Текст книги "Фирма, рынок и право"

Автор книги: Рональд Коуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

Поскольку процесс Боулстона имел значение нормативного – в 1919 г. Дж. Брей утверждал, что он не знает о случаях, когда бы это решение было оспорено или сочтено недействительным [Steam v. Prentice Bros. Ltd. (1919) 1 K. B., 395, 397], – приведенный Пигу пример с кроликами, несомненно, представлял собой нормативную правовую позицию в тот период, когда "Экономическая теория благосостояния" была написана. [Я не исследовал новейшие прецеденты. Законодательные акты так же модифицировали правовую позицию.] И в этом случае недалеко от истины утверждение, что положение дел, которое описывает Пигу, возникло в силу отсутствия правительственного вмешательства (по крайней мере, в форме законодательных актов) и было результатом "естественных" тенденций. Тем не менее, решение по делу Боулстона представляет собой правовой курьез, и Вильяме не скрывает своего отвращения к этому решению: "Концепция об ответственности за причинение неприятностей, будучи основанной на собственности, явно является результатом неверного применения случая, когда скот забредает на чужую территорию, и противоречит как закону, так и средневековым правилам о создании помех водой, дымом или нечистотами (on the escape of water, smoke and filth)... Условием сколь нибудь удовлетворительного разрешения вопроса является окончательный отказ от вредной доктрины, созданной решением по делу Боулстона... Как только этот случай перестанет рассматриваться в качестве прецедента, откроется возможность для рационального толкования всего вопроса, чтобы восстановить соответствие с принципами, господствующими в других областях закона о нарушениях покоя и порядка" [Williams, Op. cit., p. 242, 258].

Судьи, принимавшие решение по делу Боулстона, конечно же, понимали, что их подход отличен от того, который принят при рассмотрении дел о нарушениях покоя и порядка: "Это дело не схоже с такими, где речь идет об устройстве печи для обжига извести, красильни или чего-то подобного; ведь там неудобства создаются в результате действия сторон, осуществляющих действие; но здесь не так, потому что кролики сами приходят на землю истца и он может брать их, когда они на его земле, и использовать к своей выгоде" [Boulston v. Hardy, Cro Eliz., 547, 548, 77 Eng. Rep. 216].

Вильямc комментирует: "Опять высказывается атавистическая идея, что виновны животные, а не землевладелец. Конечно же, нельзя счесть разумным введение такого подхода в современный закон о нарушениях покоя и порядка. Если А строит дом или сажает дерево так, что дождь стекает или капает на землю В, это действие совершает А, и он здесь ответствен; но если А разводит на своей земле кроликов, так что они совершают набеги на землю В, это действие совершают кролики, и А за него не отвечает – такова особенность разделения, вводимого решением по делу Боулстона" [Williams, Op cit., p. 243].

Следует признать, что решение по делу Боулстона выглядит несколько необычным. На человека можно возложить ответственность за неприятности, создаваемые дымом или противным запахом, без принятия решения о том, что он является собственником дыма или запаха. И правило, использованное в деле Боулстона, не всегда соблюдалось в случаях с другими животными. Например, в процессе Бланд против Йетса [Bland v. Yates, 58 Sol. J. 612 (1913–1914)] было решено, что можно в судебном порядке запретить содержание необычного и чрезмерного запаса навоза, в котором разводятся мухи и заполоняют соседский дом. Вопрос о том, кому принадлежат мухи, не поднимался. Экономист не захотел бы оспаривать это, потому что юридические препирательства порой выглядят несколько странно. Но есть весомые экономические причины в поддержку идеи Вильямса, что проблема ответственности за животных (в особенности за кроликов) должна толковаться в рамках обычного закона о нарушениях покоя и порядка. Причина не в том, что ответственность за ущерб несет только тот, который дает приют кроликам; тот, урожай которого пропал, также ответствен. А учитывая то, что издержки рыночных трансакций делают перераспределение прав невозможным до тех пор, пока мы не узнаем конкретных обстоятельств, мы не можем сказать, желательно или нет возложение ответственности за ущерб, причиняемый кроликами соседям, на того, кто дает им приют. Против решения в деле Боулстона сказать можно лишь то, что оно не позволяет никогда возложить ответственность на покровителя кроликов. Оно закрепляет ответственность за одной стороной, а это так же нежелательно с экономической точки зрения, как и постоянное возложение ответственности на другую сторону, так чтобы покровитель кроликов был всегда ответствен. Но, как мы видели в разделе VII, закон о нарушении покоя и порядка, как он применяется судами, гибок и дает возможность сопоставлять полезности действия и причиняемый им ущерб. Как говорит Вильямc: "Все законы о нарушениях покоя и порядка представляют собой попытку совместить и найти компромисс между противоположными интересами..." [Willams, Op. cit., p. 259]. Введение проблемы кроликов в рамки обычного права о нарушениях покоя и порядка не приведет к неизбежному возложению ответственности за ущерб, причиненный кроликами, на того, кто им покровительствует. Это вовсе не значит, что единственной задачей судов в таких случаях является сопоставление полезности действия и наносимого им ущерба. Не следует ожидать и того, что решения судов на основе такого сопоставления всегда будут верными. Но если только суд не действует уж очень глупо, обычные законы о нарушениях покоя и порядка дадут, скорее всего, более удовлетворительные результаты, чем применение жесткого правила. Приводимое Пигу дело о нашествии кроликов дает превосходный пример взаимозависимости проблем экономики и права, хотя разумная политика, весьма вероятно, окажется совсем не такой, как это представлялось Пигу. Пигу допускает одно исключение в выводе, что в примере с кроликами частный и общественный продукты не совпадают. Он добавляет, что это так, "если только ... оба участника конфликта не состоят в отношениях арендодателя и арендатора, так что компенсация может быть включена в величину арендной платы" [Pigou, Op. cit., p. 185]. Такой вывод довольно удивителен, поскольку у Пигу первая группа несовпадений частного и общественного продуктов связана в основном с трудностями заключения удовлетворительного контракта между арендатором и арендодателем. В действительности-то все более поздние дела, связанные с проблемой кроликов, которые цитирует Вильяме, состояли в спорах между землевладельцем и нанимателями по поводу права охоты [Williams, Op. cit., p. 244–247]. Пигу, похоже, делает различие между случаем, когда контракт невозможен (вторая группа), и случаем, когда контракт неудовлетворителен (первая группа). Поэтому-то он и говорит, что вторую группу расхождений между частным и общественным продуктами "невозможно уменьшить (подобно соответствующим расхождениям, обусловленным владением на правах аренды) за счет изменения договорных отношений между сторонами, поскольку расхождения данного вида возникают при предоставлении услуги (или нанесении ущерба) иным лицам, а не участникам договора" [Pigou, Op. cit., p. 192 (там же, с. 259)].

