Текст книги "Тополиная метель"
Автор книги: Роман Иванычук
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
Кому земля дарит свой аромат…
Олесе четырнадцать лет. Личико у нее белое и волосы пушистые-пушистые, как пух одуванчика. Походка стремительная, и на устах улыбка, как у всех детей. Но темные ее глаза редко смеются, они налиты терпким соком зрелого терна – Олеся сирота.
Сегодня на уроке Олеся невнимательна. Сегодня сиротство коснулось самого ее сердца. У кого есть мать, тому не страшна обида приятелей, у кого нет – мельчайшая несправедливость холодом душу обдает.
Девочка Катруся, дочь дяди Павелка, виновато улыбается. За тепло и искренность улыбки любое зло можно простить, но Олеся извинения не принимает.
Голос учительницы доносится словно откуда-то издалека, а собственные мысли будто нашептывают над самым ухом: «Чему выучишься в школе, то и будет твоим приданым. Больше ничего тебе не дам». Нет, это не собственные мысли – это всплывают в памяти слова дяди Павелка. Так он говорил год назад, когда Олеся еще жила у него. Молча терпела, куда пойдешь? Там, за полевой тропинкой, бегущей по лугам, присела, будто от усталости, ее хата. Окна забиты досками.
– Не нужно мне ваше приданое, вуйку. И без него обойдусь.
– Очень ты умной стала. Может, и без меня обойдешься?
Ненасытный был Павелко. С тех пор как организовался в селе колхоз, он избегал людей. Запрятался, словно улитка в свой панцирь. Мало с кем говорил. Тайком поросятами спекулировал. Иногда можно было видеть, как в придорожных канавах он косил пыльную траву для коровы.
После похорон Павелковой сестры, Олесиной матери, соседи пришли за восьмилетней сироткой и удивились: не отдал Павелко.
– Ребенок моей сестры у меня будет.
Сначала говорили в селе:
– Душа проснулась в Павелке.
А потом поняли: государство ему платит за Олесю.
Олеся подрастала, а Павелко исподволь стал подумывать над тем, что девочка могла бы и одна прожить. Были у него свои расчеты.
…Как-то зимней порой у порога конюшни наткнулась Олеся на котенка. Приблудился облезлый, полузамерзший. Пригрела его, выходила. Котенок всюду ходил за девочкой, мурлыкал ночью у нее в ногах. Но пришла весна, молока стало меньше, и угрюмый дядько Павелко выбросил котенка за плетень и промолвил:
– И тебя еще кормить, приблуда! Мало у меня нахлебников!
Вот тогда и сказала Олеся:
– Я одна буду жить.
– А есть что будешь? – резко спросил Павелко и хмуро ждал ответа.
– Картошку у вас заработала.
– Ну, тогда – с богом! – обрадовался Павелко. – Когда переедешь?
– Сегодня.
Побаивался, правда, Павелко – разговоры на селе пойдут, люди не похвалят. Но соблазн был велик: теперь и хату не заберут, и приусадебный участок увеличат – патронат, а как же? А если какой наговор пойдет, так он же не выгонял, сама ушла…
Катруся заскучала по Олесе. Забегала к ней тайком от отца, приносила кое-чего поесть, бывало, и заночует – Олеся грозы боится.
Тогда девочки беседуют целый вечер, пока сон не одолеет. И больше всего разговору у них было об Алексее Андреевиче, новом биологе.
Алексей Андреевич хороший: взгляд добрый, руки большие, натруженные, а говорит – как книжку интересную читает.
«Человек должен любить землю. Она его кормит и радость дает. Посейте возле грядки душистый горошек или маттиолу, чтобы дарила вам земля свой аромат днем и ночью, чтоб радостно было по ней ходить, жить на ней».
Дети с увлечением работают на земле, учатся понимать ее. У Олеси на участке свое опытное поле. Здесь чисто, как в хате, здесь она работает так же усердно, как на своем огороде. В этом году Олеся выращивает капусту в торфяных горшочках. Если опыт удастся, то на будущий год ей дадут ученическое звено в колхозе. Об этом уж как-то обронил словечко бригадир Никифор. О, тогда все узнают, какие у нее будут урожаи!
