт в детсаду за свой счёт. Ну, или мы больше их не увидим, – я откинулся на спинку кресла и позволил себе улыбнуться.

Наступила короткая пауза, которую нарушил Гена, сдержанно присвистнув.

– Ничего себе ты мочишь!

В этот миг телефон, который он держал в руке, пискнул, а после ещё раз пискнул. Генка взглянул на экран, затем хохотнул и сказал:

– Оксанка собирает срочно собрание. Гринько тоже в двенадцать собирает своих. Ишь как засуетились, когда жопы подгорать начали, – и, не сдержавшись, он громко заржал.

Кристина едва заметно усмехнулась, покосившись на Гену, затем перевела взгляд на меня. В её глазах читалось одобрение.

– Пригласи мне ещё Тарасова, – сказал я Кристине. – И пусть прихватит с собой все документы по аварийным зданиям города. И ты мне тоже понадобишься.

Кристина коротко кивнула и ушла выполнять поручение.

– Что ты ещё задумал? – усмехнулся Гена и, хохотнув, спросил: – Заставишь их все здания в городе ремонтировать?

Я задумчиво покачал головой. Гена, поняв, что к шуткам я не расположен, снова уткнулся в телефон и ушёл обратно к дивану.

Тарасов Дмитрий Николаевич являлся начальником управления муниципального имущества и земельных отношений. Он отвечал за аренду и приватизацию городской собственности и, по сути, был ключевой фигурой в любой сделке с муниципальным имуществом.

Пришёл он довольно быстро, осторожно втиснулся в кабинет. Невысокий, коренастый, седой, в коричневом костюме в клетку. В руках внушительных размеров папка, которую он прижимал к груди. Взгляд настороженный, да и сам он какой-то весь зажатый. Даже поздоровался как-то торопливо.

Следом вошла Кристина и бесшумно встала за моей спиной, замерев.

– Садитесь, Дмитрий Николаевич, – кивнул я, наблюдая, как он аккуратно устраивается на краешке кресла.

– Я великодушно прошу прощения, – моргнув, сказал Тарасов, – но тут у меня накладка выходит, Оксана Анатольевна внеплановое совещание решила устроить…

– Я ненадолго вас задержу, – ответил я. – Мне необходимо, чтобы вы предоставили перечень зданий, которые находятся на территории центрального района города и которые находятся в аварийном состоянии. Только, Дмитрий Николаевич, действительно аварийных.

Кристина, которая уже была в курсе задач, добавила:

– Здание должно подходить под застройку.

– Какую? – сощурившись, уставился на неё Тарасов.

– Территория должна быть не менее трёх тысяч квадратных метров.

Тарасов кинул папку на стол и принялся судорожно листать.

– А вот тут у нас дом, уже почти расселён, – затараторил он, – а здесь уже всё рухнуло, это как раз недалеко от центрального парка. А тут у нас вообще пустырь…

– То есть, – перебил я его, – таких вот свободных и проблемных участков у нас предостаточно?

– Разумеется, Евгений Михайлович, – моргнул и одновременно кивнул Тарасов.

– Сможете подготовить мне документы на эти участки до трёх часов дня?

– Если совещание не затянется, через два часа документы будут у вас на столе, – с готовностью сообщил он.

После этого Тарасов ушёл.

Какое-то время мы с Кристиной ещё обсудили текущие дела. Чем больше она вводила меня в курс дела, тем больше я понимал. И тут уже память Марочкина мало чем помогала. По всей видимости, этот дуралей и сам ни черта не знал.

В два часа дня Тарасов принёс необходимые документы. Мы с Генкой и Кристиной просмотрели их и выбрали три участка подходящих под наш запрос.

Затем Генка сгонял в столовую, которая находилась здесь же в здании администрации, только в другом крыле, и мы все вместе пообедали.

В три часа дня мы с Геной покинули кабинет. В коридорах было как-то подозрительно пусто и тихо. То ли все крысы с перепугу попрятались, то ли уже сбежали.

– А где все? – всё же решил я спросить.

– Так это, время уже три часа, – хмыкнул Генка. – Многие свалили по домам. А те, кто работают, документами занимаются. Так-то приём граждан у нас в первой половине дня.

В этот миг из кабинета выскочила маленькая блондинка с куцым хвостиком и в белом платьице в горошек. Увидев нас, она перепуганно округлила глаза и, резко отступив назад, скрылась, захлопнув за собой дверь.

– Это кто был? – спросил я, прокручивая в голове всех сотрудников.