Но причина того, что некоторые виды деятельности не могут охватываться контрактами, та же самая, что и причина того, что некоторые контракты в общем случае являются неудовлетворительными – слишком велики издержки на правильную постановку дела. На деле оба случая просто идентичны, поскольку неудовлетворительность контрактов связана с тем, что они не охватывают некоторых видов деятельности. Трудно понять, как повлияло на основные аргументы Пигу обсуждение первой группы расхождений. Он показывает, что при некоторых обстоятельствах контрактные отношения между землевладельцем и нанимателем могут привести к расхождению между частным и общественным продуктами [Ibid., p. 174–175]. Но далее он же показывает, что контроль арендной платы и принудительные правительственные схемы компенсации также порождают расхождения [Ibid., p. 177–183]. Более того, он показывает, что, когда правительство оказывается в сходной позиции по отношению к частному землевладельцу, например, когда оно дает привилегию фирме, занятой в коммунальном обслуживании, возникают те же самые трудности, как и в случае с частными лицами [Ibid., p. 175–177]. Дискуссия очень интересная, но я так и не смог выяснить, какие же выводы относительно экономической политики Пигу хотел бы предложить (если он вообще что-то хотел предложить). Подход Пигу к проблемам, которые рассматриваются в этой статье, отличается крайней уклончивостью, и попытки интерпретировать его взгляды представляют почти непреодолимые трудности. В силу этого невозможно с уверенностью утверждать, что нам удалось действительно понять, что же именно имел в виду Пигу. И трудно спорить с выводом, при всей исключительности такого суждения относительно экономиста такого ранга, как Пигу, что основным источником этой неясности позиций является то, что Пигу не продумал ее до конца. IX. Пигувианская традиция СТРАННО, что учение столь ошибочное, как то, которое развил Пигу, приобрело такую влиятельность, хотя, пожалуй, частью успеха оно обязано нечеткому изложению. Будучи неясным, оно никогда не было явно ошибочным. Любопытно, что туманность источника не помешала возникновению вполне отчетливой устной традиции. То, чему, по мнению экономистов, они научились у Пигу, и чему они учат своих студентов, и что я именую пигувианской традицией, отличается вполне достаточной ясностью. Я намерен показать неадекватность пигувианской традиции, которую вижу в том, что и анализ, и политические выводы, ею предлагаемые -неверны. Я не намерен подкреплять свою точку зрения множеством ссылок на литературу. Частично и избегаю этого потому, что толкования в имеющейся литературе, как правило, весьма фрагментарны и зачастую не содержат ничего, кроме ссылки на Пигу и нескольких поясняющих фраз, так что детальный анализ этих высказываний просто ничего бы не дал. Но главная причина отсутствия ссылок в том, что доктрина, хотя и основанная на работе Пигу, является развитием устной традиции. Экономисты, с которыми я обсуждал эти проблемы, выказали единодушие мнений просто поразительное, учитывая скудость внимания к этому вопросу в литературе. Нет сомнения, что есть экономисты, которые держатся иной точки зрения, но они наверняка являют собой решительное меньшинство в нашей профессии. Подходом к рассматриваемой проблеме будет анализ ценности материального производства. Частный продукт представляет собой ценность дополнительного продукта, возникшего в результате определенной деловой активности. Общественный продукт равен частному продукту за минусом падения производства где-либо еще, за что данный бизнес не платит компенсации. Так, если в бизнесе для производства определенного продукта ценностью в 105 долл. используются 10 единиц фактора (и никаких других факторов); и владелец этого фактора не получает компенсации за их использование, поскольку не может этому помешать; и эти 10 единиц фактора при наилучшем альтернативном использовании принесут продуктов на 100 долл., тогда общественный продукт равен 105 долл. минус 100 долл., т. е. 5 долл. Если теперь бизнес платит за одну единицу фактора и ее ценность равна ценности предельного продукта, тогда общественный продукт увеличивается до 15 долл. Если оплачиваются две единицы, общественный продукт увеличивается до 25 долл. и т. д., пока он не станет равен 105 долл., после того как будут оплачены все единицы. Несложно понять, почему все экономисты с готовностью приняли эту довольно странную процедуру. Анализ сосредоточен на решениях отдельного бизнеса, и поскольку издержки использования определенных ресурсов не приняты во внимание, поступления уменьшены на ту же величину. Но ведь это означает, что ценность общественного продукта не имеет общественной значимости в любом случае. Мне кажется, что лучше использовать концепцию альтернативных издержек и подойти к проблеме через сравнение ценности продукта, приносимого факторами при альтернативном использовании или при альтернативных социальных установлениях. Основное преимущество ценовой системы в том, что она ведет к использованию факторов там, где ценность создаваемого с их участием продукта оказывается наибольшей или где она влечет меньшие издержки, чем альтернативные системы (я оставляю в стороне то, что ценовая система также облегчает проблему перераспределения дохода). Но если бы в силу некой Богом данной естественной гармонии факторы попадали туда, где они участвуют в создании продукта наибольшей ценности, без посредства ценовой системы и, следовательно, не было бы никакого возмещения, для меня это стало бы скорее источником изумления, но не причиной уныния. Определение общественного продукта подозрительно, но это не означает, что получаемые в результате анализа выводы для политики с необходимостью ложны. Впрочем, подход, который отвлекает внимание от основных вопросов, сопряжен с опасностями, и нет сомнений, что именно в этом причина некоторых ошибок господствующей доктрины. Вера в то, что бизнес, являющийся причиной вредных эффектов, должен быть принужден к возмещению ущерба (что было подробнейшим образом обсуждено в разделе VIII в связи со ссылкой Пигу на паровозные искры), несомненно, является результатом отказа от сравнения всего продукта, который может быть получен при альтернативных социальных установлениях. Ту же ошибку находим в предположении, что проблему вредных последствий нужно решать с использованием налогов или поощрений. Пигу явно делает упор на этом решении, хотя, как обычно, его высказывания недостаточно детальны и сопровождаются оговорками [Ibid., p. 192–194, 381; см. также: Pigou А. С., A Study in Public Finance, London: Macmillan Co., 1947, p. 94–100]. Современные экономисты склонны мыслить исключительно в терминах налогов и при этом очень конкретно. Налог должен быть равен наносимому ущербу, а значит, должен зависеть от величины вредных последствий. Поскольку никто не говорит, что поступления от налогов должны идти тем, кто страдает от ущерба, это совсем не то же самое решение, которое предполагает принуждение бизнеса к возмещению ущерба именно тем, кто пострадал от ущерба, хотя экономисты в целом, кажется, просто не заметили этого и склонны рассматривать эти два решения как идентичные. Предположим, что в районе, где прежде не было источников дыма, появилась фабрика, причиняющая дымом ущерб на 100 долл. в год. Предположим, что принято налоговое решение и что владелец фабрики платит ежегодно по 100 долл. до тех пор, пока его фабрика дымит. Предположим далее, что есть некое устраняющее дым устройство, годовые издержки на которое равны 90 долл. В этих условиях такое устройство будет, конечно, установлена. Расходуя 90 долл., владелец фабрики избежит расходов в 100 долл. и будет иметь ежегодно на 10 долл. больше. Однако достигнутое положение может и не быть оптимальным. Предположим, что несущие ущерб могут перебраться в другое место или принять какие-либо иные меры предосторожности, и это им обойдется в 40 долл. или будет эквивалентно потерям годового дохода на ту же величину. Тогда, если фабрика будет по-прежнему дымить, а окрестные жители куда-нибудь переедут или как-либо иначе приспособятся к этому, ценность производства увеличится на 50 долл. Если уж нужно, чтобы владелец фабрики платил налог, равный причиняемому ущербу, то явно желательно учредить двойную налоговую систему и заставить обитателей этого района платить столько же, сколько дополнительно платит владелец фабрики (или потребители его продукции) для предотвращения ущерба. При таких условиях люди не останутся в этом районе или примут другие меры для предотвращения ущерба, если издержки на это окажутся меньшими, чем издержки предпринимателя на предотвращение ущерба (цель производителя, разумеется, не столько в уменьшении ущерба, сколько в