Учитель разговаривает с Олесей как со взрослой. Олесе это нравится. Но если учитель ласково проведет рукой по ее волосам, тогда почему-то так и брызнут жгучие слезы.
В эту весну не нашлось смельчаков взять в колхозе яйца, чтобы вырастить цыплят для школьной птицефермы. А Олеся взяла целых двенадцать. И на днях птенцы вылупились, пушистые такие, хорошенькие.
Прибежала на радостях к Алексею Андреевичу:
– Вы обязательно приходите посмотреть на них.
Учитель пришел. О маме расспрашивал. Она показала фотографию, висевшую на стене. Двое молодых людей смотрели оттуда на чистую комнату, прибранную руками их дочери. Алексей Андреевич остался обедать у Олеси. Сам напросился. Не хвалил, только задумчиво смотрел на белесую детскую головку.
А вчера в школе один мальчик подошел к Олесе и с ехидцей спросил:
– Ты учеников на обеды тоже приглашаешь или только учителей? Подлиза!..
В классе засмеялись. Олеся вспыхнула и обернулась к Катрусе. Та виновато опустила глаза. «Катруся всем рассказала!..» – мелькнуло в голове.
Горькие мысли обступили Олесю. За что они над нею насмехаются? Зачем Катруся так поступила?
На следующий день Олеся не вышла на школьный участок. Глафира Петровна, классный руководитель, сердилась:
– Как это так – не вышла на участок? Нарушения дисциплины я никому не прощу.
И передала Олесин участок другому ученику.
…А Олеся тосковала у себя в хате. По двору ходила наседка с цыплятами, вызывала хозяйку. На клумбе жаловались неполитые цветы. Солнце скользило по бутонам картофельного цвета, заглядывало в хату.
Хозяйка не выходила.
Вдруг скрипнули двери, солнечный луч снопом пшеницы перевалил за порог, а за ним темной тучкою – Катруся.
– Олеся, что же ты не вышла на участок?
– Не приходи ко мне! – отвернулась Олеся. – И на порог моей хаты не показывайся!
•
На следующий день Глафира Петровна велела Олесе идти с ней на школьный участок. В вопросах дисциплины она была педантом и никогда не жалела для этого времени. Учительница читала книжку под яблоней, а Олеся молча расчищала лопатой дорожку и думала о капусте на своем участке – два дня туда не наведывалась. Закончив работу, она побежала на свой участок.
– Кто тебе разрешил сюда идти? – строго спросила появившаяся здесь Глафира Петровна.
– Это мое поле! – ощетинилась Олеся. – Алексей Андреевич закрепил его за мной.
– До вчерашнего дня было твое, но ты вчера не пришла, и на твое место назначили другую.
Когда учительница скрылась из виду, Олеся вышла из яровой пшеницы, скрывавшей ее, и побежала к своей капусте. В отчаянии и горе она хватала руками и мяла хрупкие стебли, топтала их ногами. Потом упала на зелень и беззвучно заплакала, сжимая в кулаках смятые листики…
Тут и застал ее Алексей Андреевич. Он как раз возвращался из колхоза. Сегодня он пошел туда не по делам учительской производственной бригады, как обычно, – он хотел разузнать, почему Олеся живет одна. Беседовал с бригадиром Никифором. Тот не видел в этом ничего плохого. Чем жить у Павелка, лучше уж одной. Колхоз ее не забывает. Никифор сам завез ей картофель и дрова. «Мы из нее Героя труда воспитаем, девушка землю любит», – говорил Никифор.
А будущий Герой труда вон что натворил! Кто в этом виноват? Алексей Андреевич встретился сегодня с Глафирой Петровной, и между ними состоялся второй неприятный разговор. Первый был зимой…
Алексей Андреевич пошел тогда с учениками развозить навоз по школьным участкам. А Глафира Петровна не пошла. Она взяла справку из амбулатории об освобождении от физического труда. Работа работой, это еще полбеды, но навоз разбрасывать – увольте.
– Вижу, землица вам своих сокровищ не отдаст, – хмуро ответил ей Алексей Андреевич. – Навоза боитесь!
Вот и сейчас между ними вспыхнула плохо скрытая ссора.
– Почему вы без моего ведома передали подопытный участок другому ученику?
– Я борюсь за дисциплину.
– А что Олеся сирота, это вам известно?
– Вы говорите так, словно не я, а вы классный руководитель.
