355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Роксана Гедеон » Парижские бульвары » Текст книги (страница 1)
Парижские бульвары
  • Текст добавлен: 19 сентября 2016, 13:20

Текст книги "Парижские бульвары"


Автор книги: Роксана Гедеон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Роксана Гедеон
Парижские бульвары

ГЛАВА ПЕРВАЯ
ОТЕЛЬ ДЕ ЛА ТРЕМУЙЛЬ

1

Окно было распахнуто, и свежие ветки черемухи, омытые вчерашним дождем, почти стелились по подоконнику. В небольшой уютной квартире было прохладно. Занавесок на окне столовой не было, но тенистые заросли фруктового сада не пропускали в квартиру солнца. Внизу красовались на грядках золотые цветки дрока, оранжевые азалии и бугенвиллеи.

Тяжелый вздох вырвался у меня из груди. Утро началось не очень удачно. Было еще только девять часов, но я уже успела сходить в министерство и спросить, как идут дела насчет моего паспорта. В последнее время у меня возникало подозрение, что его выдача затягивается не без умысла. Потом я зашла в мэрию и снова, в который раз, дала чиновнику сто ливров – для того, чтобы при случае он замолвил за меня слово. Вся эта волокита тянулась уже четвертый месяц и, возможно, прекратилась бы, если бы я была более щедра. Но я не имела возможности быть щедрой. Кроме того, целью своего выезда за границу я назвала желание заняться торговлей – а это, вероятно, кажется новым властям неубедительным. Разумеется, они подозревают, почему я на самом деле хочу уехать.

Но, как бы там ни было, если паспорта мне сегодня не выдали, то, по крайней мере, выдадут через две недели. Это было первое определенное обещание, данное мне. И у меня еще есть время, чтобы съездить в Сент-Элуа и забрать оттуда детей, ведь уехать из страны я намеревалась только с ними.

Я поднялась, быстро поменяла воду в вазе с цветами. Белые головки петунии слегка увяли. Я окунула их в воду, пытаясь освежить.

Раздался стук в дверь, и громкий голос окликнул меня.

– Мадам Шантале! Откройте-ка!

Я поморщилась и, зная, что это относится ко мне, открывать не спешила. Я узнала голос некой тетки Манон, которая была консьержкой в доме, где я жила, и одновременно торговала зеленью и фруктами. Она почему-то проявляла особенную заботу обо мне и беспокоила по самым пустячным поводам. Мне даже иногда казалось, что она просто проверяет, дома ли я.

Я открыла дверь.

– Я принесла вам молоко, мадам Шантале! – затрещала она. – Это ваше молоко! Молочница оставила! А я смотрю – солнце такое на дворе, может и скиснуть!

– Да, спасибо, – сказала я, понимая, что такая услуга требует оплаты, и протянула консьержке несколько су.

Тетка Манон, чуть приподнявшись на цыпочках, из-за моего плеча мельком заглянула в квартиру.

– А вы снова одна, мадам Шантале?

– Да.

– Так, может, вы в прислуге нуждаетесь? У меня есть на примете одна девушка.

– Почему вы об этом спрашиваете? – нетерпеливо произнесла я. – Неужели вы думаете, что я в состоянии иметь служанку?

– Кто знает, мадам Шантале! У вас ведь ручки беленькие, просто как у аристократки! Вот я и подумала: разве можно вам без прислуги?

Я покраснела от досады. Что она присматривается ко мне, эта толстая корова?

Едва отвязавшись от консьержки и захлопнув дверь, я обеспокоенно взглянула на свои руки. Мне бы не хотелось, чтобы они меня выдавали. Здесь, в Сент-Антуанском квартале, аристократов не любили, но жилье здесь стоило дешево. Для того чтобы первое не помешало второму, я назвалась мадам Шантале – так когда-то звали одну из моих служанок, мою тезку. Было бы скверно, если бы кто-то догадался о моем настоящем имени.

Мне не то чтобы нравилась моя теперешняя квартира, просто она была лучше, чем я могла рассчитывать, принимая во внимание мои средства. Когда приходится ходить к чиновникам и давать деньги им, то на все остальное средств почти не остается. И, кроме всего прочего, я здесь уже привыкла. Я провела в этом доме полгода. Он находился на левом берегу Сены и окнами выходил в Торговый двор. Я знала, что моим соседом был сам Дантон с семейством, – правда, я старалась не попадаться ему на глаза.