сокращении налоговых платежей). Налоговая система, ограниченная налогом на производителя за причиняемый ущерб, поведет к несправедливому возрастанию издержек на предотвращение ущерба. Этого можно было бы, конечно, избежать, если бы можно было обложить налогом не причиняемый ущерб, а падение ценности производства (в широчайшем его понимании), имеющее причиной эмиссию дыма. Но для этого требуется детальное знание индивидуальных предпочтений, и я не в силах вообразить, как можно собрать данные, необходимые для такой системы налогов. В самом деле, предложение бороться с загрязнением воздуха и иными подобными проблемами с помощью налогов изобилует трудностями: проблема калькуляции, различие между средним и предельным ущербом, относительная величина ущерба для различных объектов собственности, и т. д. Нет нужды исследовать здесь эти проблемы. Для моих целей достаточно показать, что, даже если налог в точности равен ущербу для соседней собственности от выброса каждого дополнительного клуба дыма, вовсе не обязательно, что этот налог приведет к созданию оптимальных условий. Чем больше людей или деловых организаций оказываются в радиусе распространения дымового загрязнения, тем больше ущерб от данного источника дыма. Соответственно и налог будет расти вместе с ростом числа испытывающих ущерб. Это поведет к сокращению ценности продукта, производимого занятыми на фабрике факторами: либо потому, что сокращение производства под тяжестью налогов поведет к использованию факторов где-либо еще и менее ценными способами, либо потому, что факторы будут отвлечены на производство средств для сокращения выбросов дыма. Но люди, решающие поселиться в окрестностях фабрики, не учтут этого падения ценности производства, которое имеет причиной их присутствие. Эта неспособность учесть издержки, возлагаемые на других, сравнима с действиями владельца фабрики, который не учитывает ущерб, наносимый выбросами дыма. В отсутствие налога в окрестностях фабрики может оказаться слишком много дыма и слишком мало жителей; но при наличии налога дыма может оказаться слишком мало, а жителей слишком много. Нет причин предполагать, что какой-либо из этих исходов непременно предпочтительней другого. Нет нужды пространно рассматривать сходные ошибки, скрытые в предположении, что дымящие фабрики следует с помощью зонального планирования удалить из тех районов, где дым порождает вредные эффекты. Если перемещение фабрики приводит к сокращению производства, это, конечно же, следует учитывать и сопоставлять с ущербом от того, что фабрика останется на прежнем месте. Целью такого регулирования должно быть не устранение дымового загрязнения, но, скорее, обеспечение его оптимального уровня, т. е. такого, который максимизирует ценность производства. X. Изменение подхода Я УВЕРЕН, что неспособность экономистов прийти к верным выводам в трактовке вредных эффектов нельзя приписать только отдельным промахам анализа. Современный подход к проблеме экономической теории благосостояния страдает фундаментальными дефектами. Необходимо изменение подхода. Анализ в терминах расхождения между частным и общественным продуктами концентрирует внимание на отдельных недостатках системы и питает убеждение, что любые меры, устраняющие недостатки, непременно желательны. Внимание тем самым отвлечено от других изменений в системе, которые с необходимостью сопутствуют корректирующим мерам и которые могут порождать ущерб больший, чем исходные недостатки. В предыдущих разделах данной статьи мы видели много примеров этого. Но совсем не обязательно подходить к проблеме именно так. Экономисты, изучающие проблемы фирмы, обычно подходят к делу с позиций альтернативных издержек и сравнивают доход, получаемый при данной комбинации факторов, с возможностями альтернативной организации дела. Представляется желательным использовать схожий подход при разработке вопросов экономической политики и сравнивать полный продукт, получаемый при альтернативных социальных установлениях. В этой статье анализ был ограничен, как и обычно, в этом разделе экономической теории, сравнением ценности производства, как она измеряется рынком. Но, конечно же, желательно, чтобы выбор между различными социальными установлениями, имеющий целью решение экономических проблем, велся с привлечением более широких понятий и чтобы во внимание принимался общий эффект использования этих альтернативных установлении во всех сферах жизни. Как часто подчеркивал Фрэнк Г. Найт, проблемы экономической теории благосостояния должны в конечном итоге вылиться в исследование эстетики и морали. Другой чертой обычного подхода к проблемам, которые рассматривались в этой статье, является то, что анализ ведется в терминах сравнения между состоянием laissez faire и неким идеальным миром. Этот подход неизбежно приводит к расплывчатости мысли, поскольку характер сравниваемых альтернатив всегда остается неясным. Существуют ли денежная, правовая и политическая системы в состоянии laissez faire, и если да, то, что они такое? А в идеальном мире -будут ли там денежная, правовая и политическая системы, а если да, то каковы они будут? Ответы на все эти вопросы покрыты тайной, и каждый волен делать любые выводы. На самом деле совсем не нужен анализ, чтобы показать, что идеальный мир лучше, чем состояние laissez faire, если только определения того, что есть идеальный мир и что есть состояние laissez faire, не окажутся идентичными. Но все эти рассуждения не имеют значения для экономической политики, поскольку, как бы мы ни воображали себе идеальный мир, ясно, что мы еще не знаем, как попасть туда отсюда, где мы есть. Представляется, что лучшим подходом было бы начать анализ с ситуации, приблизительной похожей на реально существующую, чтобы изучить воздействие предлагаемых изменений политики и попытаться решить, будет ли новая ситуация в целом лучше или хуже, чем исходная. При таком подходе политические предложения будут иметь некоторое отношение к реальной ситуации. Конечная причина неспособности развить теорию, пригодную для решения проблемы вредных последствий, – ложное понятие фактора производства. Обычно он мыслится как нечто вещественное, что бизнесмен приобретает и использует (акр земли, тонна удобрений), а не как право выполнять определенные (физические) действия. Мы можем говорить о человеке, который владеет землей и использует ее как фактор производства, но ведь на самом деле землевладельцу принадлежит право выполнять предписанный набор действий. Права землевладельца не беспредельны. Он не всегда даже может переместить землю в другое место, например, пересыпать ее. И хотя ему может оказаться по силам не позволить некоторым людям использовать "его" землю, относительно других это может оказаться не так. Например, некоторые люди могут иметь право на пересечение участка. Более того, землевладелец может быть в силах (либо нет) возвести определенного типа постройки, или выращивать определенного типа растения, или использовать определенные дренажные системы на этой земле. И это так не только из-за правительственного регулирования. Это было бы точно также в условиях обычного права, фактически это было бы так же при любой системе права. Система, в которой права личности были бы неограниченными, была бы такой, в которой не было бы приобретения прав. Если о факторах производства мыслить как о правах, становится легче понять, что право делать что-либо, имеющее вредные последствия (вроде дыма, шума, вони, и т. д.), также является фактором производства. Мы можем использовать кусок земли таким образом, чтобы не давать другим пересекать ее, или ставить свою машину, или строить на ней свой дом, но точно так же мы можем использованием ее лишать их вида на пейзаж, или тишины, или чистого воздуха. Издержки осуществления прав (использования фактора производства) – это всегда убыток, сказывающийся где-либо еще как результат осуществления этого права: невозможность пересечь участок земли, поставить машину, построить дом, наслаждаться пейзажем, покоем и тишиной или дышать чистым воздухом. Конечно, желательно, чтобы исполнялись только такие действия, выгода от которых больше, чем потери. Но делая выбор между социальными установлениями, в контексте которых принимаются индивидуальные решения, следует учитывать, что изменение существующей системы, которое поведет к улучшению одних решений, может одновременно ухудшить другие. Более того, мы должны учитывать издержки функционирования различных социальных установлении (будь то рынок или правительственное учреждение), так же как издержки перехода к новой системе. Задумывая выбор между социальными системами, нам следует заботиться об общем результате. Прежде всего, в этом и состоит то изменение подхода, которое я предлагаю.