– Да это Софья. Киреева. Помощница Светловой.

Светлову я помнил как начальницу управления информационной политики и пресс-службы. А ещё я помнил, что на следующий день после того, как Марочкин попал в аварию, она укатила в отпуск. Может, она это заранее планировала, но что-то мне подсказывало, что нет.

Мы вышли из здания администрации, на стоянке нас уже ждал Вова. У Генки уже была готова специальная камера для скрытой съёмки – такая малюсенькая, что оставалось только диву даваться. Генка её примостырил. Сумел встроить вместо верхней пуговицы на пиджаке Вовки. Камера была стилизована под черный перламутр, с почти невидимым отверстием объектива в центре.

Я думал, Вова будет нервничать, но он, наоборот, куражился, явно войдя в азарт. Поправил пиджак, деланно важной походкой направился к машине, залихватски подмигнул нам:

– Теперь я, мать его, как Джеймс Бонд! – хохотнул и уселся за руль.

Затем мы с Геной тоже погрузились в «Москвич» и выдвинулись в сторону сталелитейного цеха, принадлежащего Кобылянскому.

Довольно быстро мы приехали на окраину города. Туда, где когда-то были свинофермы, а дальше – и склад, где меня убили. Теперь же тут стоял сталелитейный цех. Массивное здание из металла и стекла. Из труб поднимался пар и дым, за арочными окнами мерцало багровое свечение печей. У входа тяжёлые ворота, рядом эстакада с конвейерами и штабели металлических заготовок.

За цехом открылась неприметная площадка: покосившийся металлический навес с облезлой краской, пара чугунных пепельниц на ножках и обшарпанная скамейка. Рядом сетчатый забор, за ним густая лесополоса. У навеса дымил одинокий рабочий в промасленной, закопченной робе, рассеянно глядя в телефон.

– Это не он, – глухо сообщил Вовка.

Рабочий докурил и ушёл. Ровно в четыре появился Антошка. Я сразу понял: это он. Худой, высокий, с дикими отросшими космами – пряди белёсых волос падали на лицо. Форма на нём, в отличие от рабочего, была чистая, аккуратно заправленная.

– Я пошёл, – бросил Вовка, шумно выдохнул, будто собирался опрокинуть стопку водки, и выскочил наружу.

Мы с Геной остались в машине. За затемнёнными окнами нас было невозможно увидеть.

На всё про всё ушло не больше двух минут. Вовка отдал ему деньги, Антон, опасливо, где-то даже воровито озираясь, вручил ему свёрток. Затем Вова быстро зашагал к машине, попутно, как я и велел, рассыпав и выкинув дурь. Антон же стоял, уставившись в телефон, достал сигарету и закурил.

Генка тем временем смотрел на своём телефоне запись, полученную со скрытой камеры.

– Всё получилось, отлично видно, – коротко кивнул он.

Как только Вова подошёл к машине и заглянул в салон, я кивнул.

– Все получилось. Молодец. А теперь веди его сюда.

Глава 15

Вовка рывком вытащил камеру, бросил на переднее сиденье и зашагал к Антону. Тот растерянно замер с сигаретой у рта. Глаза заметались, пытаясь уловить смысл происходящего. Он опасливо поглядывал то на Вовку, то на «Москвич».

Вова подошёл вплотную, бросил пару коротких фраз. Антон удивленно вскинул брови, как-то резко ссутулился, медленно выбросил сигарету. Он опасливо зыркнул на машину, и нерешительно направился к нам.

Генка распахнул заднюю дверь и вылез из машины, сам пересел на переднее, так и оставив дверцу на заднее сидение открытой.

Антон нерешительно приблизился, заглянул в салон, увидел меня. На лице появилась кривая улыбка, больше похожая на судорогу.

– Здоров, Женька, – хрипловато протянул он. – А ты чего сам приехал?

Я кивнул на сиденье:

– Садись.

Он втиснулся на край, будто боялся занять слишком много место, осторожно закрыл за собой дверь. В эту же секунду Вовка тоже сел в машину. На мгновение повисла тишина.

– Чё надо? – наконец, выдавил Антон, стараясь говорить твёрдо.

Я смерил его холодным взглядом, а после сказал:

– Разговор есть. Серьёзный.

Антон резко дёрнул подбородком. В глазах застыла растерянность.

– Ну? Говори, – сказал он, опасливо покосившись на Генку и Вову.

– В моём городе не будет торговли этой дрянью, – сказал я ровно, без нажима. – И тебе я тоже не дам скатиться на дно.