В крошечную комнатку, служившую мне кухней, ясно доносился марш солдат по улицам и громкая «Марсельеза» – песня, привезенная в Париж федератами-марсельцами. В столице царила неразбериха. Толпы вооруженных людей требовали низложения короля. Приближалось что-то ужасное… И я была рада, что через две недели получу паспорт и смогу уехать в Вену.

Весело заплясал огонь в очаге. Вода скоро закипит, и тогда у меня будет чай. Или, может быть, лучше приготовить кофе? День мне предстоял тяжелый, я должна была быть бодрой. Размышляя над этим вопросом и услышав новый стук в дверь, я пошла открывать.

– Ах, это вы, Гийом!

Молодой человек лет двадцати пяти в форме сержанта гвардии остановился на пороге. Худощавый, но крепкий, очень высокий, кареглазый, с вьющимися черными волосами, он отличался приятной наружностью. Он даже расстался с усами, когда каким-то чудом понял, что я от них не в восторге. Я протянула ему руку. Он ласково сжал ее в своей и долго не отпускал.

– Я пришел вовремя? Я ведь знаю, что вы завтракаете ровно в десять.

Я кивнула улыбаясь.

– Мой друг, я рада вас видеть.

– А я – вас.

Вот уже больше года я была знакома с Гийомом Брюном, бывшим типографом, а теперь военным и моим соседом. Он оказал мне множество услуг – начиная с той, когда вынес меня, потерявшую сознание, из толпы в тот самый день, когда погиб Кристиан Дюрфор, и кончая тем, что именно он нашел для меня квартиру в своем родном Сент-Антуанском квартале, ибо я сама ничего в жилищных вопросах не смыслила. Он заходил ко мне, рассказывал новости, развлекал, шутил, словом, не давал мне почувствовать себя совсем одинокой. Он был, в сущности, единственным, кому я могла довериться и с кем я дружила.

И он мне нравился.

Далеко не такой простодушный, как мне показалось сначала, он был, возможно, слишком прост, но вовсе не лишен ума, лукавства, сообразительности. Гийом был типичным парнем из Сент-Антуанского предместья – с не всегда правильной речью, с умением иногда употребить в разговоре грубое словцо. Более того, он был республиканец. Он мог быть одновременно лукавым и доверчивым, насмешливым и наивным.

И я впервые видела такого республиканца, который никогда и ни за что не донес бы на меня, – в этом я была уверена. Он даже, кажется, не ощущал неловкости, зная, кто я на самом деле, и даже побывав как-то раз у меня в доме на площади Карусель.

– Садитесь, – пригласила я. – Я всегда рада, когда ко мне приходят друзья.

Он сел, но посмотрел на меня недовольно. Я не сдержала улыбки.

– Ну, что еще такое, мой друг?

– Ну вот, вы всегда говорите так. Перестаньте называть меня другом! – заявил он решительно. – И вообще, я хожу сюда не как друг.

– Но и не как враг же, правда?

Он не ответил, угрюмо поглядев на меня.

Я вздохнула, наливая нам обоим кофе и сливки. Ну, что я могла с Гийомом поделать? Я сама была не очень-то опытна в знакомствах подобного рода и раньше никаких дел с такими парнями, как Гийом, не имела. Конечно, я слышала, что некоторые дамы имели какие-то связи с мужчинами из низших слоев, но они всегда этого немного стыдились. Да, это считалось слегка позорным. Никаких пылких желаний Гийом во мне не пробуждал. Я могла бы только пожалеть его. Я и вправду иногда жалела его и даже чувствовала себя чуть виноватой – бедный юноша, который месяц он без толку сюда ходит… Мне начинало порой казаться, что такая преданность заслуживает вознаграждения.

Только раз, уже довольно давно, он попытался поцеловать меня – грубовато, чуть ли не насильно, но я так резко и надменно оборвала его, что мы долго потом не разговаривали, и больше Гийом не повторял таких попыток.

Он шевельнулся на стуле, словно ему надоело это молчание.