– И знаете ли вы, что она уже полгода живет одна? И что вы своими действиями отбиваете у ребенка охоту к труду? Что она в отчаянии уничтожила рассаду капусты на своем подопытном участке?
Глафира Петровна сразу было растерялась, но последнее известие вернуло ей воинственное настроение.
– Уничтожила? Как это уничтожила? Да за такой поступок – из школы вон! О-о, я сама пойду к директору…
Но разговор в директорском кабинете обернулся несколько по-другому, не так, как ожидала учительница. Там уже сидел бригадир Никифор.
– Выходит, Павелко продолжает получать деньги за патронат? – Директор бросил суровый взгляд на Глафиру Петровну. – Когда вы в последний раз навещали Олесю?
Учительница молчала. Вместо нее говорил Алексей Андреевич.
– Каждый из нас виноват, – подвел итог бригадир Никифор. – Но еще не поздно. Установите сегодня, с каких пор Олеся не живет у Павелка. И с докладной – в сельсовет. Мы заставим этого рвача вернуть все, что он забрал у девочки, и купим на эти деньги Олесе поросенка, чтобы картошку она ела с салом.
…Павелко смахивал с кресел пыль и пододвигал их пришедшим. В углу, у печки, стояла угрюмая Катруся. Ученики узнали об Олесином поступке раньше учителей и пришли к Катрусе. Одни резко осуждали, другие обвиняли бестактного ученика, который обозвал Олесю подлизой.
– Это я во всем виновата, – плакала Катруся. – Я не об обеде должна была всем рассказывать, а надо было сказать в школе, что Олеся сейчас живет одна. А я из зависти к ней – она все умеет делать, а я нет, – чистосердечно призналась девочка.
Дети зашумели. Катруся сегодня же извинится перед Олесей, а завтра они всем классом пойдут к Глафире Петровне. Она, видимо, ничего не знала, если так строго обошлась с нею.
Олеси дома не было. Дверь на замке. Это встревожило Катрусю. Хотела в школу бежать, рассказать обо всем директору или Алексею Андреевичу, – а тут и они явились.
Павелко улыбался и потирал руки.
– Весне, товарищ директор, как будто и конец. Туда-сюда, а время свое знает – летит, словно быстрая тройка.
Директор провел ладонью по лысине.
– Да, весна уходит… А Олеся с каких пор не у вас? – резко изменил он тон, глядя прямо Павелку в глаза, утерявшие сразу заискивающий блеск.
– Не у меня? Как это не у меня? А кто ей жратву дает, простите на слове?
– Я не об этом спрашиваю вас. Хочу знать, с каких пор она живет одна.
– Если уж вам так хочется знать, то могу сказать… Ну, с начала апреля… Но вы сперва спросите: кто дал ей картошку и дрова?
Катруся, настороженно поглядывавшая то на отца, то на гостей, вскочила.
– Неправда! – вскрикнула она. – С февраля не живет у нас. – Сказала и испуганно забилась в угол.
– Тсс, собака! – не сдержался Павелко и замахнулся было на дочку. – Простите на слове. Вы бы в школе ее ремнем учили, а то она очень уж на язык бойкая стала.
Директор не ответил. Обратился к Алексею Андреевичу:
– Пойдемте к ней. А вы, – посмотрел на Павелка, – зайдите сегодня в сельсовет.
Около ворот услыхали, как вскрикнула Катруся и опрометью побежала на огороды. После батьковской «науки» легче стало на сердце. Обошла огородами и спряталась за Олесиной хатой. Слыхала, как разговаривали директор и Алексей Андреевич.
– Может, в интернат устроить?
– Жаль девочку от земли отрывать. Я не советовал бы. Вы только посмотрите на ее огородик. Это дело работящих рук.
– А классным руководителем взялись бы?
– У меня и без того нагрузок много.
– А все же?
– Попробовать можно… поговорим еще об этом… Ну куда она девалась?
– Надо немедля разыскать.
«Немедля разыскать», – ёкнуло у Катруси сердце.
Олеся решила пойти к тетке на Заречье. Глафира Петровна ее не любит, в школе дразнят подлизой, а смятую капусту никогда себе не простит. Отнесла цыплят в школу. Завхоз принял их, похвалил Олесю. Потом собралась и, заперев дверь, пошла.