Экономика организации отрасли: программа исследований

Перепечатано из Policy Issues and Research Opportunities in Industrial Organization, ed. by Victor R. Fuchs. Vol. 3 of Economic Research: Retrospective and Prospect, NBER General Series, ? 96. Cambridge: National Bureau of Economic Research, 1972, p. 59–73. Copyright 1972 by The National Bureau of Economic Research, Inc. All rights reserved.

ЗАТРУДНИТЕЛЬНОЕ дело – представить доклад об экономике организации отрасли на конференции, организованной Национальным бюро для празднования 50-летия его служения экономической науке и обществу в целом. Бесспорно, что Национальное бюро оказывало беспрецедентное – и благотворное – воздействие на наше мышление и работу во многих областях экономической теории. Но Национальное бюро – и в этом источник моего смущения – вело очень мало исследований, непосредственно связанных с проблемой организации отрасли. Мне было бы нелегко представить этот доклад, если бы не вера в то, что в будущем Национальное бюро должно посвятить гораздо больше исследований экономике организации отрасли. Ведь это исследования как раз того типа, которые Национальное бюро проводит столь мастерски: тщательный сбор детальной информации и ее обработка для выявления видов экономического поведения, что представляется мне самым важным делом, если мы хотим достичь прогресса в понимании сил, определяющих организацию промышленности. Хотя мне почти нечего сказать о работе Национального бюро в прошлом, я надеюсь, что сегодня мое и другие выступления подвигнут Национальное бюро к проведению такой обширной программы исследований, что те из вас, кому выпадет удача праздновать столетний юбилей, услышат хвалу в адрес Национального бюро за его достижения в области исследований не делового цикла, а промышленной организации. Пренебрежение вопросами промышленной организации не есть индивидуальная особенность Национального бюро. Это преимущественно есть отражение общей ориентации экономических исследований. В области промышленной организации в настоящее время делается, сколько я знаю, чрезвычайно мало, поскольку работы под этой рубрикой почти ничего нам не говорят об организации промышленности. Вспомните, как Шерлок Холмс привлек внимание инспектора к "любопытному ночному происшествию с собакой". Это вызвало комментарий инспектора: "Собака не лаяла ночью". Холмс на это ответил: "Это и было самым любопытным". [В первоначально опубликованном тексте я говорил, что этот обмен репликами состоялся между Холмсом и доктором Ватсоном. На деле это был разговор между Холмсом и инспектором Грегори в "Adventure of Silver Blaze" ("Серебряная лента"). Я в долгу перед С. Литлчайлдом, обратившим мое внимание на эту непростительную ошибку, которую я теперь исправил.] Я невольно вспоминаю этот разговор, когда размышляю о нынешнем состоянии изучения промышленной организации. Любопытно в теоретической трактовке проблем организации промышленности то, что ее сейчас не существует. Мы все знаем, что имеется в виду под организацией промышленности. Это описание того, как хозяйственная деятельность разделена между фирмами. Как известно, некоторые фирмы осуществляют много разных видов деятельности; у других круг деятельности резко ограничен. Некоторые фирмы большие, другие – малые. Некоторые фирмы интегрированы вертикально, другие -нет. Это и есть организация промышленности, или, как ее обычно называют, структура промышленности. Но из исследований промышленной организации хотелось бы узнать, как промышленность организована сейчас и чем это отличается от того, что было прежде; какие силы сотворили такую организацию промышленности и как эти силы изменялись со временем; как повлияют предложения изменить -через различные изменения законов – формы промышленной организации. Это направление, основательно поддержанное исследованиями того типа, которые Национальное бюро столь хорошо проводит, позволит нам осознать ценность действий и намерений по обновлению способов организации хозяйства. Это описание организации промышленности, которое отражает традиционное понимание предмета, страдает чрезмерной узостью, фирмы не являются единственными организациями, осуществляющими хозяйственную деятельность. Не считая ассоциаций разного рода и неприбыльных организаций (которые можно, тем не менее, рассматривать как особого рода фирмы), существует большое число правительственных учреждений, активных в экономической сфере, и многие из них очень важны. Почти все, если не буквально все, виды экономической деятельности правительства – будь это полицейская служба, сбор отходов, предоставление коммунальных услуг, образовательные учреждения или больницы – осуществляются также и фирмами (или другими аналогичными институтами). Нет сомнения, что частью задачи по изучению промышленной организации должно быть описание экономической деятельности правительственных учреждений, а также объяснение причин, по которым экономическая деятельность делится между частными и правительственными организациями именно так, как мы это видим. [Я хочу здесь сослаться на неопубликованную статью Виктора Фьюкса "Заметки к теории организации производства", которая исследует этот вопрос и делает ясной его значимость (Fuchs Victor. Some Notes Toward a Theory of the Organization of Production).] Как сегодня толкуются эти вопросы? Я возьму для примера две из самых авторитетных книг на эту тему: "Организацию промышленности" Стиглера и "Промышленную организацию" Бейна. Стиглер в первой главе считает своим долгом заявить: "Начнем эту книгу с наибольшей возможной прямотой, которую не легко удержать: нет такого предмета, как промышленная организация. Учебные курсы с таким названием нацелены на понимание структуры и поведения отраслей (производителей благ и услуг) хозяйства. В этих курсах рассматриваются распределение фирм по величине (одна или много, с высокой концентрацией или нет), причины такого распределения по величине (прежде всего экономия на масштабах производства), воздействие концентрации на конкуренцию, воздействие конкуренции на цены, инвестиции, инновации и пр. Но ведь это и есть содержание экономической теории – теории цен или размещения ресурсов, которую теперь часто называют неудачным термином микроэкономика". Отвечая на вопрос, зачем в добавление к курсам по экономической теории нужны курсы по промышленной организации, Стиглер приводит две причины. Первая: теоретические курсы очень формальны и не могут включать результаты эмпирических измерений кривых издержек, концентрации и т. п. Вторая: теоретические курсы не могут вторгаться в область политики, особенно в вопросы антитрестовской политики и регулирования; и, как формулирует сам Стиглер, "эту черную работу берет на себя курс по промышленной организации" [Stigler George J., The Organization of Industry; Homewood, Ill. Richard D. Irwin, 1968, p. 1]. Бейн сообщает нам, что общей темой его книги является "организация и функционирование предпринимательского сектора капиталистической экономики". Он характеризует свой подход как "внешний и поведенческий". Его интересует "устройство среды, в которой действуют предприятия, и их поведение как производителей, продавцов и покупателей, действующих " определенных условиях". Он "особенно внимателен к относительному размаху конкурентных или монополистических тенденций в различных отраслях или на разных рынках" [Bain Joe S., Industrial Organization; N.Y.: John Wiley and Sons, 1968, vii]. На самом деле Бейн написал своеобразную книгу о теории цен, в которой рассматриваются такие вопросы, как влияние концентрации и значимость этих предполагаемых влияний для антитрестовской политики. Бейн предполагает, что интерес к тому, что фирма делает (внутрифирменные процессы), до известной степени относится к науке управления, и он, похоже, связывает это с учением о том, как следует управлять делом [Ibid.], хотя мне кажется, что вопрос этот можно изучать, не предполагая таких целей. Понимание предмета Бейном (хотя, конечно, не то, как он его разрабатывает) не слишком существенно отличается от понимания Стиглера. В сущности оба – и Бейн, и Стиглер – рассматривают исследование промышленной организации как прикладную теорию цен. Кейвз в своей книге "Американская промышленность: структура, руководство, достижения" выражает это даже с большей отчетливостью: "Задачей исследования "промышленной организации" является соотнесение созданной экономистами теории цен с реальными отраслями хозяйства" [Caves Richard, American Industry: Structure, Conduct, Performance; Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, 1967, p. 14]. Экономика организации отрасли превратилась в изучение фирменной политики цен и производства, особенно в олигополистической ситуации (что часто называют изучением структуры рынка, хотя здесь нет ничего близкого к функциям рынка). И, конечно, не имеет значения, что вообще не существует теории олигополии или, что дает тот же результат, налицо слишком много теорий олигополии. Но совершенно ясно, что за пределами этой проблемы, – а я далек от предположения, что эти вопросы не важны, – работы современных экономистов в области промышленной организации слишком узко подходят к предмету. Так было не всегда. Если вы пойдете в библиотеку, то обнаружите целые полки книг, написанных в 20-х и 30-х годах, с детальным исследованием организации отдельных отраслей. А было много и общих работ (особенно в Соединенных Штатах), посвященных проблемам того, что именовалось интеграцией, как вертикальной, так и горизонтальной. Например, в 1924 г. было опубликовано исследование Вилларда Торпа "Интеграция деятельности отраслей". А в Кембриджской экономической серии (в Англии) были такие книги общего характера, как работы Д. Робертсона "Управление в отрасли" (1928) и Е. А Робинсона "Структура конкурентной промышленности" (1931). Еще раньше была, конечно, "Промышленность и торговля" Альфреда Маршалла (1919), которая вдохновила многих исследователей. Методы этих работ и охват материала ими очень различны: от рассмотрения рабочих советов у Робертсона до исторического обзора промышленного развития у Маршалла; от описательного эмпиризма английских авторов до детальных статистических исследований Вилларда Торпа. Но всем этим работам был свойствен интерес к организации промышленности во всей ее сложности и разнообразии. Именно работы, подобные этим, дали мне понимание предмета промышленной организации. Но в литературе отсутствовала (или я так думал) теория, которая бы позволила анализировать факторы, влияющие на организацию отраслей. Именно эта ситуация подтолкнула меня к написанию в начале 30-х годов статьи "Природа фирмы" [см. гл. 2 настоящего изд.], которую много цитировали и мало использовали. Это неиспользование вовсе не удивительно, поскольку проблемы, для уяснения которых была создана теория, не слишком интересовали экономистов в недавнем прошлом. Но если мы намерены серьезно подойти к проблемам отраслевой организации, теория необходима. Почему фирма делает то, что делает? Для ответа на этот вопрос необходимо понять, почему вообще фирма существует, а уж это укажет направление поиска ответа на вопрос, почему фирма делает то, что делает. В мои студенческие годы (а может быть, это и до сих пор так) система цен представлялась как автоматическая, саморегулирующаяся система. Как сказал сэр Артур Салтер: "нормальная экономическая система работает сама". Представлялось, что размещение ресурсов координируется системой цен. Изложенное столь просто, это описание, как мне кажется и до сих пор, вовсе не соответствует тому, что происходит внутри фирмы. Работник передвигается из отдела Y в отдел Х не потому, что цена в Х достаточно выросла относительно цены в Y, чтобы сделать этот переход выгодным для него. Он переходит потому, что так ему приказали. По образному выражению Д. Робертсона, мы находим "островки сознательной власти в этом океане бессознательной кооперации, подобные комочкам масла, сбивающемся в бадье пахты". За пределами фирмы размещение ресурсов определяется ценами через последовательность рыночных трансакций обмена. Внутри фирмы эти рыночные трансакции устранены, и ресурсы распределяются на основе административных решений. Почему фирма принимает на себя бремя создания и поддержания этой административной структуры, когда размещение ресурсов может быть предоставлено системе цен? Главная причина та, что использование рынка предполагает определенные издержки, которых можно избежать с помощью использования административной структуры. Если трансакции осуществляются через рынок, возникают издержки установления соответствующих цен; издержки проведения переговоров и заключения отдельного контракта на каждую рыночную трансакцию; есть и другие издержки. Конечно, фирма неотделима от рынка, и нельзя устранить все контрактные отношения. Но владелец фактора производства не должен заключать множества контрактов с владельцами других факторов производства, с которыми он сотрудничает внутри фирмы. Фирма выгодна потому, что деятельность на рынке сопряжена с некоторыми издержками, а создав организацию и управляя размещением ресурсов административными методами, можно избавиться от этих издержек. Но, конечно, фирма должна решать свои задачи с издержками меньшими, чем издержки вытесненных ею рыночных трансакций, поскольку, если фирма оказалась неспособна достичь этого, всегда возможен возврат к рынку. И, конечно, для каждой фирмы всегда есть возможность обратиться к другой фирме, которая справится с задачей с более низкими издержками. Организация отраслей, таким образом, зависит от соотношения между издержками на осуществление рыночных трансакций и издержками на организацию тех же операций внутри фирмы, которая может выполнять ту же задачу экономнее. Кроме того, издержки на организацию деятельности внутри любой отдельной фирмы зависят от того, какие еще виды деятельности она осуществляет. Данный набор видов деятельности может облегчить выполнение одних задач, но затруднить выполнение других. Именно эти взаимоотношения определяют действительную организацию отрасли. Но, дойдя до этого вывода, насколько далеко мы продвинулись? Мы знаем очень мало об издержках осуществления рыночных трансакций, равно как и о том, от чего зависит величина этих издержек; мы почти ничего не знаем о том, как зависит величина издержек от различной группировки видов деятельности в фирме. Наши знания не идут дальше того факта, что результат практического установления этих взаимоотношений таков, что жизнеспособные организации малы по сравнению с размерами экономической системы, частью которой они являются. На деле мы потрясающе невежественны относительно сил, которые определяют организацию хозяйства. Конечно, у нас есть некоторые идеи о причинах того, почему повышение активности внутри фирмы обычно создает напряжения в административной структуре, что ведет к росту издержек по организации дополнительных операций (даже если они подобны уже освоенным): издержки растут как в силу роста самих административных издержек, так и потому, что лица принимающие решения, начинают делать больше ошибок и не справляются с разумным размещением ресурсов. Примерно таково общепринятое толкование проблем управления в экономической теории [Williamson Oliver E., Internal Organization and Limits to Firm Size, in Corporate Control and Business Behavior; Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, 1970, p. 14–40]. Но мне представляется, что, по мере того как фирмы расширяют свою деятельность, последняя становится более разнообразной по характеру и начинает охватывать более обширное географическое пространства Я думаю, что это должно играть свою роль в ограничении экспансии фирмы. На деле, это особый случай того, как влияет на издержки соединение различных видов деятельности в одной фирме, и не всегда такое соединение неблагоприятно. Но существование подобных взаимосвязей наводит на мысль, что эффективное распределение видов деятельности между фирмами предполагает наличие особенных (и различных) наборов видов деятельности в фирмах (что мы и наблюдаем). Не приходится ожидать, что сферы деятельности разных фирм будут подобны друг другу, но, как я понимаю, распределение видов деятельности между фирмами – не та тема, о которой мы можем многое сказать. Почему мы почти ничего не знаем об этом? Частично это можно объяснить свойствами экономического анализа, используемого для изучения организации производства, т.