– Чего это ты меня жизни учить вздумал? – резко набычился он. – Тебе‑то какое дело? Кто ты такой, чтоб меня судить? Ты сам что ли лучше? Не лезь, куда не просят! Если что-то не нравится, просто отвали!

Его плечи резко распрямились, мышцы на шее напряглись. Он резко развернулся к двери, дёрнул ручку со словами:

– Ты смотри, мля, правильный тут нашелся…

Но Вовка оказался быстрее и заблокировал двери.

– Открой! – озверевши, крикнул Антон, брызжа слюной и безумно глядя мне прямо в глаза.

– Успокойся и замолчи, – резко оборвал я его, заставив растерянно застыть.

Затем не спеша достал телефон из кармана. Экран вспыхнул холодным светом, выхватив из полумрака салона его побелевшее лицо.

Антон нахмурился, уставился на экран сначала непонимающе, потом его брови поползли вверх.

Антон замер. Он открыл было рот, явно желая что‑то сказать, но слова так и застряли в горле. Взгляд в панике метался между экраном и моим лицом.

– Что… зачем ты это записал?.. – прошептал он едва слышно, голос звучал так тихо, что я едва разобрал слова.

Я выключил телефон и убрал в карман.

– У тебя есть два варианта, – произнёс я чётко, не повышая голоса. – Либо ты помогаешь закрыть тех, кто снабжает город этой дрянью. Либо видео уходит в полицию и соответственно закрывают тебя. Выбирай.

Повисло молчание. Антон закрыл глаза, откинулся на спинку сидения, глубоко втянул воздух через нос, задержал дыхание на миг, а затем выдохнул с хрипом.

– На хрена ты так со мной поступаешь? – голос прозвучал глухо. – Что я тебе сделал?

– Я не желаю тебе навредить, – спокойно ответил я. – Наоборот, только помочь.

Он резко распахнул глаза, горько усмехнулся.

– Помочь? Ни хрена себе помощь, конечно! Либо стучать, либо сесть? Да ты хоть представляешь, что со мной сделают, когда узнают, кто их выдал?

– Очень даже представляю, – ответил я ровно и без нажима. – И потому предлагаю вариант, где ты выдаешь эту шайку, но сам нигде и никаким боком не будешь фигурировать. И даже больше, ты сегодня же уедешь из города.

Антон замер. Пальцы, до этого нервно теребившие край робы, вдруг застыли.

– Уеду? Куда? – непонимающе нахмурился он.

– А это уже другой вопрос, который касается твоего выздоровления и исправления. Но не переживай, место безопасное, изолированное.

Антон судорожно сглотнул:

– Что еще за место? Какой-то рехаб? – на миг в его глазах мелькнула надежда.

– Нет, Антон, – я усмехнулся. – Опыт твоего отца показал, что забота и ласка с тобой не работает. На легкий путь даже не надейся. Твой путь другой – тяжелый, неприятный, где-то даже противный и безобразный.

Антон напрягся, непонимающе нахмурился:

– И какой же?

– Ты поедешь в государственную наркологическую клинику, – спокойно пояснил я. – Но не как пациент.

Антон замер. Взгляд застыл на моём лице, будто пытался уловить хоть тень шутки. Но мой тон не давал поводов для сомнений.

– То есть? – скривился он. – А как?

– Поработаешь санитаром. Посмотришь воочию, так сказать, на результаты своей незаконной деятельности. А заодно увидишь, что ждёт тебя, если вдруг решишь продолжить придерживаться подобного образа жизни.

– Да ты чё, Жень? – опешив, усмехнулся он. – Какой с меня к чёрту санитар? Ты чего?

– Самый настоящий, – холодно ответил я. – Будешь мыть полы, помогать медсёстрам, выносить утки. Всё то, что обычно делают санитары. А где не умеешь, тебя научат. Уверен, ты справишься.

Антон дёрнулся, будто от пощёчины. Сжал кулаки, потом разжал.

– Ты серьёзно? – в ужасе прошептал он. – Да я не смогу. Это не моё. Я не приспособлен к такой работе.

– Я же сказал, у тебя два варианта: раскаиваешься, выдаешь поставщиков и уезжаешь исправляться. Либо прямо сейчас едем дружно в отделение и передаем тебя в заботливые руки правоохранителей. То есть, либо осознавший ошибки и исправившийся добропорядочный гражданин, либо уголовник.

Он резко отвернулся к окну.

– И? Как долго мне там горшки мыть? – обиженно буркнул он.