– Мадам, вы видели, что происходит в Париже?

– А что вы имеете в виду?

– Пожалуй, король не продержится долго на троне. Он ждал моего ответа, но я долго молчала.

– Почему? – спросила я наконец.

– Вы читали уже манифест герцога Брауншвейгского?

– Вы же знаете, что я не читаю никаких манифестов.

– Он угрожает сжечь Париж, если только французы тронут короля… Наверное, дольше августа Людовик не протянет.

– И вы рады этому? – спросила я резко и сердито.

Он вздохнул, на какой-то миг смутившись и поигрывая ножом. Потом вдруг взял меня за руку.

– Мадам, я хочу сказать вам что-то очень-очень нахальное. Я снова не сдержала улыбки. Внимательно глядя на Гийома, я села к столу, подперев рукой подбородок:

– Ну?

– Вы действительно хотите услышать?

– Пожалуй, хочу.

Он нерешительно взглянул на меня.

– Мадам, это все равно, за короля я или против него – его, так или иначе, свергнут. Мне даже не надо будет в этом участвовать. А знаете, как поступят тогда с аристократами?

– Это та самая дерзость, которую вы хотели сказать? – спросила я, хмурясь.

– Да нет же! Я говорю о том, что аристократам придется плохо. Вы такая молодая, нежная. И вы такая красивая – у меня сердце уходит в пятки, когда я на вас смотрю. Вы не думайте, я очень многое могу. Сейчас я сержант, но на днях я уйду на фронт и там быстро выдвинусь. У меня непременно будет место адъютанта генерала Дюмурье. Все говорят, что я хороший военный, да я и сам это знаю… Так что я многого могу добиться.

– А почему вы считаете все это дерзким?

– Потому что я еще не сказал самого главного.

У меня в голове уже стала вырисовываться смутная догадка о том, что он мне сейчас скажет. Предисловие у Гийома, в сущности, составлено так же, как составил бы его любой аристократ. Вы – красивая, я – подающий надежды, значит, мы…

– Мадам, я вас люблю, – сказал он с решительностью настоящего военного. – Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж. Это та самая дерзость, какую я хотел сказать.

– Гийом, а почему вы думаете, что любите меня? – спросила я, не очень-то и ошеломленная всем этим.

– Потому что я еще не встречал женщины, похожей на вас.

– Так еще встретите, уверяю вас!

– И это ваш ответ?

Ответов у меня было много. Можно было просто возмутиться, ибо такое предложение, сделанное аристократке, пожалуй, любую мою знакомую возмутило бы. Можно было просто напомнить, кто я. Можно было сказать, кто был мой первый муж, и предложить Гийому подумать, могу ли я теперь согласиться стать мадам Брюн.

Но он все это и так знал. Кроме того, мне не хотелось его обижать. Я ответила, решив считать это предложение просто шуткой:

– Я вам совсем не подхожу, Гийом.

– Вы что же, до такой степени презираете меня? Считаете таким ничтожеством, что я даже честное предложение сделать не могу?

Я подумала, что в подобной ситуации честное предложение руки и сердца куда более позорно для аристократки, чем даже тайная связь, но мне в ту же минуту стало очень жаль Гийома, и я ощутила горячее желание разубедить его в том, что он думал.

– Неужели вы думаете, что если бы я презирала вас, то дружила бы с вами? Вы очень хороший человек, Гийом, и очень мне нравитесь. Но стать вашей женой я никогда не смогу.

– Из презрения!

– Нет. Просто мы слишком разные. Давайте просто будем считать, что этого разговора не было. Вы по-прежнему мне очень нравитесь.

Он смотрел на меня пристально и жадно, потом трудно глотнул, отворачиваясь. Я стала резать хлеб, чтобы и самой успокоиться, и чтоб успокоился он.

Но Гийом внезапно повернулся.

– Мадам, а ведь я очень скоро ухожу на фронт.

Я молчала, ясно ощутив в этом сообщении нотки скрытого шантажа. Нельзя сказать, что я была недовольна этим. Я просто никак не отнеслась к этой новой попытке завоевания. Я продолжала резать хлеб, но в этот миг раздался бой часов, и, взглянув на циферблат, я нечаянно оцарапала себе палец ножом. На месте царапины вспыхнула капля крови.