На горке остановилась и поглядела на село. Оно такое родное-родное. В долине над прудами – левады с мягкими, бархатистыми травами. Пойти бы туда, припасть к земле, как к матери. Школа огромными окнами смотрит, будто говорит: «Неблагодарная…» И родная хата так печально смотрит одним окном из-за Павелкова плетня: «Теперь мы настоящие сироты. И ты, и я…»
Звенит раннее лето над полями, щебечет и зовет:
«Вернись назад, Олеся, вернись!»
•
Уже совсем стемнело, когда к Алексею Андреевичу прибежали девочки-семиклассницы:
– Пришла. Сами видели.
•
Олеся недоверчиво отступила, когда все вошли в ее хату.
«Где ты была? Что надумала?» – хотел было спросить Алексей Андреевич, но по измученному виду девочки понял, что ничего спрашивать не надо.
– Ты не удивляйся, Олеся, что мы так поздно. Буду у вас классным руководителем, вот и обхожу своих учеников перед экзаменами. Где твой школьный уголок?
Олеся сначала не поняла: серьезно ли все это? Смотрела недоверчиво то на подруг, то на учителя. Взгляд ее постепенно прояснялся, глаза наполнялись радостью.
– Как? А почему же это?
– Полюбились вы мне, вот и все, – развел руками Алексей Андреевич. – Вы хорошие дети…
Он долго и деловито рассматривал комнату, листал Олесины тетради, потом склонился над привядшим букетом сирени на столе.
– Не пахнет уже. Пойдем принесем свежую.
В лицо повеяло теплым вечерним воздухом, густым от сладкого аромата сирени.
– Чувствуете, как пахнет земля? – спросил учитель. – Как она дышит? Легко и радостно тому жить на свете, кто слышит ее дыхание.
Олеся обвела радостным взором девочек, счастливая улыбка засияла у нее на устах, горечь ушла далеко-далеко и будто забылась. Кто говорит, что она сирота? Вдохнула свежий воздух и прижалась к учителю, как когда-то давным-давно к родной матери.
1959
Айна
Если бы мог чародей-художник уловить тона тихой зелени яльских виноградников и серебристый шум Кашкара-Чая, ласковую синеву азербайджанского неба и тревожное марево горных пространств, если бы мог всю эту гамму красок выразить послушной кистью, он нарисовал бы глаза Айны.
Айна… Я пришел сегодня в те места, где когда-то осыпалась лепестками ромашек, переплелась шипами терна моя любовь. Не узнаю ни Ахчаильска, ни жилья Айны, потому что на месте старой сакли вырос аккуратный финский домик; где когда-то стояли наши казармы, работает электростанция; вьется к Машкалану лента железной дороги, которую мы тогда только начинали строить, а с кругловерхой мечети осыпалась облицовка, и мечеть стоит какая-то осиротевшая.
Узнаю и не могу узнать тебя, Айна. И хотя между нами давно уже легло расстояние и неумолимое время, все же я пришел, потому что воспоминание о тебе до сих пор согревает мои сны. И вот я твой гость. Ты угощаешь меня старым вином – очаровательная и чужая. Твой муж, майор Гасанов, только что рассказал, как ему удалось разыскать свою бедную Айну. Это произошло на трубопрокатном заводе в Сумгаите пятнадцать лет назад. Он гордится сейчас своей женой – лучшей работницей на Ахчаильской станции. На коленях у меня возится твой смуглый Астан и увлеченно рассказывает о том, что он уже сам ездил на электричке в Машкалан. А ты… Ты прячешь свой взгляд от меня и, может быть, вспоминаешь незабываемое прошлое так же, как я. Далекая, нежная мечта моя.
…После войны я дослуживал свой срок в рабочем батальоне на строительстве железной дороги в южнокавказских горах. Мы наспех построили саманные казармы, огородились и с грустью думали, что долго нам придется здесь прожить, вдалеке от мира, в безлюдной долине над бурной речкой Кашкара-Чаем.