– Думаю, месяца будет достаточно. Но всё зависит от того, как ты будешь стараться. И учти, выйти у тебя по своему желанию оттуда не выйдет. Поступишь ты туда как пациент. За тобой будут приглядывать. Если вдруг станет известно, что исправляться у тебя особого рвения нет, то срок продлевается еще на месяц.

Антон взглянул на меня исподлобья и буркнул:

– Родители меня будут искать. А если не найдут, батя…

– Батю твоего предупредим, – перебил я его. – Твое выздоровление, уверен, в его же интересах. Не думаю, что он станет возмущаться.

Антон какое-то время сверлил меня взглядом, в котором читалась обида побитой собаки. Затем он резко, почти по-детски, опустил глаза и глухо, сквозь зубы, буркнул:

– Ладно.

Я без лишних слов достал из внутреннего кармана пиджака узкий блокнот и ручку.

– Записывай, – сказал я. – Всё что помнишь: имена, как выглядят, номера телефонов, адреса, машины, как встречались и сами места встреч. Любая мелочь пригодится.

Ручка выскользнула из дрожащих пальцев Антона, он резко наклонился, чтобы её поднять, какое-то время возился, пока не нашел. После он неуверенно открыл блокнот на чистой странице и нерешительно принялся писать.

Как только он закончил, Вова завел машину, и мы выдвинулись по адресу, который назвал Антон.

Тягостное молчание сменилось гулом мотора и шуршанием шин по асфальту. Антон сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на проплывающие мимо грязные фасады спальных районов.

Мы подъехали к пятиэтажной хрущёвке, чей обшарпанный фасад сливался с серым небом. Штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку. Район дышал забвением и тоской. Я сразу узнал этот район. Здесь была наша с Люблиным конспиративная квартира. И самое неприятное, что район с тех пор не изменился, а попросту обветшал.

Вова взглянул на меня в салонное зеркало, усмехнулся:

– Жёстко вы, конечно, с ним, Жень Михалыч. – Он помолчал, подбирая слова. – Ну, по‑хорошему жёстко. А так, конечно, правильно всё.

Я промолчал.

Вскоре Гена и Антон вышли из подъезда.

Антон шёл ссутулившись, в руках он сжимал рюкзак, руки глубоко в карманах, взгляд упирался в асфальт. Генка же напротив, шагал довольно щурясь.

Затем мы взяли курс на Степно-Ладинск. Соседний, граничащий с Жданогорском город. Выбор клиники в другом городе был не случаен. Если бы мы Антона закрыли в нашем городе, вполне вероятно, что разъярённые наркодельцы, обнаружив пропажу своего мелкого сбытчика, и прикинув, что к чему, и почему началась облава, мигом вышли бы на след. Наверняка, в нашем болоте все друг друга знают, и любая информация просачивается мгновенно.

Да и сам Кобылянский, с его связями, вычислил бы, куда делся сына ещё до того, как я успел бы грамотно расставить все фигуры на доске.

В дороге я время зря не терял. Уткнулся в экран айфонки, пытаясь разобраться, откуда в городе деньги берутся. Картинка прояснялась, и была она, мягко говоря, бледной.

С одной стороны могло показаться, что всё просто. Экономика города зиждилась на трех китах.

Основные деньги нам спускали сверху из области. Это бюджетные деньги. На зарплаты учителям, на дороги, на больницы и прочее.

Второе – это налоги. С зарплат честных работяг и с местного бизнеса. Но тут-то, я чуял, и была собака зарыта! Бизнес всех налогов не платит, или, как тот же Кобылянский, договаривается, хитрит, обманывает.

Ну и третье, что я уже и так выяснил, город и сам может немного подзаработать: сдать в аренду какое-нибудь помещение или, что у нас очень любили делать: продать какое-нибудь муниципальное имущество.

Выходило, что город сидел на областном бюджете и потихоньку распродавал сам себя. Чтобы что-то исправить, мало было ловить воришек. Нужно заставить бизнес работать честно и платить в казну, искать новые способы заработка для города. Например, напрягать и заставлять работать Гринько, дабы он привлекал инвесторов. Задача, конечно, та ещё.

К тому моменту, как мы подъехали, уже стемнело и начал накрапывать дождь. Фары «Москвича» выхватывали из мокрой темноты бетонный забор и решётки на окнах наркологии.

Вова заглушил двигатель. Внезапно наступившая тишина стала тягучей как смола. Гена обернулся к Антону:

– Ну что, герой, готов к курорту?