Но не успела я даже отереть кровь, как Брюн осторожно взял мою ладонь в свои руки, поднес к губам и поцеловал оцарапанный палец. Капля крови исчезла, стертая его губами. Я смотрела на него изумленно, с некоторой долей недоумения. Тогда он наклонился еще раз и снова поцеловал мою руку.

– Гийом, не надо, – только и смогла произнести я, тронутая до глубины души этим обожанием.

Он послушно отстранился, но продолжал следить за мной взглядом. Меня не покидало чувство, что я обидела его, – такого преданного, честного, немного влюбленного в меня. Бедняга Брюн, он даже пошел на то, что сделал мне предложение, хотя ему, в сущности, это совсем не нужно. Просто таким путем он хочет добиться того, о чем мечтает. Надо же было придумать такой выход – брак!

И все-таки какой же он милый. Он пробуждал во мне скорее материнские, чем женские чувства. В моей душе росло по отношению к нему что-то такое теплое, что я даже не знала, смогу ли и дальше оставаться такой же сдержанной.

– Я знаю, что поступил глупо, – внезапно произнес Гийом. – Да, я вовсе не знатный человек. И я не очень богат. Хотя теперь, когда я продал свою типографию, у меня есть, пожалуй, немного денег.

Он снова выжидательно посмотрел на меня, словно пытаясь понять, как подействует на меня этот последний аргумент. И я не выдержала. Мне так захотелось его утешить. Поднявшись и наклонившись к нему, я мягко погладила его волосы – такие жесткие, вьющиеся, потом наклонилась еще ниже и нежно коснулась его губ своими губами.

В какой-то миг он вздрогнул всем телом от неожиданности. Я почти сразу же ощутила, как его руки обхватили меня за талию, сильные руки простого парня-типографа, выросшего – кто бы поверил? – в Сент-Антуанском предместье.

Он с силой притянул меня к себе, прижался лицом к моей груди. Глаза у него были закрыты, он словно не верил в то, что случилось. Когда же он взглянул на меня, то я тоже не поверила, увидев в его взгляде и радость, и торжество. Я поняла, что уж теперь-то кольцо его рук, обнимавших меня, не скоро разомкнется.

– А ведь я запрещала вам, Гийом, – сказала я шепотом.

– Но я так люблю вас, мадам!

Мадам… Он до сих пор не осмеливался называть меня иначе. Я открыла рот, чтобы возразить. Гийом точно угадал мое движение, потянул к себе так, что я не устояла и села ему на колени, жадно наклонился, и его губы сошлись с моими полуоткрытыми губами. Его рука скользнула у меня по спине, и я очутилась в еще более плотном кольце объятий. Сильным движением он запрокинул мне голову назад, его губы долго и упрямо давили на мои, пока не разомкнули их окончательно. Он был так нетерпелив и жаден, что производил впечатление изголодавшегося зверя, и это меня слегка пугало. Откидываясь назад, чтобы избежать его губ, я уже ощутила, как он неловко расстегивает мне платье.

– Гийом, – проговорила я, – Гийом, ну, на что это похоже? Не отвечая, он сжал меня еще сильнее, словно хотел лишить возможности говорить или протестовать. Я, впрочем, стремилась к этому не так уж сильно. Он резко поднялся, заставив подняться и меня, потянул чуть в сторону, туда, где пол был свободен, опустился на одно колено и дернул меня за руку, заставляя лечь. Я, честно говоря, еще пребывала в замешательстве, как мне быть со всем этим. Тогда он рванул меня вниз так сильно, что я упала на колени, опрокинул навзничь, и я сразу же ощутила на себе тяжесть его тела. Он удерживал мои руки, точно боялся, что я буду сопротивляться. Я видела, что сдерживаться или быть внимательным ко мне он не в силах. Его ладони проникли под юбку, скользнули вдоль лодыжек к бедрам, погладили их в судорожной истоме. Поползли вниз мои подвязки и чулки. Он даже не ласкал меня, а просто сжимал в объятиях, одной рукой обвивая меня за шею, а другую просунув под мою талию.