Но не успели мы здесь обжиться, как на дорогу, впритык к самым казармам, ежедневно начали приходить женщины с корзинками винограда, айвы, гранатов, персиков, черешен, с кувшинчиками вина – со всем тем, чем богаты горы в разные времена года… Это были жители небольшого селения Ахчаильска, прятавшегося недалеко от нас, за перевалом. Кучка глинобитных саклей таилась от людских глаз за холмами, за ветвистыми садами, каменными стенами и виноградниками. Только одно строение можно было увидеть издалека – кругловерхий купол высокой башни – мечети селения. Горские крестьяне занимались скотоводством, и чабаны каждой весной пригоняли сюда, на высокогорные яльские пастбища, скот из ханларского совхоза. На своих скудных каменистых землях жители растили сады и виноградники.
Нас удивляли эти люди. При встречах с мужчинами девушки закрывали платками половину лица. Дети ходили в районный центр Бахчинух в школу, но каждый день молились в ахчаильской мечети, а старый мулла каждый вечер отправлял громкий намаз и своим «алла-а, алла-а» загонял молодежь по домам. Женщины разговаривали с мужчинами только с их разрешения, а родители продавали своих новорожденных дочерей родителям пятилетних женихов.
Мы возмущались. Как до сих пор могут бытовать в народе такие варварские обычаи? Кто держит людские души в страхе и рабской покорности? Однако никто из нас не думал, что именно на нашу долю выпадет жребий пробить брешь в остатках полудиких пережитков восточных адатов, взбунтовать этих людей сперва против нас, а потом против тех, кто упорно заслонял им окно в мир. Но не мы начали борьбу с мусульманским мракобесием в глухом Ахчаильске. Ее начала маленькая Айна.
Если бы кто-нибудь мог… Не то… У Айны глаза совсем обычные, но в них – по капельке – собрано все, чем богата природа края: полутонами отразилась в них ласковая синева высокого неба, и переливы радуг в диких водах, и печаль рыжих скал. Да еще буйство орлицы и смирение домашней овцы.
Такова Айна.
Худенькая, почти ребенок; руки оттягивают тяжелые корзины с виноградом, тонкий, слабенький стан дугой выгибается под кувшином хмельного сока; развивающаяся грудь едва заметна под цыганским сарафаном – Айна еще девочка. Но папахой ее с ног не собьешь, ей шестнадцать лет, она – ханум. Поэтому должна опасливо прикрывать красным платочком смуглые щеки и черные волосы. Только глаз не может спрятать, опускает длинные ресницы и, не поднимая головы, тихо произносит:
– Пожалостя, изюм харош. Бир кило – бир манат.
Каждый день, лишь выпадет свободная минутка, выбегаю из казармы, заправляю под ремень выцветшую гимнастерку и выхожу на дорогу, где в длинном ряду стоят ахчаильские женщины с корзинами и кувшинчиками. Они наперебой приглашают попробовать, поднося к самым моим губам медовые кисти винограда, наливают в стаканы молодое вино. Но я не обращаю внимания, бросаю вежливое «рахмат, рахмат» и тороплюсь в конец ряда, где скромно, не хваля свой товар, стоит Айна.
– Бир манат? Один рубль? Я отдал бы тебе, любимая, горсть золота не за виноград, а только за то, что пришла сегодня, я полжизни отдал бы за твою улыбку и всего себя за твои глаза.
Но Айна не понимает моего языка, лишь видит мой жаркий взгляд и мою любовь. Ей становится страшно, она еще плотнее закрывает лицо и глаза свои отводит куда-то на пыльную дорогу.
«Айна, Айна! – прошу я молчаливо. – Разве ты не заметила, что уже целый год я прихожу сюда пробовать твои черешни и виноград, даже тогда, когда у меня нет и гроша за душой? Разве ты не слышишь, как я называю твое имя, когда ты исчезаешь за горой, возвращаясь в свое селение? Айна, взгляни на меня, ты же видишь, как я люблю тебя!»
И, уже не в силах бороться с моими мольбами, она поднимает глаза, и в них, глубоких и ласковых, как море, я читаю ее тоскливо-боязливое:
«Нет, нет…»
Почему?.. Почему?! До каких же пор ты будешь в ярме неразумных законов? Разве ты не была в городе, не видела, как преобразился старый Гяндж и Кировабад? Многое изменилось! Твои ровесницы давно уже ходят с открытыми лицами, равнодушно проходят мимо мечети, и призывы муллы больше не тревожат их. Они учатся в институтах и школах, а по вечерам идут на гулянья в городской парк, где ваш поэт-пророк Низами с высокого пьедестала благословляет новую жизнь. Почему же ты и до сих пор такая?