е. для изучения оптимального размера фирмы и экономии на масштабах производства. Этот анализ, предположительно направленный на организацию производства (хотя это и не так), должен успокаивать тех, кого может тревожить более заметная брешь. Нетрудно видеть, что именно не в порядке с теорией оптимального размера фирмы, как она существует в экономической теории. Во-первых, нам нужна не оценка оптимального размера фирмы (пусть даже с различными оптимумами для каждой отрасли), а теория оптимального распределения видов деятельности (или функций) между фирмами. Во-вторых, теория оптимального размера фирмы имеет предметом вовсе не размер фирмы в смысле набора видов деятельности, осуществляемых фирмой, только определение объема выпуска. Более того, даже в этом современная теория обращает внимание только на производство определенных продуктов, или обобщенного продукта, а не на весь список того, что производит фирма. Последнее утверждение, пожалуй, чрезмерно строго, поскольку экономисты могут для определения размера фирмы пользоваться также показателями ценности, или активов, или числа работников -но я в любом случае прав в том, что очень мало внимания уделяется тому, что же фирмы делают в действительности. Обсуждение экономии на масштабах производства имеет дело в основном с отношением между издержками и объемом выпуска (фактически производной функцией издержек). Такое рассмотрение не увеличивает нашего знания о том, как влияет на издержки какая-либо деятельность или переход к другой деятельности, а также об относительных издержках разного типа фирм при осуществлении сходных видов деятельности. Еще меньше внимания уделяется масштабам передачи функций за пределы фирмы по мере увеличения выпуска продукта (или обобщенного продукта). Случилось так, что характер облюбованного экономистами анализа даже не требует ответа на выделенные мною вопросы. Я бы не хотел, однако, умолчать о статье, делающей попытку разобраться с этими вопросами, а именно о статье Стиглера "Разделение труда ограничивается размерами рынка" [Stigler, Organization of Industry, p. 129–141]. Как известно, это утверждение Адама Смита, хотя и верное (все утверждения Адама Смита верны), породило некую путаницу, поскольку оно не согласовывалось с существованием конкуренции. Решая эту проблему, Стиглер обсуждает условия, которые способствуют появлению специализированных фирм и оказывают влияние на развитость вертикальной интеграции. Стиглер продвинулся не слишком далеко -как раз до того места, где мы и находимся. Я сказал, что характер анализа, облюбованного экономистами, склонен маскировать тот факт, что определенные проблемы промышленной организации даже не затрагиваются. Но я думаю, что есть много более важная причина для такого упущения: интерес к промышленной организации ассоциировался с изучением монополий, с контролем монополий и антитрестовской политикой. Это не новое явление. В конце XIX в., когда экономисты обратили внимание на проблемы промышленной организации, они столкнулись с проблемой трестов в Соединенных Штатах и картелей в Германии. Вполне естественно, что с развитием антитрестовской политики в Соединенных Штатах интерес к антитрестовским аспектам промышленной организации стал господствующим в этой области. У этого были и хорошие, и плохие стороны, но, по моему мнению, дурных было много больше. Это, несомненно, прибавило духу многим ученым, работавшим над проблемами промышленной организации, поскольку они чувствовали, что их работа политически очень важна. Благотворным результатом стало привлечение внимания ученых к реальным проблемам функционирования экономической системы, что подтолкнуло их к использованию некоторых источников информации, которыми в ином случае они пренебрегли бы. Но во всех других отношениях результаты кажутся мне неблагоприятными. Желание быть полезным своим ближним – мотив, конечно же, благородный, но невозможно влиять на политику, если ты не даешь ответов. Так появились государственные экономисты, т. е. люди, которые дают ответ, даже когда ответа не существует. Это стремление угасило готовность критически исследовать данные и результаты анализа, сделало многих способных ученых, работавших в этой области, снисходительными к данным и анализу такого качества, которые, я уверен, они в другой ситуации отвергли бы. Связь с политикой, и особенно с антитрестовской политикой, направила исследование промышленной организации в такое? русло, что определенные вопросы просто не были поставлены или, во всяком случае, ставить их стало много труднее, факты, Приводившиеся в антитрестовских судебных процессах, принимались как истинные (или почти истинные). Подход юристов (судей и адвокатов) к проблемам стал восприниматься как истина в последней инстанции. Мнения судей часто становились исходным пунктом анализа, и предпринимались попытки отыскать смысл в том, что они говорили. Это настолько запутало обсуждение, что большинство экономистов явно не осознали своего поражения. Конечно, ряд работ, в том числе Адельмана и Макги, изменил ситуацию, но господствующий подход все еще, я думаю, тот же самый. [См., например: Adelman Morris A., The A and P Case: A Study in Applied Economic Theory // Quarterly Journal of Economics 63, May 1949, p. 238–257; McGee John S., Predatory Price Cutting: The Standard Oil (N. J.) Case // The Journal of Law and Economics, October, 1958, p. 137–169.] Важным результатом чрезмерного внимания к проблеме монополии стало то, что, когда экономист обнаруживал что-либо (того или иного сорта деловую практику), чего он не понимал, он искал объяснение в монополии. А поскольку мы очень невежественны в этой области, число непонимаемых явлений деловой жизни оказывается довольно значительным, а объяснение с помощью монополии – частым. Уже позднее другим способом объяснить – почему деловой мир принимает тот или иной способ действий? – стало желание обойти налоги, фактически ситуация такова, что если когда-нибудь мы придем к системе ограниченного правительства (а значит, и низких налогов) и экономическая система окажется явно конкурентной, нам нечем будет объяснить, почему экономическая деятельность распределена между фирмами именно таким образом. Мы не сможем объяснить, почему "Дженерал моторс" не господствовала в угольной промышленности или почему А не производили самолеты. Я попытаюсь проиллюстрировать это примером из недавней статьи в "Журнале правовой и экономической теории". Статья принадлежит Джону Л. Петерману и называется "Процесс "Клорокс" и структура цен на телевидении" [Peterman John L., The Clorox Case and the Television Rate Structures // The Journal of Law and Economics 11, October, 1968, p. 321–422]. Компания "Проктер и Гембл" приобрела "Клорокс", и это слияние было оспорено на основании антитрестовских законов. Обвинялась "Проктер и Гембл" большей частью в том, что она приобрела возможность получать скидку за телерекламу в размере 25–30 процентов -каковая скидка была недоступна фирмам меньшего размера. Это привело многих к выводу, что налицо монополизация на телевидении и пример ценовой дискриминации. Однако внимательное изучение показало Петерману, что структура скидок была разработана для компенсации того, что рекламу показывают в худшее время (время, когда аудитория меньше), фактически, если уплаченные суммы соотнести не с длительностью рекламы, а с размером телевизионной аудитории, то предполагаемые преимущества "Проктер и Гембл" исчезают. Я думаю, что это типичная ситуация. Наличествуют необычные черты в ситуации, в данном случае – большая скидка. Немедленное заключение – монополия. Обычно люди избегают возможности исследовать – не тот ли это случай, когда изучаемая практика является необходимым элементом развития конкуренции. Я подозреваю, что если бы этого не избегали, изрядная часть предполагаемых монополий исчезла бы, а конкурентные условия встречались бы гораздо чаще, чем полагают ныне. Подобным образом вертикальную интеграцию (скажем, когда производитель покупает розничные торговые точки) обычно понимают как лишение права доступа, как способ не пускать на рынок других производителей, а не как более эффективный, может быть, способ сбыта. Точно так же слияния принято понимать как путь к монополии либо их соотносят с деловым циклом, но возможность того, что они могут быть путем к экономии, хоть и не игнорируется целиком, все-таки привлекает меньшее внимание. Я привел примеры того, как связь исследований промышленной организации с антитрестовской политикой создала склонность объяснять монополизмом все виды деловой практики, смысл которых неясен посредственному уму. Вы спросите, конечно: но ведь не ограничили же себя экономисты ролью подпевал судей и антитрестовских юристов из Департамента юстиции и федеральной торговой комиссии? Нет, они себя этим не ограничили, но еще вопрос – было ли то, что они делали, более полезным. В последние 20 лет главным занятием экономистов, работающих в области того, что называется промышленной организацией, было изучение концентрации в отдельных отраслях и ее последствий. При этом искали проявлений монополизма и ожидали их увидеть в повышении прибылей. Как мне представляется (а должен признаться, что не слишком знаком с этой областью), полученные результаты только усиливают заблуждение. Была обнаружена связь между концентрацией и прибыльностью – слабая, но, как говорят, статистически значимая. С теоретической точки зрения это скорее загадка. Если эластичность предложения в отрасли была высока или была высока эластичность спроса на ее продукты, не приходится ожидать какой-либо связи между концентрацией и прибыльностью. И если предполагается, что малочисленность производителей способствует заключению тайных соглашений и, как результат, увеличению прибыли, то ведь есть много иных факторов, помимо малочисленности, которые повышают возможность успешного тайного сговора. Так что достаточно странно, что были вообще какие-то поддающиеся измерению связи. Были и другие загадочные черты в этих результатах, например, связь делалась тем отчетливей, чем более четко определяли отрасль. Но, может быть, нам можно меньше беспокоиться из-за результатов этих исследований концентрации. Я имею в виду недавно появившуюся статью под названием "Рекомендации по деконцентрации рабочей группы по антитрестовской политике". (Это критика предложений, авторы которых слишком серьезно восприняли результаты этих исследований и попытались что-то предпринять [Brozen Yale, The Antitrust Task Force Deconcentration Recommendation // The Journal of Law and Economics 11, October, 1970, p. 279–292]). Автор статьи Йел Брозен утверждает, что результаты исследований концентрации отражают условия неравновесия в периоды проведения исследований. Если пересчитать данные для более поздних периодов, высокие прибыли склонны понижаться, низкие – расти. Если результаты Брозена выдержав непременную (и справедливую) критику, то мало сомнений, я полагаю, что статья завершит эту эпоху. Наука о концентрации и ее последствиях будет разгромлена. Если так действительно случится, сейчас самое время собирать обломки и начинать строить заново. [Меня убеждали, что отсутствие значимых связей между концентрацией и прибыльностью не предполагает возможности значимых связей между концентрацией и другими аспектами промышленной организации. Вполне может быть и так. Однако я сомневаюсь, что мы сумеем понять причины таких связей до тех пор, пока напрямую не атакуем проблему.] Мне представляется несомненным, что необходимо никоторое переосмысление нашей теории. Но в настоящее время столь же важно наладить систематический сбор новых данных об организации промышленности, чтобы мы впредь лучше представляли себе то, что должны объяснить. Теперь я вернусь к экономической деятельности, предпринимаемой организациями иными, чем фирмы, в особенности правительственными организациями. Довольно неожиданно, но этой темой экономисты почти не занимались. Единственным случаем рассмотреть эту тему оказалась дискуссия о том, что государству следует делать (с помощью налогов, регулирования или прямого действия), чтобы улучшить работу экономики; из этих трех видов политики наименьшее внимание уделялось прямому действию. В любом случае в этих дискуссиях были две слабости. Bo-первые не было серьезных исследований того, как эти виды политики будут работать на деле. Для оправдания правительственной акции было достаточно показать, что "рынок", – точнее, может быть, частное предприятие, – не сумел достичь оптимальных результатов. Осталось не обдуманным, что результаты предлагаемых правительственных действий также могут оказаться далеки от оптимальных, а в итоге результат дискуссий имеет малую ценность для оценки правительственной политики. Было еще одно уязвимое место, непосредственно связанное с моей сегодняшней темой. Похоже, что существовало имплицитное предположение, что те же самые соображения, которые привели теоретиков экономики благосостояния к идее о нужности правительственных действий, вызовут заинтересованность у тех, чья активная поддержка требовалась для осуществления политических изменений, необходимых для реализации рекомендаций. В этом мы сейчас мудрее, чем были, большей частью благодаря "экономической теории политики". Мы начинаем понимать природу сил, способствующих изменениям в законодательстве, и здесь нет обязательной зависимости между мощью сил, благосклонных к таким изменениям, и выгодностью этих изменений с точки зрения экономиста. Предполагается, что экономисты, желающие успеха определенной экономической политике, должны изучить структуру нашей политической системы, чтобы понять, какие нужны изменения для принятия их экономической политики, а затем приплюсовать издержки этих политических изменений. Это предполагает, что связь между характером политических институтов и принятием определенной экономической политики (в нашем случае – правительственного управления промышленностью) установлена. Мы не знаем многого об этих связях, но мне представляется, что их изучение – дело для тех, кто занимается промышленной организацией. Легко видеть, что размах правительственного участия в отрасли зависит от времени, от отрасли и от географического района. Я не сомневаюсь, что в результате изучения этого аспекта промышленной организации будут обнаружены факторы, объясняющие эти различия. Я надеюсь, что Национальное бюро будет участвовать в этой работе. Я предположил, что есть потребность в широкомасштабном систематическом изучении организации промышленности в Соединенных Штатах. Я также полагаю, что наилучшие результаты могут быть получены, когда дух науки не отравлен желанием (или чувством долга) найти быстрые решения для трудных политических вопросов. Где еще можно найти такие условия для чистой науки, если не в Национальном бюро? Я предлагаю проводить большее количество исследований, потому что не верю в возможность существенного продвижения в нашей теории организации промышленности до тех пор, пока мы не будем больше знать о том, что мы должны объяснить. Вдохновенный теоретик может обойтись и без такой эмпирической работы, но я полагаю, что вдохновение скорее придет, когда есть стимулы в виде устойчивых соотношений, загадок и аномалий, обнаруженных систематическим сбором данных, особенно если есть прямая нужда сломать сложившиеся стереотипы мышления. Я сказал, что Национальное бюро сделало очень мало в области промышленной организации. Но этот предмет не был совсем заброшен, и, как свидетельствует Стиглер (вне сомнения, правильно), многое можно почерпнуть об организации промышленности в исследованиях Национального бюро по финансам, налогам и технологическим улучшениям [Stigler George J., Foreword to Diversification and Integration in American Industry; by Michael Gort, N.Y.: National Bureau of Economic Research, 1962, xxi]. Но есть еще работы, субсидируемые Национальным бюро, которые прямо посвящены промышленной организации, и я должен о них сказать. То, что эти работы отличаются высоким научным уровнем и что они разрабатывают весьма важные темы, – это бесспорно; но при нынешнем состоянии нашей науки вряд ли удивительно, что эти работы чуть затронули или совсем обошли некоторые вопросы или что рассмотрение их было неполным. Основными работами по организации промышленности, опубликованными Национальным бюро, представляются следующие: Solomon Fabricant, The Trend of Government Activity in the United States since 1900 (1952); Ralpf L. Nelson, Merger Movements in American Industry (1959); and Michael Gort, Diversification and Integration in American Industry (1962). Сначала я скажу о работе фабриканта, поскольку в ней идет речь о правительственной деятельности, о том аспекте промышленной организации, которым, кажется мне, несколько пренебрегали. Книга не ограничивается вопросами государственного финансирования или регулирования, что очень важно, конечно, поскольку свидетельствует о внимании Национального бюро к роли правительства в организации экономической деятельности. Анализ обращен главным образом на такие вопросы, как структура занятости и расходов в государственном секторе, а также сравнение этих данных с показателями для экономики в целом, выявление динамики агрегированных показателей, и другие подобные вопросы. Само по себе это исследование не слишком много говорит нам о причинах, которые понуждают правительство заводить экономические предприятия, но оно содержит массу данных, которые будут полезны для исследований, имеющих в виду эти вопросы. Я надеюсь, что в некоем будущем исследовании Национальное бюро соберет детальную информацию о правительственном предпринимательстве в такой форме, что в результате анализа мы обнаружим причины, которые заставляют предпочесть прямое вовлечение правительства в хозяйство другим методам организации хозяйства. В этой связи я выражу надежду, что Национальное бюро исследует практику заключения контрактов правительством, поскольку здесь вопрос выбора не только между правительственным и частным предприятиями, но и между прямым правительственным действием и "контрактной системой" по поставке нужных правительству продуктов и услуг. Затем рассмотрим книги Нельсона и Горта, которые трактуют более традиционные проблемы промышленной организации. Впечатляющая работа Нельсона нацелена на анализ динамики слияний в Соединенных Штатах, соотнесение динамики слияний с деловым циклом и на проверку, насколько это позволяют данные, основных объяснений, выдвинутых для оценки колебаний в интенсивности слияний. Нельсон немногое сообщает о характере организаций, созданных слияниями (о видах деятельности, которые в результате слияния соединились под одной крышей). Его не интересует и то, что же происходит после завершения слияния. В результате мы не можем судить о роли слияний в формировании промышленной структуры в Соединенных Штатах, равно как и о том, насколько они были обусловлены фундаментальными изменениями, которые требовали таких модификаций для повышения эффективности. Можно добавить, что все это осознает и сам Нельсон, который заключает: "Важная и интересная работа нахождения ответов еще впереди" [Nelson Ralpf L., Merger Movements in American Industry; N.Y.: National Bureau of Economic Research, 1959, p. 126]. Из трех упомянутых мною работ книга Горта ближе всего к тому, что я имел в виду, когда говорил о нужных нам сейчас исследованиях промышленной организации. Горт как раз исследует вопрос о круге деятельности, осуществляемой внутри фирмы, и вне его внимания осталось, может быть, совсем немного важных для промышленной организации вопросов. Однако Горт отринул более прямые методы ранних исследователей, таких, как Виллард Торп. Центральной темой своей книги он сделал изучение диверсификации. Он измеряет тенденции диверсификации и стремится обнаружить экономические характеристики диверсифицирующихся фирм и тех отраслей, в которые проникают диверсифицирующиеся фирмы. Однако степень диверсификации нелегко определить или измерить, и представленные Гортом результаты трудно истолковать без знания базовой структуры промышленности. Подход к проблеме организации промышленности через изучение диверсификации не лишен интереса, но это странный выбор для первого шага. Как если бы мы начали изучать привычки в сфере питания с измерения степени диверсификации пищи, потребленной каждым индивидуумом, вместо того чтобы посмотреть на существующие структуры потребления. По-моему, для организации промышленности желателен прямой подход к проблеме. Он должен сосредоточиться на том, что фирмы делают, и должен стремиться обнаружить принципы группировки видов деятельности, соединяемых внутри фирм. Какие виды деятельности склонны соединяться, а какие – нет? Ответ может быть разным для разных видов фирм, например, для фирм разного размера, или для отличающихся своей корпоративной структурой, или для фирм в разных отраслях. Невозможно предсказать, что здесь действительно важно, до тех пор" пока не проведены исследования (для чего, собственно, исследования и нужны). В дополнение к изучению того, что происходит внутри фирм, необходимо исследовать контрактные отношения между фирмами (долгосрочные контракты, сдача в аренду оборудования, лицензирование, включая фрэнчайзинг, и т. д.), поскольку рыночные соглашения – это альтернатива тому, что может происходить в фирме. Изучение слияний следует продолжить, чтобы оно стало составной частью главной темы. Изучать нужно не только то, как слияния сказываются на перераспределении функций между фирмами, но также и следующие вопросы: "разводы" (разделение фирм); обмен отделами или подразделениями между фирмами; переход к новым видам деятельности и отказ от прежних; а также – о чем часто склонны забывать -возникновение новых фирм. Исследования того типа, которые я вкратце обозначил, дадут возможность обозреть все стороны организации промышленности в Соединенных Штатах и откроют нам возможность для начала долгой и трудной работы по выяснению того, какие силы здесь действуют. Я надеюсь, что Национальное бюро сыграет главную роль в возрождении исследований в области промышленной организации.