Он вошел в меня, возможно, пытаясь даже быть осторожным, но я все равно испытала сильный дискомфорт от резкого напора вхождения. Даже проникнув внутрь, он оставался мне чужим, он не сливался со мной. Наваливаясь на меня так, что я почти задыхалась, он проникал в меня с невероятной силой, стремясь войти все глубже и глубже, его толчки были такими быстрыми, что я оставила всякие попытки сосредоточиться на своих ощущениях и найти свой ритм. Я не могла избавиться от чувства неудобства, навязанности происходящего, и порой, когда он невольно причинял мне боль, мне казалось, что меня простонапросто насилуют. Мысль эта не возбуждала и не возмущала меня. Все кончилось неожиданно, по крайней мере для меня, и после этого я была еще более равнодушной, чем до.

Мокрые, встрепанные, мы долго не разговаривали. Я лежала, уткнувшись лбом в его плечо, волосы упали мне на лицо и наполовину закрыли глаза. Сначала от бессилия я не могла даже думать. Потом я решила, что ничего подобного повторять не следует. То, что произошло, уже не вернешь, но об этом надо забыть. Гийом получил от меня все, что может получить человек, который завтра уходит на фронт, и больше у меня нет причин жалеть его. Наши пути очень скоро разойдутся. И слава Богу.

Он поднялся, торопливо застегнулся. Потом взглянул на меня даже как-то виновато.

– Вы, может быть, думаете, что я… Я вовсе не за этим пришел сюда!

– Еще бы, – передразнила я его. – Еще бы не за этим! Мне стало ясно, что время шуток и легкого флирта прошло.

То, что случилось, – это уже серьезно, и я не хочу, чтобы Гийом привязался ко мне сильнее да еще вообразил невесть что. Кто знает, может, он станет хвастаться перед друзьями-офицерами – они ведь только об этом и говорят, а Гийом к тому же получил солидный повод для хвастовства: переспал с принцессой де ла Тремуйль. Нет, мне это совсем не нужно. Нашу связь пора заканчивать, и если он не захочет уйти, то уйду я. Да и кто для меня Гийом? В моей жизни он будет лишь случайным эпизодом, о котором надо забыть побыстрее.

Да. Забыть. Происшедшее ничуть меня не украшает. Конечно, это была разрядка после долгих месяцев напряжения. Но признаться в этом я могу только себе.

Бой часов привел меня в чувство. Я взглянула на циферблат: стрелки уже продвинулись к полудню.

– Боже мой! – воскликнула я, вскакивая. – Я чуть не прозевала!

Я торопливо завязывала подвязки, застегивала пуговицы лифа. Гийом растерянно помогал мне, ничего не понимая.

– Куда же вы идете? Я могу пойти с вами?

– А вы свободны?

– Я бы провел с вами целый день, мадам.

Я стояла перед маленьким зеркальцем, причесывая гребнем густые золотистые волосы. Брюн следил за мной как зачарованный. Его рука нежно погладила мою спину.

Я обернулась.

– Гийом, – сказала я строго, – сейчас мне надо спешить. И вы должны иметь в виду, что я больше совершенно не желаю ничего подобного.

– Чего? – спросил он с хмурым видом, отдергивая руку.

– Той глупости, которая только что произошла.

2

«Марсельеза» гремела повсюду. Батальоны вооруженных федератов, прибывших из южных провинций, наводнили город. Весь Париж трясло, как в лихорадке. Третье сословие, по обыкновению, собиралось в толпы и бранило «толстую свинью» – Людовика XVI. Это он довел страну до развала. Ему слишком много прощали. А он плевал на народ и слушался только своей фурии – Марии Антуанетты. Из-за этой подлой Австриячки Франция терпит на фронте поражение за поражением – она ведь выдала неприятелям все военные планы. Из-за нее войска коалиции подступили к самым границам и грозятся вторгнуться в страну. Из-за нее, в ее пользу нахальный и негодный пруссак герцог Брауншвейгский, главнокомандующий вражескими войсками, издал манифест, в котором угрожает стереть Париж с лица земли, если на короля Франции поднимется хоть чья-то рука. Из-за нее мерзавец герцог Йоркский видит себя на троне Франции. Она околдовала даже Лафайета, превратила его в изменника и довела до такого состояния, что он, ранее преданный патриот, теперь готов повернуть свою армию против Парижа, чтобы спасти монархию, и называет положение, в котором находится король, возмутительным и нестерпимым для всякого порядочного человека.