Молчит Айна и снова опускает глаза в дорожную пыль.
Почему – я узнал потом. Мне рассказал об этом мой командир Гасанов. От его проницательного взгляда не утаилась моя любовь.
Он стоял возле меня, высокий, выбритый до синевы, с толстыми яркими губами. Я смотрел вслед Айне, шептал ее имя и больше никого не видел. Гасанов прикоснулся рукой к моему плечу и разбудил меня. Его темные глаза неохотно встретились с моими, по лицу пробежала едва уловимая тень неловкости.
– Любишь? – спросил он.
– Люблю…
– И я люблю, – прошептал едва слышно Гасанов.
Я долго не мог вымолвить ни слова, ревниво смотрел на лейтенанта. Так вот откуда ее немота, вот почему она прячет от меня свой взгляд! Мои уста уже раскрылись, чтобы сказать сопернику: «Я, я ее люблю и все сделаю для того, чтобы она была моей!» Но тут же увидел перед собой не победителя, а человека, измученного безнадежностью.
– Я давно ее знаю, – проговорил Гасанов. – Айна продана, как рабыня продана.
Он рассказал мне о том, чего я не знал и во что трудно было поверить.
Айну, как только она родилась, купил для своего сына Яшара Ибрагим Курумбеков. Для Яшара! Я знал этого жениха, и оттого на душе становилось еще тяжелее. Горный цветок продан кретину, сельскому посмешищу! Ибрагим знал, что делал: недаром он отдал за Айну отару овец тогда, когда Яшару исполнилось пять лет.
Но овцы не пошли впрок – многие погибли, остальные потерялись на высокогорных пастбищах, – Айна же с малых лет стала несвободной. Ее оберегают, опасаются всяких неожиданностей, Айна не имеет права вечером выйти за ворота, не смеет парню в глаза посмотреть, показать людям свою красоту.
– Это дикость! Да за такое под суд надо отдать! – стискивал я зубы, чтобы не закричать от бессильной злобы.
Спрашивал Гасанова, что делать.
– Как ты ее спасешь? – развел руками и лейтенант. – Власть в этом деле не поможет. Купчей-то нет. Кого же под суд отдашь? Мулла держит верующих под страхом законов, а что с ним сделаешь? Можно бы разъяснить девушке, но она сама ни за кого не отважится выйти замуж.
– Нет, вы могли бы ее спасти, если… она вас любит…
– Если бы…
Взволнованный, с тревогой ходил я, искал Айну каждый день в длинном ряду женщин. Но она почему-то больше не появлялась.
Собрали виноград. Поснимали персики. Поползла осенняя слякоть над Кашкара-Чаем, прятались рыжие хребты в гиблых туманах. Ибрагим резал баранов на свадьбу, а где-то пропадала Айна.
Гасанов ошибся, думая, что Айна покорилась обычаям и мулле. Я не верил. Поверить в такое было свыше моих сил. Ведь во взоре Айны я сумел подметить ее душу. В ней тлела покорность домашнего животного, но и рвалось наружу буйство орлицы. Я не верил в слепую покорность Айны.
Осень безжалостно оборвала остатки молодости с прибрежных рощ, с виноградников Ахчаильска. Осень оборвала юность Айны – Ибрагим готовил дурачку Яшару свадьбу.
Наш батальон работал далеко от казарм. Железная дорога, повинуясь солдатским рукам, упорно тянулась к Машкалану.
Как-то в субботний вечер я возвращался с работы один. Бригада, построившись колонной, ушла раньше. Горы затянуло густой дымкой, и тучи опускались все ниже и ниже. Зловещий вой шакалов нагонял тоску. Я шел и думал об Айне. Я не переставал думать о ней, а переключить мысли на другое – не мог. Пойти к матери, просить, чтобы подождала со свадьбой хотя бы до весны, – не упросишь, а забрать теперь Айну из села – невозможно. Я же солдат… Гасанов должен… Да, Гасанов.
– Солдат, солдат! – эхом моих мыслей отозвался в сумерках незнакомый голос.
Не знаю почему, но сразу же я подумал, что это Айна. Громкого голоса ее я никогда не слыхал, но звать, как человек, стоящий на краю пропасти, – могла теперь только она.
Я перебежал через дорогу и схватил ее холодные руки. Айна стояла с открытым лицом. Черная, как смола, коса упала на ее грудь в немом отчаянии. Щеки Айны пылали огнем, но в глазах уже не было ни тоски, ни покорности, а светились решимость и отчаянное стремление к свободе и протесту.
– Айна, – проговорил я чуть слышно, – куда ты?
– Я убежала, я больше не вернусь домой, – говорила она, коверкая русские слова. – Там… там началась… свадьба.
Она дрожала от холода и страха. На ней было только свадебное белое платье. Прижималась ко мне, а я гладил ее лицо жесткой ладонью и не мог никак сообразить, что же делать.
– Куда же ты денешься? Ночь…
Она только теперь начала понимать свое бессилие, беспомощность.
– Я бежала… к тебе… Помоги мне…
– Ко мне?
Я понял: Айна любит. В хаосе мыслей блеснула одна. За нашими казармами стоит заброшенная контрольно-проходная будка. Там она сможет переночевать, а я еще успею сбегать к Гасанову: он человек с сердцем, поймет, оформит отпуск – надо действовать быстро.
Вдвоем с Айной тихо пробирались к казарме, пугали нас только окрики чабана за рекою.
Девушка опустилась на нары, прислонилась ко мне. Она долго всматривалась в мои глаза, хотела что-то сказать, не решалась. Потом выдохнула горячим шепотом:
– Возьми меня с собой… На свою родину возьми…
Я сказал, что не оставлю свою Айну никогда, что уже завтра она будет в полной безопасности, что любовь моя огромна, как бескрайнее небо. Я наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отклонила голову и ласково сказала:
– Завтра… завтра…
За горой, в кишлаке, звенела зурна, тревожил ночную тишину бубен – в сакле жениха еще ожидали молодую. И вдруг все утихло, а потом поднялся шум. Заголосили, как на похоронах. Я понял, что означает этот взрыв криков, и с опаской посмотрел на Айну. Доверчиво прижавшись ко мне, Айна спала как дитя, у которого крадут и детство и еще не распустившуюся юность. Я осторожно положил ее на нары и побежал к Гасанову. Он жил довольно далеко, в Анджуне.
Мы возвратились перед рассветом. Бросились к будке и оторопели: Айны не было. Вдвоем побежали в кишлак.
…Мать Айны не спала всю ночь. Она знала, что произойдет утром. Весь кишлак сбежится. Курумбековы подхлестнут своих родственников, Айну начнут шельмовать, позорить. Если Айна вернется, – а она вернется, потому что деться ей некуда, – сам мулла принудит мать при людях отречься от дочери. Бежать в Бахчинух, к председателю сельсовета, – далеко, да и сил нет, а от позора все равно не уйти. Здесь мулла – председатель, а Ибрагим ему дал двух барашков.
Уже начинало рассветать, когда Айна пробиралась к своей сакле. «Убежал, убежал, убежал! – стучало у нее в голове. – А что говорил, шайтан, шакал, паршивец!»
Сначала плакала, но теперь была решительна – сама себе хозяйка. Ей только бы успеть переодеться, а там она подастся в Машкалан, где никто ее не отыщет. Не пропадет. А по родным местам и горевать нечего – здесь ее никто не любит…
Но не успела свернуть на узкую тропинку меж стенами, как перед нею выросла высокая фигура муллы.
– Прочь!
– Святой отче…
– Прочь, девка бесстыдная!
Начали сбегаться люди. Айна стояла перед черной фигурой муллы, перед хмурыми лицами соседей. Придурковатый Яшар проскользнул меж людьми, подскочил к Айне с перекошенным от сумасшедшей злобы лицом и, рванув, разорвал на ее груди платье.
– Камнями! – крикнул мулла, но никто не тронулся с места, только Ибрагим поднял руку с камнем.
Люди остановили его.
– Мать гулящей девки сюда! – вопил мулла.
Айна вздрогнула. Она всего ждала, только не этих слов. Брызнули слезы, она глухо застонала и крикнула:
– Неправда! Честная я, честная! Только не пойду за него, полоумного, хоть растопчите меня!
