Текст книги "Трибунал (СИ)"

Автор книги: Роман Корнеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

И этот туда же.

«Всё понятно?»

«Апро, полковник. Разрешите выполнять?»

«Хорошего прожига, астрогатор».

И тут же отключился.

Дальше был долгий занудный опрос систем и формальное получение подтверждения всех живых душ на борту «Эпиметея», равно как перекличка со стороны систем жизнеобеспечения наличных саркофагов с душами пусть и живыми, но мороженными.

Когда весь чек-лист оказался пройден, у Ковальского от звука собственного голоса и коротких ответных «со» уже в ушах звенело. Квол помалкивал. Будем надеяться, по причине отсутствия негативных сигналов со стороны аппаратуры слежения за состоянием астростанции, а не предварительной блокировки со стороны Томлина. Ковальский, при прочих равных, больше доверял своему зануде-кволу, нежели всем этим воякам.

Получив финальное подтверждение готовности со стороны ушедших подальше десантных ботов, Ковальский обернулся на посиневшего от страха Рабада и кивнул ему, мол, давай, жми.

Ну, тот и нажал.

Под свист задраиваемых ложементов по астростанции пронеслись два коротких рявкающих сигнала финальной готовности, после чего тактическое пространство гемисферы послушно изогнулось в анти-де-ситтеровское «седло», вдоволь исчерченное расходящимися секторами возможных каналов ухода. Где-то среди них болталась и их расчётная тактика, различимая во всей этой мешанине разве что глазу подозрительно молчаливого квола. Ну и, возможно, для капитана Остерманна, который, впрочем, тоже предпочитал помалкивать.

Обратный отсчёт бежал своей чередой, последовательно теряя последние знаки перед большой буквой Т, Ковальский же, стараясь лишний раз не дышать, всё пытался напоследок договориться с собственными страхами. Что они упустили?

Звуковой сигнал рявкнул снова, гемисфера же, вывернутая и перекрученная прыжковая гемисфера, послушно прянула им навстречу, вытягивая звёздное полотно на фоне в свёртку канала ухода.

«Есть наведение. Приступаем к прожигу».

Пузырь пустоты прямо по курсу послушно вспыхнул и надулся. Это выглядело подобно чёрной линзе, разрывающей искажённую метрику пространства так ловко, что не возникало никакой острой грани, отделяющей кольцеобразно-линзированный фон, где ещё царила обычная галактическая звёздная ночь, от плотной пустоты, среди которой единственной проявляющей себя материей была сама эта набрякшая чернь ложного вакуума на втором мета-стабильном уровне хиггсовского поля.

«Есть проецирование».

Границы балба теперь полоскало совсем рядом с ними, во всяком случае так это выглядело – мерно изгибающиеся в такт колебаниям астрофизических гравитационных волн упругие, маслянисто блестящие стенки замкнутого на себя пузыря пустоты, различимого лишь благодаря мерцающим в его глубине маякам самой астростанции, как бы вывернутым тут наизнанку.

Куда ни погляди – повсюду были виден лишь сам «Эпиметей», его дуальный, инвертированный двойник. Само пространство внутри балба было замкнуто на себя. Любой испущенный астростанцией фотон неминуемо возвращался к ней обратно, оказываясь попутно вытянутым красным смещением гравитационной линзы на самую грань видимого спектра.

Получилось. Что бы ни происходило с их автоматическими маяками, которые они запускали три года назад у самого фокуса, и которые да, с тех пор не подали ни единого сигнала в нейтринном спектре, их печальную судьбу «Эпиметей» не повторил.

Дело осталось за малым – сориентировать квадрупольный момент балба по маяку ближайшего бакена Цепи и спроецироваться обратно в какой-нибудь безопасной точке пространства подальше от Плеяд и по-прежнему бушевавшего там шторма.

А там уже, во временно безопасном субсвете, будьте любезны, можно будет оперативненько, не дожидаясь первых эхо-импульсов угрозы, связаться хоть с Конклавом, хоть с Адмиралтейством, хоть с чёртом космачьим. И прыгать дальше.