Но враги свободы еще не знают, с кем имеют дело. Народ всесилен. Он соберется снова, как собирался в июле и октябре 1789 года, и покажет, кто истинный хозяин во Франции. Он исполнит давно задуманное и сотрет в порошок монархию, установит республику, как советовал великий Руссо, а всех аристократов уничтожит. И все происки врагов будут бессильны. Во Франции восторжествуют свобода, равенство и братство. В противном случае Франция погибнет.

Только среди нынешних революционеров уже не было крупных буржуа, промышленников, банкиров и судостроителей, как три года назад. Все эти люди сидели дома и из окон с беспокойством созерцали все это брожение. Им всего было достаточно и так: новый порядок утверждался полным ходом, карманы наполнялись золотом, враги аристократы были разгромлены, а король как пешка сидел на троне – милый символ старой доброй Франции. Новые люди смутно предвидели, что нищая, своевольная, голодная и грубая толпа санкюлотов, покончив с аристократами, вполне может обратить свой гнев и против новых хозяев жизни.

К власти рвалась толпа. Франция скатывалась к охлократии. Государство, ослабленное и разоренное, как прогнивший плод, вот-вот должно было упасть в жадно расставленные руки сброда – тупого и безжалостного.

Гийом поддерживал меня под локоть, пока мы шли через Сент-Антуанское предместье к Новому мосту, и галантно оберегал меня от толкотни. Я была благодарна ему за заботу, но мысленно уже решила, что если это не наша последняя встреча, то, уж конечно, последняя прогулка.

Новый мост оставался самым беспокойным и злачным местом Парижа – настоящим раем для бродяг, мошенников и проституток. Торговля здесь шла бойко, так же бойко срезались у прохожих часы и кошельки. Чувствовался слабый запах свежескошенного сена. Но внизу, под Новым мостом, Сена была страшна, как смертный грех, завалена нечистотами, отходами и пищевыми помоями. На воде качались целые стаи яблочных огрызков. Гнили устрицы и рыбьи внутренности, распространяя отвратительный смрад. Монотонно звучала шарманка. Подозрительного вида монах продавал ладанки, утверждая, что они так же священны, как и те мощи, что находятся в Понтуазе и Сен-Жермене. Ладанки особым успехом не пользовались.

Я уже привыкла к такому Парижу – Парижу низших слоев. У скромной мадам Шантале, снимающей тесную квартирку, было достаточно времени, чтобы узнать его. Я чувствовала, что люблю Париж – грязный и сияющий, великолепный и нищий, люблю уличную толкотню и крики биндюжников, споры торговок, смех прачек у реки. Мне будет жаль уезжать отсюда. Разве Вена сможет заменить мне все это?

Брюн купил скромный букет желтых ноготков и протянул мне. Улыбаясь, я приколола цветы к груди, хотя и сознавала, что они не очень-то сочетаются с лавандовым оттенком моего платья.

– Гийом, вы отведете меня на площадь Карусель?

– Это что, к вашему дому?

– Да.

Он не знал, зачем мы туда идем, но пошел вместе со мной, ни о чем не спрашивая.

Площадь Карусель кишела вооруженными людьми – гвардейцами, волонтерами и марсельцами-федератами. Вместо того чтобы сразу отправиться на фронт, они создали под Парижем свой лагерь и болтались по городу с революционными речами. Тем временем еще в мае стало ясно, что армия небоеспособна, а генералы заявили о невозможности наступления. Еще весной французы в панике бежали при одном виде австрийцев и пруссаков. Еще 11 июля Собрание объявило: «Отечество в опасности». Федераты же грубо бранили толстого Луи, требовали его немедленного низложения и в спорах коротали свое безделье. Наибольший их гнев вызывало то, что король, самый большой мерзавец в мире, декретировав роспуск собственной королевской гвардии и таким образом лишив себя всякой защиты, вдруг впервые за целый год заупрямился и не пожелал санкционировать декрет Собрания о создании лагеря федератов под Парижем. Как? Он осмелился противоречить солдатам революции? Так свергнуть его за это! Всем ясно, что он ждет, пока в Париж вступят враги. Так пусть прежде проверит, крепко ли сидит у чего на плечах его собственная голова!