Мать Айны, держась одной рукой за стенку, другой за горло, глубоко дыша, пошатываясь, приближалась к толпе.
– Первая брось ей камень в лицо, за позор, за свою седую голову! – Мулла уже торопливо вложил в руку матери камень.
Толпа застыла в ожидании. Руку матери поднимал варварский обычай. Но не бросила – упала к ногам дочери и, замирая, просила у нее прощения.
Айна нагнулась, подняла мать и, обняв ее, крикнула мулле:
– Проклятье вам! Проклятье!!
Мулла ударил девушку кулаком по голове и свалил ее на землю, Ибрагим швырнул камень в лицо матери. Люди закричали, бросились сдерживать взбесившихся, кое-кто пустился наутек.
Мы с Гасановым бежали, не чувствуя земли под ногами. Лейтенант первый подскочил к мулле, встряхнул его и крикнул по-азербайджански:
– Что делаешь, мерзавец!
Мгновенно все утихло. Я поднял Айну и ее мать, вытер на их лицах кровь. Толпа молча смотрела на нас. Я понял, что наше вмешательство может повлиять на толпу по-разному. Многим противно было смотреть на расправу над девушкой, но эти взбудораженные люди при одном неосторожном слове начнут бросать камни – в нас. Мы здесь чужие и, может быть, виноваты в нарушении обычаев. Я протянул руку к людям и сказал, как только мог, спокойно:
– Опомнитесь…
Но в это время вышел вперед чабан Хамракул.
– А тебе какое дело до нас? Кто тебя просил быть защитником Айны? Кто она тебе – жена или, может, любовница? А не скажешь людям, солдат, где Айна спала в эту ночь? – Он пронизал меня ненавидящим взглядом и обернулся к людям: – Айна ночевала в казарме! Я сам видел – с ним шла! – показал на меня чабанской герлыгой.
У меня перехватило дыхание. Не боязнь, а невозможность доказать невиновность Айны лишила меня речи.
– А-а, вот какие солдаты? Законы наши не уважаете, топчете их, девушек портите, байстрюков по миру пускаете! – брызгал слюной прямо мне в лицо Ибрагим, а потом плюнул на меня.
Поднялся шум. Теперь уже десятки рук с камнями поднялись на нас.
– Бросайте, бросайте! – кричал мулла, и его бороденка дрожала от злобы.
Гасанов вырвался вперед, сверкнул грозным взглядом и, перекрывая шум толпы, крикнул:
– Стойте! Вы! Опустите руки! Ну! – Потом перевел дыхание и заговорил спокойнее: – Поверили подлой брехне? Да, Айна ночевала в казарме, потому что не нашла места среди вас, бессердечных. Но честность ее может установить суд, если вы ей не верите. – Лейтенант смерил взглядом смутившегося муллу и показал на него пальцем: – Кто вас опутывает? Посмотрите на свои рабочие руки и на его пухлые ладони. Посмотрите на небо, на свет! Девушку живьем в землю зарыть хотите… За кого замуж отдавали? – Гасанов взял за пиджак жалкого Яшара и показал его людям: – За вот это посмешище, за калым, за барашков?!
Остыла толпа. Глухо падали на землю камни.
Айна посмотрела на меня, будто говорила мне взглядом: «Зачем ты просил моей любви, зачем наговорил вчера так много хороших слов, а потом…» Резко отвернулась, подошла к Гасанову и кратко сказала:
– Спасибо.
Айна отвела мать в саклю и в будничном платье, с узелком в руке вышла из селения. Ей ничто больше не угрожало, но оставаться в селе она, ночевавшая в казарме, не могла. А на меня больше она не надеялась. Я побежал за нею, чтобы объяснить, почему я оставил ее одну ночью, но Айна даже не обернулась на мой оклик.
В последний раз я увидел ее, когда она остановилась на горе и долго смотрела на селение, прощаясь со всем, что было ей близким и дорогим, а может быть, и со мною.
В тот же день муллу и Ибрагима отправили в Кировабад.
Больше мы не видели Айны. Я просил Гасанова подать на розыски, но он молчал. Трудно было теперь узнать моего командира. Лейтенант почернел, губы его были плотно сжаты, а взгляд стал таким, как у человека, который в огромной толпе все время ищет знакомое лицо, а найти не может.