Главное тут не задерживаться, мы не дайверы какие, мощности «Эпиметея» на поддержание балба надолго не хватит, а оказаться в итоге на вольных просторах фрактального шестимерия дипа в планы собравшихся на его борту точно не входило. Да их попросту разорвёт на части приливными деформациями гравитационных волн. Гуттаперчивости разведсабов инженеры Порто-Ново золотому шару астростанции придать не удосужились. Никому бы не пришло в голову использовать её для подобных погружений.

Итак, приступим.

Удостоверившись, что Рабад вернул ему мастера, Ковальский парой отрывистых движений натянул на гемисферу галактическую координатную сетку. Злополучная Альциона D, разумеется, всё так же мерцала на своём обычном месте. Что ж. Пройдут десятки тысяч субъективных лет, прежде чем остальная галактика узнает о том, что случилось в Плеядах. А пока и старые карты ближайшего скопления сойдут. Космос штука медленная, во всяком случае на суетливый и кратковечный человеческий взгляд.

«Есть наведение, даю команду обратного проецирования».

«Ковальский, у нас аномалия на гемисфере».

Голос Остерманна звучал так же буднично, как будто он только что попросил за столом в кают-кампании терияки передать.

«Капитан, не понял вас. Повторите».

«У нас аномалия на гемисфере. Прямо по курсу проецирования».

Только тут Ковальский увидел.

И Рабад увидел.

И даже обыкновенно подслеповатый квол заметил, тут же походя врубив сигнал тревоги.

Там и правда творилось что-то несусветное. В глубине непроницаемого и потому безопасного фрактального пространства через границы локального балба к ним ломилось нечто вполне определённо материальное, причём с ясными намерениями сорвать им к чертям космачьим все планы на завершение прыжка.

Астростанция «Эпиметей», рекомендую следовать за мной, избранная вами траектория небезопасна. Повторяю. Астростанция «Эпиметей», рекомендую следовать за мной, избранная вами траектория небезопасна.

Ошибиться было невозможно. Это их звал «Лебедь».

Вот только ответить они не могли. Как бы ни была устроена хитроумная физика этого процесса, никакой сигнал изнутри балба наружу прорваться бы не смог. Да и эта летящая вдоль границ пространства тень была слишком неуловима, чтобы должным образом ориентировать апертуру сигнала. Нейтринные ловушки слишком капризны.

Можно было, конечно, проигнорировать предупреждение, банально, на свой страх и риск рванув в сторону изначально рассчитанной точки рандеву, но что-то Ковальскому подсказывало – кто бы сейчас ни обращался к ним с борта призрачного «Лебедя», откровенно лгать он бы не стал.

«Ковальский, балб тает, развернись соосно с ними и всплывай».

«Апро, капитан».

И точно, стоило «Эпиметею» сменить ориентацию квадрупольного момента, как уханье аварийного сигнала пропало, оборвалась и зацикленная запись потустороннего зова.

Да будет так. Похоже, особого выбора им не оставляли.

Команда ушла, накопители взвыли, выбирая из балба остатки диссипированной энергии ложного вакуума.

Тут же показались между багровой мерцающей ряби ходовых огней и первые слабые, словно колышущиеся на ветру отпечатки знакомых созвездий. Это уже вовсю надвигалось на них взбаламученное неуклюжей тушей «Эпиметея» зеркало файервола.

С шумом, плеском, фейерверком и прочими сопутствующими эффектами астростанция валилась в физику. Если они хотели прибыть незаметно, это был не тот случай.

Бум!

Ударные волны квантовой запутанности ушли в пустоту. Тут скоро станет жарко, очень жарко.

Законы неубывания энтропии – самые строгие законы этой вселенной. Строгие и мстительные.

Гемисфера буквально на глазах набухала угрозой.

«Эпиметей», забрасывайте якоря и срочно ложитесь в дрейф.

Как же Ковальскому надоело, что им постоянно все командуют.

Но что делать, он послушался. Так, где же это они? Ага. Ближайший слабенький красный карлик уютно мерцал в пятнадцати тиках справа по борту. Замкнуть на него якорь было проще простого. Энергия вновь заурчала в воротах накопителя.

А теперь-то чего?

Иду к вам, сохраняйте текущий курс.

Да они никуда и не…

Мысль Ковальский не додумал. Всего в паре километров от астростанции пронеслась крылатая тень. Тишина. Ни единого побочного каскада. «Лебедь» покидал дип так, будто из него был только что рождён. Впрочем, это была почти что правда.

Рядом с этим совершенным творением летящих террианские крафты смотрелись неуклюжими страшилищами, сущим недоразумением, едва ли не по чьей-то ошибке оказавшимся способным покорять большой космос. Это тоже была почти что правда.

Обе успешные попытки покинуть субсвет были людям дарованы. Излучатель, отправивший в первый и последний полёт легендарный КК «Сайриз», явился вместе с Ромулом как бы ниоткуда. Ни одна из достоверных версий его происхождения так и не была ничем подтверждена. Но истинно дарёным был тот математический трюк, благодаря которому люди совершали теперь активные прыжки вдоль Шпоры Ориона или Сектора Сайриз, как населённую её часть теперь предпочитали именовать в официальных документах картографы Квантума. Смертельный трюк, неминуемо вызывающий в небесах яростные волны эхо-импульсов.

Так завершался круг хитроумной ловушки, в которую попало человечество.

Если бы не спасители, человечество бы погибло, но если бы не спасители, оно не знало бы и угрозы, а значит, не нуждалось бы так остро в защите от оной.

Бойня Тысячелетия была последней попыткой людей сбежать, вырваться из этого порочного круга. Но и она не удалась, лишь вызвав вдоль границ Сектора череду яростных космических баталий с тем самым врагом, от которого наш вид якобы спасли летящие.

Спасли да не спасли. Боевые крафты продолжали гореть, Фронтир оставался тюрьмой, внешний космос не переставал быть смертельно опасным.

Совсем иначе чувствовали себя в нём летящие.

Чтобы в этом убедиться, достаточно было взглянуть на то, как проецировался «Лебедь».

Лёгким, грациозным движением космическая птица появлялась из фрактального небытия, поскольку сама и была подобным фракталом. Цельным, единым, монолитным сплетением особой полевой структуры материи, без малейшего изъяна, зато с безумным количеством заложенных в неё симметрий. «Лебедь» не ломился сквозь границу файервола, но бережно, едва ощутимо просачивался через неё, почти не нарушая статистических законов физики, а значит, не вызывая на себя огонь барража в точке обратного проецирования.

Согласно подсчётам инженеров Квантума, эффективное сечение «Лебедя» в шестимерии дипа составляло не более полутора процентов от показателей самого крошечного человеческого разведсаба, способного к активному прожигу, и это при сухой массе корабля в добрых полторы сотни килотонн, почти третий ранг по классификации Адмиралтейства, и при энерговооружённости, недоступной никакому из когда-либо построенных человечеством кораблей.

«Лебедь» был совершенством. Недоступным. Желанным.

Но увы, технологией его производства летящие делиться не захотели. Те считанные единицы этих красавцев, что достались Конклаву Воинов, каждый раз своим появлением словно напоминали – ваша цивилизация жива благодаря нам, вы в космосе благодаря нам, вы должны помнить об этом.

Ковальский через силу отвернулся.

Вся эта инженерная красота однажды будет под фанфары отправлена домой, в Большое Магелланово Облако. Люди непременно сами научатся строить корабли не хуже. Тогда как летящие, что ж, однажды спасители и спасаемые наверняка поменяются ролями. И эти времена вероятнее всего не так уж и далеки.

«Астрогатор, у нас гости».

Реваншистские настроения Ковальского словно ветром сдуло.

Он только сейчас заметил, что «Лебедь» уже не только успел забросить якоря, поднять флаги и отсалютовать носовыми и кормовыми, но и не побрезговал успешно подкрасться к «Эпиметею» с тыла и тихонько к нему пришвартоваться. Как там Ламарк пошутил, «прикрывать арьергард»? Вот именно.

Всё-таки разница в классе несравнимая. Как можно так незаметно приблизиться к немаленькой астростанции ещё более крупному кораблю, уму непостижимо.

«Открывай шлюз, что уж».

Остерманн не скрывал своего злорадства. Ему-то с бойцами сюда разве что с боем прорываться не пришлось, и то ведь – исключительно благодаря фокусам обесточившей рубку Превиос. Фиг бы там ему удалось, если бы генераторы были в строю. Но теперь-то чего. Экипаж «Лебедя» взял на абордаж «Эпиметей» с той лёгкостью, с которой рота смертничков Остерманна, поди, взяла бы штурмом детскую песочницу. Стыдоба какая.

А ещё сидели-рассуждали, выходить на связь, не выходить. Кто б кого спросил.

«Неизвестный корабль, можете выравнивать давление в переходной камере, иду к вам».

С этими словами Ковальский привычно подвигал челюстью, пока ложемент не раскрылся. В отличие от стационарных биокапсул, те вечно норовили сбросить в последний момент пару лишних децибар, только за уши хватайся.

У люка уже поджидал вечно помятый Рабад, ну хотя бы зевать во весь рот перестал. Адреналин от таких поскакушек у кого хочешь подскочит.

«Астрогатор, только прошу вас, держите язык за зубами».

Это подал голос Ламарк из своего саркофага. Вот уж с кем Ковальский с удовольствием поменялся бы местами. Но ни Ламарк, ни застрявший внутри прочного корпуса Остерманн не смогли бы ему сейчас помочь, даже если бы очень захотели.

Придётся им с Рабадом вдвоём за всех отдуваться.

Астрогатор Ковальский, стыковка переходной группы и выравнивание давления завершены.

Кажется, впервые в жизни Ковальский явно различил в речи квола отчётливую точку. Обыкновенно этих ребят не заткнёшь. Видать, общая нервозность обстановки даже на железяку подействовало. Да уж.

К шлюзовой камере оба подходили боком, как бы желая стать понезаметнее. Всё-таки не каждый день встретишь живого Воина. Не то чтобы неживого встретишь чаще, но вы поняли.

Огоньки шлюза показали разгерметизацию. Уф.

С силой выдохнув, Ковальский ещё раз машинально одёрнул на себе оранжевый рабочий комбинезон. Надо брать себя в ру…

Космачья сыть. Разумеется, это был никакой не Воин.

В проёме люка горбилась грузная несуразная всклокоченная фигура на двух механического вида опорах и с серебряной клювастой маской на облезлой морде.

Спасители. Всё-таки спасители. Из десятка оставшихся в пределах Сектора Сайриз «Лебедей» им достался тот единственный, что принадлежал посланнику летящих, как его там, Илиа Фейи.

Понятно, почему тот решил не представляться раньше времени. Ковальский, знай он заранее, кто его взял на абордаж, пожалуй, мог бы решиться и не открывать вовсе. Пусть Ламарк с ним общается. Или Остерманн. Летящие не его профиль. Он астрогатор, а не хер космачий.

– Здорово, земеля!

Ковальский сделал над собой усилие, чтобы не попытаться себя ущипнуть.

Издевательский фальцет принадлежал, разумеется, не летящему.

В проёме люка показалась вторая фигура в таком же, как у Ковальского, комбинезоне кабинсьюта, только оранжевом, а не белом, и сплошь расписанном чёрными трафаретами иероглифов, букв и цифр по груди и рукавам. Если верить аугментации, там было означено «пространственный флот «Янгуан Цзитуань», тральщик икс-зед-триста-пятьсот-шесть, порт приписки Янсин-L2, навигатор Цзинь Цзиюнь».

Ковальский и Рабад переглянулись. Артман и летящий вдвоём на борту «Лебедя». Вот уж сюрприз так сюрприз.

______________________

Питер Уэр Хиггс – британский физик-теоретик. Лауреат Нобелевской премии по физике за предсказание существования бозона Хиггса.

Глава II. Коллапс (часть 3)

Накагава злился. На учителя Танабэ, на эту дурацкую циновку, брошенную посреди пола импровизированного додзё, на пропотевший давно не стиранный кэйкоги, на эту дурацкую станцию с её дурацкими тайнами, наконец, на самого себя, что во всё это ввязался

Куда проще было, конечно, послушаться коллег и остаться на Квантуме, дописывать давно уже выстраданную монографию, погонять кволов и постдоков, препираться с робогорничными и кормить вечерами приблудших котов всех расцветок, что собирались у его дома, лоснясь холёными боками, уже не столько поесть, сколько пообщаться. Но нет, понесла его нелёгкая.

Штатные мозгоправы университета, изучив этот казус, наверняка бы нашли тому тридцать восемь основополагающих причин, восходящих к далёким временам, когда Накагава ещё босоногим ути-дэси бегал за учителем хвостиком и подавал ему масу с тёплым сакэ, поправлял подушки для дневного сна и отгонял от него веером воображаемых мух, которых в стерильных куполах орбитального кольца Квантума не водилось вовсе.

Так проходило его детство, полное секретов и открытий, увлечённого пути познания окружающей действительности в тёмном лабиринте математических символов и малопонятных слов.

С тех пор минуло больше века, а детские заблуждения всё тревожили его смущённое сознание. Заблуждения по поводу того, что мир познаваем. Заблуждения по поводу того, что физика изучает, как на самом деле устроена природа. Заблуждения по поводу того, что стоит взглянуть на вещи под максимально широким углом достаточно незашоренным взглядом, как те тут же с удовольствием раскроют жаждущему знания свои тайны.

Всё это оказалось неправдой. Вселенная по-прежнему оставалась клубком неразрешимых противоречий, спутывающих твоё сознание по рукам и ногам. Истинная природа бытия если и скрывалась где-то за этими нагромождениями, то становилась в итоге с каждым новым открытием и с каждой новой экспериментально подтверждённой теорией всё более смутной и далёкой абстракцией, покрытая непреодолимым саваном из каббалистических символов и надуманных силлогизмов, всё более внутренне стройных, всё более по факту противоречащих друг другу.

Квантовая нелокальность противопоставлялась световым конусам теории относительности, пространственные кристаллы квантовой петлевой гравитации опровергались космологическими струнами М-теории, браны были несовместимы с фрактальной топологией дипа, коллапсары вращающиеся ломали об колено любые теории коллапсаров статичных, тёмная материя и тёмная энергия вели себя так, будто их нарочно подгоняли под ответ, зато элементарные частицы всем своим зоопарком продолжали оставаться настолько стройным ансамблем на базе школьной арифметики, что, казалось, вообще не желали малейшего уточнения заложенных в них констант, как будто издеваясь над попытками жалких людишек своими скудными мозгами угадать, спин порождает заряд или заряд спин, а заодно массу частицы и миллион прочих величин. И всё это сверху полировалось безумными условиями перенормировки, в которых плюс бесконечность да минус бесконечность давали в сумме ровно ноль целых хрен десятых.

Шли века, а физика этого мира словно насмехалась над своими исследователями. Человек мог всё больше. Человек знал всё больше. Человек просто утопал в этом знании. Человек не знал ничего вовсе, как в стародавние первобытные времена ощупью пробуя на вкус то, что понять не в силах.

Накагава чувствовал себя ничуть не лучше иных своих коллег. Его модели сходились, его эксперименты удавались, его расчёты были идеально точны, его владение зубодробительным матаппаратом бесконечномерных самоподобных симметрий не оставляло сомнений. Но природа, чёртова космачья природа, лишь посмеивалась в тёмных углах своих задворок за краем видимой вселенной, внутри горизонта событий коллапсара, до эпохи первичной рекомбинации, на первых двухста секундах существования этой Вселенной, внутри зёрен времени и пространства, за пределами свёрнутых струнных измерений, в просвете колеблющихся гипербран, у мерцающих краёв натянутой на них вселенской голограммы.

Для человека не осталось места в доступном его видению пространстве-времени, где бы он не мог смоделировать, предсказать, доказать на кончике пера, опровергнуть парой рассуждений и измерить что угодно материальное и ещё больше – теоретически возможных миров. Десять в пятисотой физик были доступны М-теории, все прочие были не менее достижимы, хотя и не более осмысленны. Но толку.

Накагава злился, глядя на крошечный экран виртреала у себя на запястье. Даже величайшие пасовали, не то что он, дурак-дураком.

Учитель Танабэ был не просто мастером, не просто учителем, он был гением. Там, где Накагава брал нахрапом, тщанием, усердием и настойчивостью, учитель искал и находил вдохновение. Там, где Накагава зубрил сложнейшие выверты топологической алгебры и геометрической теории чисел в тщетной надежде с их помощью однажды разрубить всё новые затягивающиеся перед ним гордиевы узлы, учитель читал эти каббалистические знаки подобно тому, как иной школьник открывает букварь, но с одним лишь отличием – постигая суть вместо буквы и дух вместо голого знания.

Учителю всё давалось легко, как легко серое гусиное перо касается озёрной глади безветренным утром. Для него, казалось, не существовало неразрешимых загадок.

Увы, на горе всем оставшимся, невероятный свой талант учитель унёс с собой в могилу. И это было не исправить. Да, от учителя остался его бэкап, навеки запечатанный в неоднородностях темпорального кристалла на основе бериллия. Но увы, заменить собой того учителя, которого помнил Накагава, он не мог.

Любые, даже самые детальные симуляции оставались лишь бледной тенью учителя Танабэ, не были они в состоянии воспроизвести ни его полёт фантазии, ни его интеллектуальную мощь, навеки оставив в прошлом его острый ум и отточенную смекалку. Симуляции вновь и вновь на поверку оказывались лишь симуляциями.

К вящему стыду Накагавы, даже эти бледные тени учителя были куда плодотворнее и мыслили куда шире, чем живой Накагава со всем своим самомнением. Да, их можно было запускать сотнями, а потому сравнивать плодотворность одного человека и целой виртуальной лаборатории, пусть и собранной из разных версий одного и того же бэкапа, было бы нечестно, но это служило Накагаве весьма неважным утешением. Даже мёртвый учитель отодвигал своего ученика в глубокую тень своего прежнего величия.

Мы стоим на плечах титанов, сказал кто-то из древних, Накагава не стоял, он лежал ничком у титанических ног мёртвого учителя. Лежал и злился.

Потому что задача никак не желала поддаваться.

Понять бы ещё, почему.

А главное, как хорошо всё когда-то начиналось. «Лебеди» регулярно посещали Семь Миров, беспечно красуясь на обзорных экранах. Не были они никаким секретом, по первому же запросу Конклав готов был предоставить любому желающему исследователю Квантума или инженеру Порто-Ново самые исчерпывающие сведения о дарёных кораблях. Те были вдоль и поперёк просканированы, измерены и разве что по винтику не разобраны за последние пять столетий, но толку с того было чуть.

Инженерное совершенство их конструкции не поддавалось воспроизведению.

Однако человечество, ткнутое носом в собственную никчёмность, не желало давать заднюю. И Накагава тоже не желал.

А главное как хороша, как заманчиво проста была идея! Исходное свойство «Лебедя» – минимизация эффективного импеданса рассеяния при обратном проецировании в субсвет – очевидным образом было доступно для численной оптимизации. Все модели были в наличии, теория была построена и работала, осталось применить наличные знания для получения численно доказанного результата.

И главное как славно – первые модели жили своей жизнью в генетическом алгоритме естественного отбора мутаций, свёртки полей работали, понижая эффективную видимость сечений сначала в разы, а потом и на порядки, но всегда всё заканчивалось одним – оптимальное решение быстро вырождалось в тончайшую сеть прозрачных нитей, бесполезную сахарную вату вместо корабля.

Ладно, почесал в затылке Накагава. И сделал то, что сто раз делал раньше. Добавил денормализующую компоненту во входящий сигнал. Оно же «заземление» на птичьем языке погонщиков нейросетей. И тут же всё сломалось. Оптимизация фрактальной сетки перестала работать. Совсем. Финита. Овари. Ккёт. Кирпич стартового состояния не желал двигаться с места, бесконечно колеблясь вокруг примитивных форм. Это был тупик, никакие хитроумные приёмы не помогали, даже подсунув на вход точную и готовую к употреблению геометрию «Лебедя» – на выходе получали ерунду.

Тогда Накагава, коря себя за слабоволие и бездарность, впервые и призвал тень учителя.

Учитель, разумеется, даже не заметил случившейся с ним перемены. Удивительным образом бэкапы реальных личностей, в отличие от искусственных порождений нейросетей вроде привычных всем кволов, словно были загодя приспособлены к подобным противоестественным манипуляциям с собой, предпочитая вычёркивать из подаваемой им на вход симуляции всякие нестыковки и упрощения, самостоятельно додумывая за симуляцию детали и обстоятельства. Бэкапы, пребывая внутри призрачной вселенной, с изрядной настойчивостью считали себя реальными, живыми людьми в действительной, объективно существующей обстановке тех времён, когда они ещё были живы.

Потому когда Накагава впервые рискнул разбудить учителя, тот лишь фыркнул, какая, мол, глупость, конечно модель не строится, и тут же пустился в пространные рассуждения о топологических инвариантах и краевых условиях систем рекурсивно-дифференциальных уравнений.

Общий смысл аргументов учителя был понятен – оптимизировать геометрические формы без учёта интегральных прочностных характеристик получившейся конструкции было бессмысленно, рвущаяся от малейшего дуновения фрактальная пена, разумеется, была оптимальна как по формальной площади сечения, так и в смысле простоты её разложения на входе и выходе из дипа. Нужен был иной подход, объединить две модели – прочностную и транзитивную, давайте взглянем, коллега…

С тем фактом, что учитель не узнавал в нём своего ути-дэси, Накагава смирился сразу. Эта избирательная амнезия была частью сложной системы слепых пятен, позволяющих бэкапу не сойти с ума. Какие бы усилия ни предпринимали погонщики Синапса при построении этих симуляций – главное, что они работали. С тем же, что его принимают за другого – что ж, это работа, а не способ для собственного удовольствия пообщаться с много лет как умершим близким человеком.

Осторожно удалившись, Накагава оставил в тот раз учителя пребывать в дальнейших раздумьях, сам же бросился перепроверять расчёты. И правда, генеративно-состязательный подход при построении сложной конструктивной модели сразу дал хороший сигнал – результаты тут же перестали страдать заведомо бесполезными локальными оптимумами, а получившиеся на выходе образы стали похожи на обводы реально существующих крафтов, в чём-то даже не лишённые определённой элегантности.

Одна проблема – сечения их если и обладали лучшими показателями по сравнению с таковыми у летающих корыт Порто-Ново, то лишь на считанные проценты, ну хорошо, если убрать всё лишнее, на десятки процентов. Этого было явно недостаточно, чтобы победить треклятую угрозу.

Промучившись так ещё неделю и доведя до нервного истощения своих постдоков, Накагава вновь с повинной головой пошёл на поклон к учителю. В симуляции к тому времени прошло почти десять субъективных лет.