Я невольно поразилась нелепости этих обвинений. Подумать только, Людовик XVI ждет прихода войск коалиции! Как будто он и Мария Антуанетта не понимают, что, если Франция потерпит поражение, для королевской семьи будут возможны только два исхода: либо все они будут перебиты толпой, либо их насильно депортируют на юг страны.

– Куда именно вы завтра уезжаете? – спросила я Гийома, когда мы пробирались через толпу.

– В Суассон, согласно декрету Собрания. А оттуда – в Северную армию. Я получу место адъютанта генерала Дюмурье.

С жутким чувством в груди я прошла мимо гильотины. Я никак не могла привыкнуть к ее виду, хотя мне даже доводилось видеть здесь казни. Казнили пока редко. На гильотину отправляли иностранных шпионов, обнаруженных во Франции, и агентов аристократов из Кобленца.

Не без содрогания увидела я кованые кружева ограды моего дома… То есть моего бывшего дома. Особняк на площади Карусель вот уже полгода не принадлежал мне. Мой взгляд легко отмечал все, что изменилось в его облике. Окна почти везде выбиты, стены слегка облупились. Сад вокруг дома следовало бы основательно прополоть. Рядом с флоксами на клумбах свободно росли сорняки, чудесные розы были затоптаны многочисленной челядью буржуа, съехавшихся на аукцион. Торги еще не начинались. Лакеи устанавливали во дворе стулья для богатых покупателей, зеваки толпились на обочине в ожидании любопытного зрелища.

Что я могла испытывать при виде этого? Всю гамму чувств, возможных в моем положении, – гнев, ненависть, отчаяние – я испытала сполна и давно. Но и сейчас злые слезы выступили у меня на глазах. Ну не могла я смириться… Этот дом должен был принадлежать Жанно! А теперь в его выбитые окна с любопытством заглядывают буржуазки, пытаясь рассмотреть обстановку в доме!

Я отвернулась, пытаясь увидеть Брике. Мальчишка должен был ждать меня тут, во дворе. За последние месяцы мы с ним стали просто неразлучны. Ловкий и весьма неглупый, он мог быть незаменимым помощником.

– Зачем вам все это видеть? – спросил Гийом.

– Просто так, – ответила я почти резко.

Просто мне надо было знать, с кем я сведу счеты в будущем!

Кареты прибывали одна за другой. Появлялись банкиры, спекулянты, мошенники. Я узнала среди них Никола Паншо, моего бывшего кредитора, – толстяка и жадного скрягу, которого я вспоминала очень нехорошо.

Я, озираясь, наконец-то заметила Брике. Сорванец сидел на ограде, обхватив прутья решетки босыми грязными ногами, и корчил чудовищные гримасы юным буржуазкам. Я быстро сказала несколько слов Гийому и поспешно подошла к мальчишке. Он спрыгнул вниз и сплюнул.

– Ну? – спросила я.

Он переминался с ноги на ногу.

– Да все в порядке, ваше сиятельство. Заставы нынче свободны, я узнал. Паспорта и пропуск гвардейцы не требуют. Сейчас из Парижа уехать – проще простого.

Я протянула ему несколько су.

– Что, совершенно никакой опасности?

– Иногда появляются пьяные федераты. Да ведь они только скандалят и все.

– Брике, через пять дней я уезжаю. А что думаешь делать ты?

– Поеду с вами, – не задумываясь, заявил он. – Возьмите меня! Скоро зима, а в Париже службы нигде не найти. Мне негде будет жить и…

Не договорив, он мотнул головой и, внезапно подпрыгнув, указал пальцем на ворота:

– Вот это да! Какая карета!

Я посмотрела туда же и сразу поняла, о чем он говорит. Во двор въезжала карета Клавьера – та самая, розового дерева, отделанная золотом и запряженная шестеркой серых в яблоках коней. Да еще кучер и два форейтора…

– Ах, Боже мой, – прошептала я через силу.