Антон, до этого молчавший всю дорогу, судорожно сглотнул, уставившись на здание. Затем, не сказав ни слова, резко толкнул дверь и вышел.

Гена пробыл в здании около получаса. Когда он вышел, его лицо было сосредоточенным, но удовлетворённым. Он кивнул мне, прежде чем сесть на своё место.

– Всё устроил, – сказал он, когда Вова завёл двигатель, и мы тронулись в обратный путь. – За ним будут присматривать два врача, а в наставники приставят опытных санитаров и медсестёр. Будет он у них и пациентом, и подмастерьем. Поработает руками, посмотрит на других… Поймёт, к чему ведёт его путь.

Он многозначительно посмотрел на меня:

– Всё это, разумеется, было не бесплатно.

Я молча кивнул, глядя в темное окно. Я уже уяснил, как всё работает в этом мире. И как ни крути, деньги это тоже рычаг влияния и возможности. Главное использовать их правильно.

Теперь оставалось ждать, когда спохватится старший Кобылянский. А он непременно спохватится, как только узнает, что сын пропал прямо с рабочего места. И тогда выяснить, с кем того видели в последний раз, труда не составит: на сталелитейном цеху висят камеры. Обычно Вовка заезжал к курилке другой дорогой, чтобы не попасть в объектив, – но в этот раз нарочно проехал мимо проходной.

И нам оставалось лишь дождаться, когда он сам ко мне пожалует.

Вскоре мы вернулись в город. Уже на подъезде к посёлку, у Гены зазвонил телефон.

– Хм, с пункта охраны поселка чего-то звонят, – озадачено протянул он.

– Говори, – велел Гена, что-то нажал на телефоне и теперь мы все слышали, что происходит на том проводе:

– Геннадий Петрович, тут к вам… то есть, к Евгению Михайловичу, – затараторил мужской голос из трубки, – гражданка одна ломится. Некая Одинцова Анжелика. Скандалит, отказывается уезжать. Говорит, будет тут стоять, пока её не пустят.

Гена обернулся, бросил на меня короткий неодобрительный взгляд. Я и сам был едва ли рад таким новостям.

– Понял, – сухо бросил Гена в трубку. – Мы уже подъезжаем.

Он положил трубку и снова посмотрел на меня.

– Ну, Женёк, и че делать с ней будем?

Я тяжело вздохнул, глядя на маленькую, ярко-красную машину у шлагбаума.

Я и сам не слишком-то знал, что с ней делать. Даму я эту не помнил, и тут как назло даже память Марочкина пасовала. Да и учитывая обстоятельства и репутационные потери, лишний раз с ней встречаться мне не желательно.

– Ну, для начала узнаем, что ей нужно, а после уже решим, – неопределенно ответил я, а подумав, добавил: – В любом случае от нее нужно как-то отделаться, дабы не подогревать скандал с разводом.

– Хочешь, можем сказать, что ты уехал куда-нибудь, – предложил Генка, – или, мол, еще в больничке лежишь.

– Нет, лучше с этим разобраться сейчас, – твердо ответил я. – Судя по всему, дама чем-то обижена, и настойчивости ей не занимать. Еще не хватало, чтобы она в разгар рабочего дня явилась скандалить в администрацию. Может ее на море отправить, сезон же вроде или в какой-нибудь санаторий на месяц-два?

– Санаторий? – гоготнул Вовка. – Анжелка да в санаторий – это ты конечно вымочил. А вот море можно. Мальдивы, Дубай, Бали?

– Это уже не море, а океан. А с нашими морями что приключилось? Высохли? Почему не Сочи или там Крым?

Генка снова гоготнул:

– Да Сочи и Крым по ценникам, знаешь ли, от океана порой не слишком-то отличаются. Тем более, сейчас сезон.

Я взглянул на часы. К семи должна приехать Кристина, весь вечер мы планировали готовиться к завтрашнему еженедельному совещанию. А значит, у меня есть двадцать минут, чтобы выпроводить незваную гостью. Мне почему-то не хотелось, чтобы Кристина решила, что я всё ещё поддерживаю любовную связь с Анжеликой.

Хотя какие там «почему-то»? Кристина мне нравилась, и далеко не только как ответственная помощница и профессиональный сотрудник, чего уж тут скрывать?

Вовка остановил наш «Москвич» вплотную к ярко-красной машине Одинцовой. Гена опустил стекло, широко улыбнулся, и коротким жестом показал, чтобы та сделала то же самое.