Неудивительно, что результаты учителя оказались куда выразительнее.

Никаких численных методов, никаких тычущихся вслепую нейросетей. Чистая, незамутнённая математика, во многом развивающая существующий аппарат моделирования прямых и обратных проекций на рекуррентные топологии, но кое-где и не лишённая вполне оригинальных подходов. А главное – учителю удалось не только воспроизвести модель «Лебедя» в виде плотного односоставного фрактального множества, так ещё и строго доказать простое утверждение: истинно оптимальное сечение было заведомо невоспроизводимо на материалах с конечными прочностными характеристиками.

Проще говоря – «Лебедь» невозможно построить из разрушаемой материи. Один идеал требовал для своего создания другого идеала.

Краснея как рак, Накагава поблагодарил учителя за науку, тщательно выписал основные выкладки и на долгие годы остановил симуляцию.

Тем не менее, стыд стыдом, но однажды на горизонте появилась ещё одна никак не дающаяся задачка, и ещё одна, симуляции учителя со временем не только не засыпали, но начали множиться, даже ведя друг с другом научную переписку и по-прежнему не замечая ни малейших следов подозрений относительно собственной природы. Симуляции оставались для многочисленных версий учителя родным домом, единственной возможной реальностью, ничем не отличающейся от той, в которой учитель жил и здравствовал когда-то.

А вот реальность Накагавы изменилась грандиозно, поскольку его-то время текло вполне независимо от его на то желаний, и времена Бойни Тысячелетия постепенно сменились десятилетием финнеанского мятежа со всеми его страхами и угрозами.

Накагава, отправляясь в составе делегации Семи Миров на мятежную «Тсурифу-6», разумеется, забрал с собой и своего учителя.

И не зря, без него он бы ни за что не сумел в одиночку разобраться ни с моделью неминуемо разрушаемой Цепи, ни со статистическими выкладками относительно того, что таилось все эти столетия за пределами Фронтира.

И вот, теперь Накагава снова стоит, упершись лбом во всё ту же призрачную стену.

Человечество оказалось не просто в золотой клетке Барьера, из которой ему не было видимого выхода, человечество оказалось не просто в смертельной ловушке, стены которой были готовы в любой момент обрушиться ему на голову. Нет, всё обстояло ещё хуже.

По итогам даже поверхностного изучения событий, предшествовавших стоянию у Скопления Плеяд и триангуляции фокуса, то есть, по сути, расследования событий, которые в итоге и привели к дурацкому мятежу, Накагаве стало очевидно, что человечество оказалось в этой ловушке вовсе не случайно, но для того, чтобы существующее статус-кво не имело ни единого шанса переродиться в некий новый, спасительный путь для человеческой расы, некими безымянными покуда силами предпринимались совершенно определённые и вполне преднамеренные действия.

Совершенно определённые и вполне преднамеренные. Как звучит.

Это и был тот самый тупик. Потому что выход из него был бы возможен только в том случае, если бы орбитальные доки Порто-Ново научились спускать со стапелей нечто принципиально иное, отличное от тяжеловесных ордеров всё новых первторангов.

Те были абсолютно бесполезны, затяжной огневой барраж контр-адмирала Финнеана у ворот Танно показал это со всей очевидностью. Рано или поздно спущенная с поводка угроза рассеет любой флот, сотрёт в пыль любой крафт. Выходом стал бы, например, огромный флот из спасботов, разведсабов и прочей мелюзги, но для них банально не хватало экипажей, не говоря уже о том, что производство миллиардов излучателей Рутсона для возможной миграции хотя бы одного только населения Семи Миров за пределы Цепи представлялось настолько неисполнимым логистическим адом, что даже выступать с такими предложениями на Совете Квантума стало бы научным самоубийством для любого, кто бы на такое решился.

Вот Накагава и помалкивал. И даже по поводу собственных статистических находок распространяться не спешил.