Он вышел из кареты – как всегда элегантный, надменный и уверенный в себе. Красивое высокомерное лицо искривилось презрительной усмешкой. Одежда его была безупречна: белоснежная рубашка из тонкого батиста, на груди безукоризненно повязан модный муслиновый галстук цвета чайной розы, на галстуке сияла бриллиантовая булавка, темно-вишневый камзол с золотым шитьем не скрывал сильных широких плеч. На голове – шляпа с ослепительным плюмажем…

Ненависть в который раз с умопомрачительной силой всколыхнулась во мне, когда я вспомнила слова Дантона: «Клавьер положил глаз на ваш дом, а то, что ему приглянулось, от него не уходит». Он купит мой отель! Мой дом перейдет в руки этого мерзавца! Ярость охватила меня, я мучительно сжала зубы, чтобы сдержаться и не крикнуть банкиру что-нибудь оскорбительное.

Вторым пассажиром этой великолепной кареты был некий Уврар, армейский поставщик, коротконогий и приземистый. Этот достойный гражданин прославился тем, что поставлял в армию сапоги на картонной подошве, ружья, которые не стреляли, и военную форму, шитую гнилыми нитками. Уврар следовал за Клавьером с самым подобострастным видом, наверняка стараясь перенять опыт более крупного мошенника.

Гийом помог мне пробраться ближе к крыльцу, но так, чтобы я была вне поля зрения Клавьера. Я прислушалась. Судебный исполнитель зачитывал бумаги, в которых содержались все сведения о доме, вплоть до того, из чего сложен его фундамент. Судейского мало кто слушал. Наметанный глаз буржуа давно уже составил точное представление о стоимости особняка, накинул небольшую сумму на престиж владения им и выдал четкие цифры: минимум и предельный максимум. Буржуа хорошо знали ценность денег и возможности своих кошельков.

Клавьер галантно присел возле дамы в розовом платье и поцеловал ей руку. Дама была привлекательна. Не первой молодости, но сочная, свежая, румяная, со вкусом одетая, с необыкновенно умным лицом, она была так обаятельна, что даже вздернутый нос и далеко не идеальные черты лица озарялись мягкой прелестью. Кто это? Любовница Клавьера? Я тут же спросила об этом Гийома.

– Нет, она не в его вкусе, – сказал он с видом знатока. – Это знаменитая мадам Ролан, супруга бывшего министра, старого Ролана. А что, вам нравится этот красавчик Клавьер?

Ревность Гийома позабавила меня.

– Мой друг, если вас это успокоит, я могу сказать вам, что этого красавчика я ненавижу. Меня просто тошнит от него.

Судейский громко затряс колокольчиком, призывая собравшихся успокоиться.

– Дом оценен в четыреста тысяч ливров, такова начальная цена, – объявил он. – Особняк продается вместе с обстановкой, выторгованная сумма перейдет в собственность государства. Четыреста тысяч, граждане. Кто больше?

Я переживала скверные минуты, глядя, как шепчутся и советуются осмотрительные буржуа.

– Дом почти новый, мебель изготовлена немецкими мастерами…

– Пятьсот, – скучным голосом сказал банкир Паншо.

– Пятьсот с половиной.

– Шестьсот тысяч, – снова сказал Паншо.

– Шестьсот с половиной!

На этом торг застопорился. Судейский приказал вынести из дома дорогой кофейный сервиз и картины.

– Граждане, этот сервиз изготовлен самим Аркле де Монтами, к нему прикасались руки знаменитого графа де Лораге. Это почти реликвия, граждане. А картины – вы только взгляните на них! Это чудо искусства. Одна из них написана учеником великого Ватто, другая принадлежит кисти самого Фрагонара. Они восхитительны… И все это может стать вашим, граждане, подумайте над этим!

Боже, как мне хотелось плюнуть ему в лицо. Эти торги были, наверно, хуже, чем аукционы на восточных невольничьих рынках. Украли чужую собственность, оставили почти нищими моих детей, а теперь еще смеют расхваливать украденное, выставляют его напоказ! Все эти вещи были мне до боли дороги. Не потому, что много стоили, а потому, что я свыклась с ними, они стали частью моей жизни, с ними было связано множество милых воспоминании. Я уже раскаивалась, что пришла сюда, но в то же время понимала, что, оставшись дома, терзалась бы еще больше.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю